| CIKUTA | Дата: ПЯТНИЦА, СЕГОДНЯ, 13:30 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6780
Статус: OFFLINE
| «Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое.»
https://www.hiperinfo.ru/
«Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое»
Молитва как сгусток цивилизации
Эти слова — не просто начало молитвы. Это один из самых плотных по смыслу текстов в истории человечества: в нескольких фразах запечатлены отношения человека и Бога, этика и эстетика, психология и онтология, политическое и личное. Тертуллиан назвал молитву Господню «сокращением всего Евангелия» — и в этом сокращении, как в семени, заложено всё.
Ниже — развёрнутый анализ стиха Мф. 6:9 по содержанию, форме, истории толкований, этике, психологии, эстетике и литературным отражениям.
I. Содержание и форма
Обращение: «Отче наш»
Греческий оригинал: Πάτερ ἡμῶν ὁ ἐν τοῖς οὐρανοῖς — «Отче наш, Который на небесах». Слово «сущий» в Синодальном переводе добавлено по смыслу; славянский перевод точнее: «Иже еси на небесех».
Арамейское авва (ʾabbā) — бытовое семейное обращение к отцу, не торжественное, а интимное. Митрополит Иларион (Алфеев) отмечает: именно с этого слова Иисус, вероятнее всего, начал молитву, и именно оно шокировало слушателей — потому что вкладывало в имя «Отец» совершенно новое содержание. Не Бог-Владыка, не Бог-Творец, а Бог, к которому можно обратиться как к родителю.
Ключевое: не «Отче мой», а «Отче наш». Иоанн Златоуст подчёркивает: «Учитель мира и Наставник единства прежде всего не хотел, чтобы молитва была совершаема врозь и частно, так, чтобы молящийся молился только за себя». Слово «наш» разрушает одиночество молящегося, включает его в общину, делает братом каждого. Киприан Карфагенский добавляет: произносящий «Отче наш» уже должен быть «возрождён» — это молитва не для профанов, а для тех, кто прошёл через крещение и усыновление.
Указание: «сущий на небесах»
Это не географическое указание — Бог не «находится» на небе. Златоуст: «Не потому, чтобы Бог находился только на небесах, но чтобы нас, пресмыкающихся по земле, расположить к стремлению на небеса». Слово «небеса» здесь — символ трансцендентности, отечества, дома. Митрополит Вениамин (Федченков) пишет: слова «сущий на небесах» отрешают молящегося «от всего земного и возносят ум и сердце в мир горний».
Первое прошение: «да святится имя Твое»
Это не просьба сделать Бога святее — Его имя свято всегда. Это молитва о том, чтобы Божия святость прославлялась в жизни людей. Максим Исповедник формулирует с предельной точностью: «Святим мы имя небесного Отца своего по благодати, когда умерщвляем привязанную к материи похоть и очищаемся от тлетворных страстей». То есть «да святится» — не пассивное ожидание, а призыв к собственному деланию: стань таким, чтобы через тебя прославилось имя Божие.
Форма
Молитва построена по принципу зеркальной симметрии: первые три прошения — о Боге («Твоё имя», «Твоё Царство», «Твоя воля»), следующие — о человеке («хлеб», «прощение», «искушение», «лукавый»). Две половины называют «божественной» (как на небе) и «человеческой» (и на земле). Текст ритмически организован, лексически сжат и семантически насыщен до предела — каждое слово несёт несколько слоёв смысла.
II. Причины и следствия
Почему именно так?
Причина обращения «Отче» — в усыновлении через Христа. Как пишет апостол Павел: «Вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, которым взываем: „Авва, Отче!"» (Рим. 8:15). Дерзновение назвать Бога Отцом — не природное право, а дар благодати.
Причина «наш», а не «мой» — в самом характере христианства как религии соборной, общинной. Киприан Карфагенский: «У нас всенародная и общая молитва, и когда мы молимся, то молимся не за одного кого-либо, но за весь народ, потому что мы — весь народ — составляем одно».
Причина первого прошения — именно «да святится», а не «дай мне» — в иерархии ценностей. Владимир Соловьёв объясняет: «Настоящая цель этой молитвы в том, чтобы Бог был всё во всём. Эта цель прямо выражается в первых трёх прошениях». Остальные прошения — лишь «средства или условия для осуществления той высшей цели».
Следствия
Для личности: произнося «Отче наш», человек осознаёт себя не одиноким атомом, а сыном Божиим и братом всех людей. Это меняет самоидентификацию.
Для общины: слово «наш» создаёт братство, уравнивает царя и нищего, мудреца и невежду — перед Отцом все равны.
Для этики: «да святится имя Твое» возлагает ответственность — твоя жизнь либо прославляет, либо хулит имя Божие среди людей. Как писал Златоуст: «Как чрез меня хулится Бог, так чрез меня Он и святится».
Для психологии: молитва перестраивает интенции — от эгоцентрических к теоцентрическим (см. ниже, раздел о психологии).
III. История интерпретаций и отцы Церкви
Ранние толкования (II–III века)
Тертуллиан (ок. 160–220) — первый известный толкователь. Он выделил в молитве три составляющих: слово, которым она изрекается; дух, которым она сильна; премудрость, которая из неё источается. Молитва «объемлет всё учение Господа».
Киприан Карфагенский (ок. 200–258) написал трактат «О молитве Господней». Для него «Отче наш» — «краткий перечень небесного учения». Он акцентирует общинный характер молитвы и связь с крещением: «Человек новый, возрождённый и восстановленный своим Богом, по Его благодати, прежде всего говорит: „Отче", потому что соделался уже сыном Его». Он же подчёркивает антииудейскую полемическую ноту: христиане обрели Отца, Который «перестал быть отцом иудеев, оставивших Его».
Ориген (ок. 185–254) первым начал детальный разбор разночтений между версиями Матфея и Луки. Он же отметил, что в Ветхом Завете не было доступно подобное дерзновенное обращение к Богу.
Золотой век толкований (IV–V века)
Иоанн Златоуст (ок. 347–407) — самое известное толкование. Ключевые тезисы:
«Отче наш» учит братолюбию и отвержению эгоизма.
«Сущий на небесах» — чтобы «взять крылья веры и, возлетев выше воздуха, стремиться к Отцу».
«Да святится имя Твое» — значит: «делай нас святыми, чтобы прославлялось имя Твоё, ибо как чрез меня хулится Бог, так чрез меня Он и святится».
Молитву «Отче наш» повелено произносить и совершенным (чтобы не отпасть), и грешным (чтобы «со стыдом, называя Отцем Того, Которого часто оскорбляли, осудили бы себя и пришли в раскаяние»).
Кирилл Иерусалимский (ок. 313–387) в пятом тайноводственном слове подчёркивает: «Позволить людям называть Бога Отцом может только сам Бог. Он даровал это право людям, сделав их сынами Божиими».
Григорий Нисский (ок. 335–394) обращает внимание на нравственную высоту, требуемую для произнесения «Отче»: «Неестественно благому по сущности стать отцом злого по делам, святому — отцом оскверненного, чистому — отцом опозоривших себя страстями». Произнесение слова «Отче» — уже нравственный акт, требующий чистоты жизни.
Блаженный Августин (354–430) в проповедях 56–58 на Нагорную проповедь даёт «образец желаний» (forma desideriorum): «Ты просишь, чтобы святилось имя Божие, которое свято. Зачем же ты просишь, если оно и так свято?.. Ты просишь, чтобы то, что само в себе вечно свято, святилось в тебе». Августин последовательно связывает каждое прошение с практической нравственностью.
Позже
Максим Исповедник (ок. 580–662) в «Толковании на молитву Господню» раскрывает, что слова молитвы «являют нам Отца, Имя Отца и Царство Его, чтобы мы с самого начала научились чтить единую Троицу». Имя Бога Отца, «пребывающее сущностным образом, есть Единородный Сын» — это богословское отождествление Имени с Лицом Сына.
Феофан Затворник (1815–1894) собрал святоотеческое толкование в едином труде, систематизировав мысль отцов.
Николай Сербский (1881–1956) формулирует с поэтической силой: «Если я зову Тебя: „Владыко" — я в страхе падаю ниц... Если я скажу: „Творец" — я отдаляюсь от Тебя... Но если я прошепчу: „Отец" — место страха займет любовь, земля как бы станет ближе к небу, и я пойду гулять с Тобой, как с другом».
IV. Этика: авторитет, нравственная жизнь, спасение от соблазнов
Античная этика: предчувствие
Сократ (469–399 до н. э.) впервые сделал этику не внешним предписанием, а внутренним поиском: «Неизведанная жизнь не стоит того, чтобы жить». «Отче наш» в этом контексте — ответ на этот поиск: знание о благе здесь становится не отвлечённым умствованием, а живым отношением к Отцу.
Платон (428/427–348/347 до н. э.) в «Государстве» строит этику на Идее Блага, которая превосходит бытие и познание. Молитва «да святится имя Твое» — осуществление платоновского стремления к высшему благу, но не через абстрактную диалектику, а через личное обращение. Платоновский эрос (жажда блага и красоты) в молитве преображается в сыновнюю любовь.
Аристотель (384–322 до н. э.) в «Никомаховой этике» определяет высшее благо как эвдемонию — деятельность души по добродетели. «Отче наш» переводит эвдемонию из индивидуального счастья в общинное: «наш» делает блаженство соборным. Аристотелевская фронesis (практическая мудрость) находит в молитве ориентир: сначала — о Боге, потом — о себе.
Теофраст (371–287 до н. э.), ученик Аристотеля, в «Характерах» описывал пороки как социальные типы. «Отче наш» даёт antidotum: «да святится» требует очищения от лицемерия, суетности, пустословия — характеров, которые Теофраст описал с такой точностью.
Христианская этика: любовь как основание
Молитва Господня — не свод правил, а изменение воли. Августин называет её «образцом желаний»: она не столько просит, сколько перестраивает сами желания молящегося.
Эрих Фромм (1900–1980) в «Человеке для себя» различает авторитарную и гуманистическую этику. Авторитарная: авторитет диктует, что есть благо. Гуманистическая: человек сам — «создатель и исполнитель норм». В перспективе Фромма «Отче наш» — парадокс: оно исходит от высшего Авторитета, но этот Авторитет не диктует, а усыновляет. Обращение «Отче» — не подчинение, а отношение любви. Фромм же различает рациональный и иррациональный авторитет: рациональный основан на компетентности и не требует преклонения. Бог «Отче наш» — предельный рациональный авторитет: Он не подавляет, а даёт сыновство.
Между тем Фромм приводит хасидскую притчу о Сусии, который просил у Бога «благоговейного страха», как у ангелов, — и получил его, но в ужасе спрятался под кроватью и взмолился: «Господи, позволь мне снова любить тебя, как Сусия любил». «Да святится имя Твое» — не о страхе, а о любви, которая сама по себе производит святость.
Иван Александрович Ильин (1883–1954) настаивает: «Сначала — быть, потом — действовать и лишь затем из осуществлённого бытия — философствовать». Молитва «Отче наш» начинается с «бытия» — с усыновления, с признания Отца. Ильин же подчёркивает, что зло начинается в «душевно-духовном мире» человека, а не во внешних обстоятельствах. «Да святится имя Твое» — именно о внутреннем очищении, без которого внешнее делание лишено смысла.
Полемика Бердяева и Ильина о сопротивлении злу силой — глубоко связана с толкованием молитвы. Бердяев считал, что только Церковь может побеждать зло, а не государство. Ильин же — что физическое пресечение зла может быть «прямо религиозною обязанностью». Молитва «и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого» — с одной стороны, взывает к Божией защите, с другой — не снимает с человека ответственности за борьбу.
Спасение от соблазнов
«Да святится имя Твое» — первое прошение — направлено против главного соблазна: подмены Бога чем-то иным. Григорий Нисский предупреждает: произносящий «Отче» с нечистой совестью оскорбляет Бога. Соблазн — не всегда внешний; часто он — в самом произнесении святых слов без святости жизни. Как говорит Феофилакт Болгарский: «Мы люди слабые, посему не должны подвергать себя искушениям; но если впали во искушение, то должны молиться, чтоб оно не поглотило нас».
V. Психология: интенции, архетипы, типологии
Карл Густав Юнг (1875–1961)
Юнг показал, что образ отца — один из фундаментальных архетипов коллективного бессознательного. «За всяким, кто однажды стал кому-нибудь отцом, незримо стоит вечный образ Отца». Обращение «Отче наш» активизирует этот архетип, но в отличие от проекций на земного отца (которые всегда искажены личным опытом), оно направляет интенцию к архетипу Отца в его чистом виде — к трансцендентному источнику. Юнг подчёркивал: отец как «информирующий дух», «персонифицированный двойник Бога-Отца».
Индивидуация — процесс интеграции сознательного и бессознательного — в перспективе молитвы приобретает религиозное измерение. «Отче наш» не растворяет личность в коллективном (опасность, которую Юнг видел в восточных мистических практиках), а даёт ей опору: сын Отца Небесного — личность, укоренённая в трансцендентном.
История, рассказанная о Юнге: пациенту с депрессией Юнг посоветовал проводить время в полном одиночестве — не с книгами, не с музыкой, а с самим собой. Пациент ужаснулся: «Но хуже компанию вряд ли придумаешь!» Юнг ответил: «И всё же вы остаётесь тем самым "я", которое навязывает себя остальные четырнадцать часов». «Отче наш» — путь в это одиночество, где человек встречает не только себя, но и Отца.
Эрих Фромм: авторитет и свобода
Для Фромма молитва «Отче наш» — пример того, как рациональный авторитет не подавляет, а освобождает. Бог как Отец — не диктатор, а источник усыновления. Человек не «подчиняется», а «усыновляется» — и в этом усыновлении обретает свободу. Это согласуется с апостолом Павлом: «Вы не приняли духа рабства, но Духа усыновления» (Рим. 8:15).
Фридрих Ницше (1844–1900)
Ницше видел в христианской морали «мораль стадных животных», подавляющую волю к власти и творческое начало. «Христианская вера есть с самого начала жертвоприношение: принесение в жертву всей свободы, всей гордости, всей самоуверенности духа». Он называл христианство «лицемерным вероучением» и утверждал, что «ни мораль, ни религия не соприкасаются в христианстве ни с какой точкой действительности».
Однако в «Отче наш» есть то, что Ницше, возможно, не разглядел: не подавление воли, а её переориентация. «Да святится имя Твое» — не отказ от воли, а направление её к высшему. Ницшеанский сверхчеловек стоит «по ту сторону добра и зла» — но «Отче наш» указывает, что по ту сторону — не пустота, а Отец.
Парадокс Ницше в том, что, отрицая христианскую мораль, он сам остаётся «последним плодом на древе христианской морали»: его критика морали сама нравственна. Как заметил Достоевский устами Ивана Карамазова: «Если Бога нет, то всё дозволено». «Отче наш» — ответ на этот вызов: Бог есть, и потому не всё дозволено — но и не всё запрещено: дозволено сыновство.
Типология убеждений: Павлов, Айзенк
И. П. Павлов различал типы высшей нервной деятельности по силе/слабости, уравновешенности и подвижности нервных процессов. В этой типологии молитва «Отче наш» — текст, который может по-разному воздействовать на разные типы:
Сильный, уравновешенный тип: молитва как естественное выражение уверенности в Отце.
Слабый тип: молитва как опора, защита от тревоги, объект привязанности.
Безудержный тип: опасность экзальтации, эмоционального перегруза — здесь важна сдержанность формы.
Г. Айзенк, опираясь на Павлова, различал экстраверсию/интроверсию и нейротизм/стабильность. Для экстраверта «наш» — естественное включение в общину; для интроверта — вызов, требующий выйти из себя. Для высоконейротичного человека «Отче наш» — способ снижения тревоги (см. ниже нейробиологические данные). Для стабильного — способ углубления, а не успокоения.
Нейропсихология молитвы
Современные исследования показывают: размеренное чтение «Отче наш» (около 6 вдохов в минуту) активирует парасимпатическую нервную систему, снижает уровень кортизола, ослабляет активность сети пассивного режима (DMN), ответственной за руминации. Клинический случай: клиентка с генерализованной тревогой (26 баллов по шкале Бека) после 4 недель осмысленного чтения молитвы снизила тревогу до 14 баллов. Важно: эффект достигается не механическим повторением, а «проживанием» текста.
Феноменология молитвы
В. С. Соловьёв (1853–1900) в «Духовных основах жизни» даёт, возможно, самое глубокое философское толкование молитвы. Он пишет: «Ощутив Его действительно Отцом в том движении новой жизни, которую мы имеем от Него, мы воистину веруем в Него, веруем, что в Нём всё добро и весь свет, и вся жизнь». Молитва для Соловьёва — не информирование Бога, а синергия, соработа: «Каждое из её прошений, с верой произносимое, содержит в себе и начало своего исполнения. Когда мы с верою говорим: „Да святится имя Твоё", имя Божие святится в нас».
Это согласуется с феноменологическим анализом молитвы: она не имеет «денотата» в семиотическом смысле, не передаёт информацию адресату, но «изменяет интенции самого говорящего в процессе произнесения». Молитва — не перформатив (автоматическое заклинание), а «арена встречи Божественных и человеческих энергий».
VI. Эстетика: имя, слово, форма
«В начале было Слово»
Евангелие от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). «Отче наш» — молитва, произнесённая Словом, то есть Самим Христом. В православной традиции имя Божие не отделимо от энергии сущности Божией.
Алексей Фёдорович Лосев (1893–1988) в «Философии имени» формулирует: «Имя Божие есть неприступный и бесконечный Свет существа Божия, явленный в конечном существе мира и человека». И далее: «Имя Божие, как энергия сущности Божией, неотделимо от самой сущности и потому есть сам Бог». «Да святится имя Твое» в перспективе Лосева — не метафора, а онтологическое действие: имя Божие, произносимое с верой, есть присутствие Бога.
Лосев же пишет, что имя — «арена встречи Бога и человека». Произносимое имя Божие «двуприродно»: оно участвует и в Божественной энергии, и в человеческом усилии. Человек — «сосуд имени Божия».
Эстетика молитвы
«Отче наш» эстетически совершенно: краткость формы при максимальной плотности содержания; ритмическая симметрия; движение от transcendentного к имманентному; от «Твоё» к «наш»; от неба к земле. Это та эстетика, о которой Лосев писал как о «выражении внутренней жизни предмета» — здесь «предмет» есть Бог, а «выражение» — молитва.
Т. С. Элиот (1888–1965), обратившийся в англиканство в 1927, в поэме «Пепельная среда» (1930) выражает ту же структуру: движение от пустоты к вере, от сомнения к преданию себя Богу. Его «крик» — молитва, рождающаяся из страдания. В «Четырёх квартетах» — «точка пересечения вечного с временем» — образ, близкий к логике «Отче наш», где небо и земля встречаются в молитве.
VII. Литературные отражения
Пушкин
Стихотворение «Отче наш» (приписывается Пушкину, хотя авторство оспаривается):
«Я слышал — в келии простой Старик молитвою чудесной Молился тихо предо мной: „Отец людей, Отец Небесный! Да имя вечное Твоё Святится нашими сердцами..."»
Стихотворение вводит молитву через свидетеля: поэт не молится сам, но видит молящегося — и «сердце чаяло отрады». Это эстетический ключ: молитва действенна не только для молящегося, но и для свидетеля. Свет лампады, мерцающий впотьмах, — образ того, как святость имени просвечивает сквозь тьму.
Лермонтов
«Молитва» (1839):
«В минуту жизни трудную, Теснится ль в сердце грусть, Одну молитву чудную Твержу я наизусть. Есть сила благодатная В созвучьи слов живых, И дышит непонятная, Святая прелесть в них»
Лермонтов не называет молитву — но «созвучье слов живых» и «сила благодатная» — прямое описание того, что в «Отче наш» называют «да святится имя Твое». Поэт переживает молитву эстетически: «святая прелесть» — эстетический опыт, через который приходит «и верится, и плачется, и так легко, легко».
Достоевский
В «Братьях Карамазовых» старец Зосима наставляет Алёшу: молитва — путь к Отцу, но путь трудный, через кризис. Сцена тления тела Зосимы — испытание веры Алёши: праведник позорен, и «сердце чаяло отрады» (как у Пушкина), но отрады нет. Достоевский показывает: «да святится имя Твое» может звучать как насмешка, когда святость кажется опозоренной. И всё-таки — Алёша выходит из монастыря и падает на землю, целуя её, как бы отвечая: имя святится не в комфортной святости, а в преодолении соблазна.
Иван Карамазов бросает вызов: «Не Бога я не принимаю, а мира Его не принимаю». «Отче наш» — ответ на этот бунт: мир принимается не через оправдание страдания, а через усыновление Отцу.
Гёте
В «Фаусте» — сцена, где герой на грани самоубийства слышит колокольный звон и хор «Христос воскресе!». Фауст отстраняет чашу с ядом: «Звучите там, где нежные сердца. Я слышу весть, но с верой я в разлуке». Молитва — точка, где вера и неверие встречаются. Гёте не даёт Фаусту произнести «Отче наш» — но даёт ему услышать зов, который останавливает смерть. Молитва как эстетический объект у Гёте — сила, действующая даже через невериющую душу.
Шекспир
В «Гамлете» — Клавдий пытается молиться: «О моя преступная кровь!..» — но не может произнести «да святится имя Твое», потому что имя не может святиться через нераскаянное сердце. Молитва как критерий подлинности — тема шекспировская. «Слова летят, чувства на земле» — это反-«Отче наш», где слова и чувства едины.
Т. С. Элиот
В «Пепельной среде» Элиот пишет: «Позволь моему крику дойти до Тебя» — прямая отсылка к молитве Anima Christi. Элиот переживает молитву не как торжество, а как мучительное движение сквозь сомнение. Его христианство — не успокоение, а «более трудный путь». Это созвучно святоотеческому пониманию: «Отче наш» — не tranquilizer, а призыв к борьбе.
Гейне
Генрих Гейне — иронист, но в «Северном море» и поздних стихах проступает тоска по Absolut, которую он облекает в иронию. «Отче наш» в его перспективе — текст, который ирония не может разрушить, потому что его простота сильнее любого остроумия.
VIII. Афоризмы и изречения
Станислав Ежи Лец: «Задумываясь над тем, что во вселенной никто не знает о нашем существовании, не забудь, что мы-то о нём знаем». «Отче наш» — ответ: есть Тот, Кто знает.
Франсуа де Ларошфуко: «Мы все достаточно сильны, чтобы вынести чужое несчастье». «Отче наш» добавляет: но не все достаточно сильны, чтобы вынести своё — потому «хлеб наш насущный даждь нам днесь».
Ларошфуко: «Часто мы притворяемся, что любим других, чтобы они нас любили». «Отче наш» — «Отче наш»: мы не притворяемся, что любим, мы просим имя Божие святилось — и в этом просителе есть больше любви, чем во всех декларациях.
Лец: «Чтобы дойти до сути, нужно заглянуть в корень». Корень молитвы — «Отче».
IX. Синтез: молитва как путь истинный
«Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое» — это не текст, а акт усыновления, совершаемый в слове. В нём:
Содержание: Бог признаётся Отцом (не Владыкой, не Творцом, а Отцом); «наш» создаёт братство; «да святится» возлагает ответственность.
Форма: зеркальная симметрия, ритмическая сжатость, предельная семантическая плотность.
Цель: не получить, а стать — стать таким, чтобы имя Божие святится через твою жизнь.
Средства: усыновление (благодать), община («наш»), слова-прошения как перестройка интенций.
Причина: любовь Отца, давшего право называть Его Отцом.
Следствие: изменение воли, характера, жизни — от эгоцентризма к теоцентризму, от страха к любви, от одиночества к братству.
История: от Тертуллиана и Киприана до Златоуста, Августина, Максима Исповедника, Соловьёва, Лосева — единая линия: молитва как онтологическое действие, а не риторическое упражнение.
Этика: не свод правил, а «образец желаний» (Августин), источник нравственной жизни.
Психология: активация архетипа Отца (Юнг), перестройка интенций (феноменология), снижение тревоги (нейробиология), формирование социального характера (Фромм).
Эстетика: имя как «арена встречи Бога и человека» (Лосев), молитва как совершенная форма, в которой содержание и форма нераздельны.
Протоиерей Алексий Уминский говорит прямо: «Пока ты для себя вопрос своего сыновства или дочерности не определил, читать молитву "Отче наш" бесполезно». Это — «путь истинный» в чистом виде: не ритуал, не формула, а решение быть сыном. И когда решение принято — «да святится имя Твое» становится не просьбой, а фактом: имя святится в твоей жизни.
Ницше спросил: «Что делать, когда Бога нет?» «Отче наш» отвечает: этот вопрос не стоит — потому что Отче есть. Не Владыка, не Судья, не абстрактная Идея Блага, а — Отец. И в этом слове — вся этика, вся психология, вся эстетика и вся надежда человечества.
https://www.hiperinfo.ru/
CIKUTA
|
| |
|
|
