| CIKUTA | Дата: ПЯТНИЦА, СЕГОДНЯ, 11:38 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6780
Статус: OFFLINE
| «А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны, не уподобляйтесь им, ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него.»
https://www.hiperinfo.ru/
«А молясь, не говорите лишнего…»
Развёрнутый анализ стиха Мф. 6:7–8
I. Содержание и форма
Текст и его контекст
Стих Мф. 6:7–8 входит в ядро Нагорной проповеди — главу, где Христос говорит о трёх столпах благочестия: милостыне, молитве и посте. Сразу за осуждением лицемерной молитвы «напоказ» (Мф. 6:5–6) следует осуждение молитвы многословной. И сразу после — Господня молитва «Отче наш» (Мф. 6:9–13), данная как образец немногословности: семь кратких прошений, ни одного лишнего слова.
Греческий оригинал использует редкий глагол βατταλογέω («батталогео»), который больше не встречается во всём Новом Завете. Это звукоподражательное слово, близкое к «бормотать», «бубнить», «тараторить». Синодальный перевод «не говорите лишнего» смягчает и затемняет конкретику: речь не просто о количестве слов, а о бессмысленном, механическом их нагромождении. Рядом стоит существительное πουλογία («полилогия» — «многословие»), и через союз γάρ («ибо») создаётся логическая связка: язычники именно полагаются на многословие как средство воздействия на божество.
Структура стиха
Стих строится как хиазм — перекрёстная конструкция:
Запрет: «не говорите лишнего, как язычники»
Объяснение поведения язычников: «ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны»
Указание на ложную психологию: «не уподобляйтесь им»
Основание: «знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения»
Центр тяжести — в последней части. Весь стих движется от негативной заповеди к позитивному откровению: Бог уже знает. Молитва нужна не для информирования Бога, а для установления отношений.
II. Цель и средства
Цель Христа
Христос преследует двойную цель. Во-первых, освободить молитву от языческого магизма — представления, что Бога можно заставить или убедить словесной массой. В языческом мире молитва часто была заклинанием: чем длиннее формула, тем больше «заслуга» перед божеством, тем выше шанс быть услышанным. Христианская молитва в корне иная: это обращение не к безразличному или враждебному божеству, а к Отцу, который знает нужду прежде прошения.
Во-вторых, направить молитву к её истинному содержанию. Св. Иоанн Златоуст уточняет: под «многословием» Господь разумеет «пусторечие, например, когда у Бога просим власти, славы, богатства, словом, всего, что бесполезно для нас». «Лишнее» — это просьбы о скоропреходящем, о земных благах, о том, что «подобно речным водам, притекает и утекает». Стихи 31–33 той же главы подтверждают: «всего этого ищут язычники… Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам».
Средства
Средство, указанное Христом, — немногословная молитва, исполненная доверия. Нагорная проповедь не запрещает долгую молитву: Сам Христос «проводил в молитве целые ночи». Блаженный Августин точно различает: «Многословить значит в молитве о необходимом деле употреблять излишние слова. Но молиться долго значит в продолжительном благочестивом возбуждении сердца стучаться к Тому, Кому мы молимся. Ведь сей труд больше состоит в стенаниях, чем в словах, и больше в слезах, чем в речах». Запрещается не продолжительность, а пустота — когда слова заменяют отсутствие чувства, когда молитва становится перечислением бытовых нужд, а не предстоянием перед Богом.
Протоиерей Александр Шаргунов формулирует так: «Наша молитва должна быть простым, исполненным доверия обращением к Отцу, Который заранее знает нашу нужду и ждет от Своих чад проявления ответной любви к Нему».
III. Причины и следствия
Причины
Почему язычники молились многословно? Митрополит Иларион (Алфеев) указывает на языческую практику: жрецы Ваала «призывали имени Ваала… и скакали у жертвенника… и прорезывали себя… но не было ни голоса, ни ответа» (3 Цар. 18:26–29). В языческом сознании божество нуждалось в информировании и умилостивлении — его нужно было убедить, растрогать, заставить слушать. Многословие — симптом отношения к Богу как к далёкому, неведающему, равнодушному существу, которое нужно «достучать».
Дополнительная причина — магическое мышление: представление, что формула сама по себе имеет силу, независимо от внутренней расположенности молящегося. Молитва как заклинание — это молитва без сердца. В таком контексте глагол βατταλογέω получает дополнительный оттенок: «бубнить» заклинание, не вникая в слова, — как мантра, механически повторяемая тысячи раз.
Следствия
Следствие первое: молитва, лишённая содержания, превращается в самоцель. Молящийся «гордится сам собою». Многословие становится поводом для самолюбования — я молюсь дольше других, значит, я праведнее.
Следствие второе: молитва, обращённая к «далёкому» богу, не устанавливает отношений. Это не диалог, а монолог в пустоту. В отличие от этого, христианская молитва — «установление истинных отношений с Богом».
Следствие третье: ложное понимание молитвы ведёт к ложным прошениям. Просить о власти, богатстве, «победы над врагами» — значит молитву превратить в инструмент эгоизма. Блаженный Феофилакт пишет: «Многоглаголание есть пустословие, когда, например, молимся о чём-либо земном — о власти, славе, богатстве. Итак, ты не будь пустословом и проси того, что достойно Господа Бога».
Следствие четвёртое — парадоксальное: если Бог и так знает, зачем молиться? Этот вопрос задавали ещё в древности: «По поводу этого места возникла некоторая ересь, даже погибельное учение философов, которые говорят: "Если Бог знает, о чём мы будем молиться, прежде чем мы будем просить у Него, то напрасно мы обращаемся к знающему"». Ответ отцов Церкви: «Мы являемся не повествователями [о своих нуждах перед Богом], а просителями. Ведь одно дело сообщать незнающему, а иное дело просить того, кто знает. В первом заключается указание, во втором — смиренная покорность».
IV. История интерпретаций и отцы Церкви
Св. Иоанн Златоуст (ок. 347–407)
Златоуст — главный толкователь этого стиха в восточной традиции. Он подчёркивает, что Христос «осмеивает» язычников, сравнивая с ними слушателей, «чтобы примером низких людей устыдить» их. Запрет касается не долгой молитвы как таковой, а молитвы, составленной «из многочисленных стихов», где слова заменяют суть. Златоуст напоминает, что Сам Христос притчей о вдовице и о друге, просящем ночью, «не иное что заповедал, как то, что все непрестанно должны молиться» — но «просто открывать Ему наши прошения».
Блаженный Августин (354–430)
Августин делает тончайшее различение: «Многословие и продолжительность чувства — это вещи различные». Долгая молитва может быть чистой от многословия, если она держится на «стенаниях» и «слезах», а не на избыточных словах. Он также указывает: «Тот, Кто всё создал Словом, слов человеческих не ищет». Августин вводит идею «учёного незнания» в молитве: «Мы не знаем, о чём молиться, как должно» (Рим. 8:26) — и потому Дух Святой «восполняет немощь человеческого естества».
Блаженный Феофилакт Болгарский
Феофилакт кратко и точно: «Если язычник в молитве говорит много, то христианин, наоборот, должен говорить мало, ибо Бог есть слышатель не слов, а сердца» (Прем. 1:6). Эта формула — «Бог слышит сердце, а не слова» — становится ключевой для всей восточной аскетической традиции.
Евагрий Понтийский (344–399)
Евагрий, теоретический основоположник исихазма, идёт дальше всех: «Молитва — это отстранение от мыслей». Его «Слово о молитве» (153 главы) утверждает, что цель молитвы — не в словах, не в образах, не в прошениях, а в «чистой молитве», которая есть «диалог ума с Богом». Его знаменитая формула: «Если ты богослов, то будешь молиться истинно, а если истинно молишься, то ты — богослов» (гл. 61). Для Евагрия молитва должна «истощаться в ожидании Бога» — «довольно стонов и рыданий, всё, что мы взыскуем в молитве, — это приход Бога».
Иоанн Кассиан
Кассиан, опираясь на Евагрия, развивает практику «частой, но краткой молитвы» именно из-за её интенсивности: «Молитвы должны быть частыми, но краткими — из опасения, как бы при их продлении враг не изыскал лазейки и не напустил рассеяния». Он толкует «закрытую дверь» из Мф. 6:6 как «дверь внутренней кельи сердца-ума» — молиться в тишине сердца, «не размыкая уст».
Григорий Нисский и исихастская традиция
Григорий Нисский, брат Василия Великого, в гомилиях на Песнь Песней развивает апофатическое (отрицательное) богословие: Бог превосходит все слова и образы, и подлинная молитва ведёт к молчанию. Эта линия продолжается в исихазме — традиции «священного безмолвия», где Иисусова молитва («Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго») становится воплощением евангельского принципа: одно краткое прошение, повторяемое непрестанно, но с сердцем, а не «бубнимое».
Митрополит Каллист (Уэр) формулирует: «Апофатическая молитва сосуществует с катафатической, и одна усиливает другую. Путь отрицания и способ утверждения не являются альтернативами, но дополняют друг друга».
Преп. Исаак Сирин
Исаак Сирин: «Молчание есть тайна будущего века, а слово — орудие этого мира. Кто возбраняет устам своим пересуждать, тот хранит сердце своё от страстей, тот ежечасно зрит Господа». Здесь — прямая связь с Мф. 6:7: «лишние слова» суть «орудия этого мира», а молитвенное молчание — предвкушение Царства.
V. Этика: от античной философии к христианству
Сократ (ок. 470–399 до н. э.)
Сократ, стоящий «у истоков европейской философской и риторической культуры», утверждал принцип: истина в обсуждении предмета — это нравственный долг человека. Его риторический идеал — диалогический: цель речи не манипулирование адресатом, а «пробуждение его мысли». Софисты же, против которых боролся Сократ, полагали, что словом можно убедить в чём угодно, — это и есть «многословие» в античном смысле: слова без истины, слова ради слов.
Сократ отождествлял мудрость с добродетелью: «знающий благо неизбежно к нему стремится». Зло происходит от неведения. Многословие в молитве — симптом именно такого неведения: человек не знает, у Кого он просит, не знает, чего просит, и не знает, что Источник блага — не в словах, а в отношении.
Платон (427–347 до н. э.)
Платон систематизировал этику Сократа, создав учение о двух мирах — мире идей и мире явлений. Многословие — это принадлежность мира явлений, мира теней, где слова заслоняют суть. В диалоге «Федр» Платон устами Сократа критикует писателей речей, которые «заботятся не об истине, а о том, чтобы убедить». Многословная молитва — это молитва, которая обращена не к Богу, а к собственному красноречию.
Аристотель (384–322 до н. э.)
Аристотель впервые вводит термин «этика» и провозглашает её самостоятельной наукой. Его принцип «золотой середины» применим и к молитве: не крайность многословия, не крайность безмолвия, но соразмерность — «краткость, но постоянство». Златоуст, комментируя Мф. 6:7, прямо соотносит заповедь с аристотелевской мерой: «должно совершать не длинные молитвы, а краткие, но непрестанно пребывать в краткой молитве».
Теофраст
Преемник Аристотеля, Теофраст, в трактате «Характеры» описывает тип «болтливого человека» (garrulus) — того, кто не умеет молчать, кто заполняет пустоту речью. Этот психологический тип — прямой антипод евангельскому идеалу молитвы. Болтливость, по Теофрасту, — не просто свойство темперамента, но нравственный порок: неспособность к серьёзному отношению к собеседнику.
VI. Психология молитвы
Карл Густав Юнг (1875–1961)
Юнг рассматривал религию как «спонтанное выражение господствующих психологических состояний». Для него молитва — взаимодействие сознания с коллективным бессознательным, в котором религиозные символы «дают пережитому форму и способ вхождения в мир человечески-ограниченного понимания». Многословие в молитве — это попытка эго-сознания контролировать то, что по природе своей требует отпускания контроля. «Чересчур многословная молитва» есть, по Юнгу, симптом того, что человек боится молчания — боится встречи с тем, что поднимается из бессознательного. Истинная молитва — это пространство, в котором «эго-сознание перестаёт навязывать свои схемы».
Юнг также отмечал: «Вероучение очищено от всех странностей, недостатков и пороков индивидуального опыта». Многословие же — как раз «порок индивидуального опыта»: моя частная просьба, мой частный страх, моё частное красноречие, замещающие соборную чистоту молитвы.
Эрих Фромм (1900–1980)
Фромм различал авторитарную и гуманистическую религиозность. В авторитарной модели человек — раб, Бог — господин, а молитва — попытка «выпросить» у господина то, что нельзя заслужить. Многословие здесь — логично: чем больше слов, тем больше «заслуга». В гуманистической модели, которую Фромм считал подлинно религиозной, молитва — не выпрашивание, а «состояние внутреннего сосредоточения», отношение к высшим ценностям.
Фромм пишет: «Вопрос не в возвращении человека к религии или в его вере в Бога, а в том, живёт ли он в любви и мыслит ли он по истине». Многословная молитва без любви и истины — это, по Фромму, невротический симптом: «человек, который говорит много, часто чувствует мало».
Фридрих Ницше (1844–1900)
Ницше — самый яростный критик христианской морали — парадоксально близок к евангельскому стиху в одном: он презирал фарисейство, то есть ритуальную пустоту. «Ни мораль, ни религия не соприкасаются в христианстве ни с какой точкой действительности», — писал он. Но если Ницше критиковал христианство за само умаление жизни, то Христос в Мф. 6:7 критикует практику христианства за неумение отличать живое от мёртвого.
Ницше писал о Христе: «Не "раскаяние", не "молитва о прощении" суть пути к Богу: одна евангельская практика ведет к Богу, она и есть "Бог"!». Это поразительно созвучно Мф. 6:7: не слова, не формулы, а практика — предстояние перед Отцом. Ницше интуитивно уловил, что подлинное благовестие Христа — это не система догм и не набор ритуальных формул, а жизнь в присутствии Бога.
Владимир Сергеевич Соловьёв (1853–1900)
Соловьёв в «Оправдании добра» строит этику, которая «не отвергает свободы воли», но указывает, что «добро определяет мой выбор в свою пользу всей бесконечностью своего положительного содержания». Многословие в молитве — это попытка выбрать добро внешним усилием слов, тогда как подлинное добро «бесконечно определено» само по себе. Молитва, по Соловьёву, — не информирование Бога, а соучастие в добре: «в совершенном внутреннем согласии с высшею волей, признавая за всеми другими безусловное значение или ценность».
Соловьёв связывает этику, эстетику и метафизику в единую систему: «Благо есть утверждаемая цель, истина есть необходимо определяющее посредство, красота есть действительное исполнение». Многословная молитва — это благовестие без красоты исполнения, истина без действительного осуществления.
Типология убеждений: И. П. Павлов и Г. Айзенк
С точки зрения павловской типологии высшей нервной деятельности, слабый тип (меланхолик) склонен к тревожной многословной молитве — из страха, из неуверенности, из потребности «заслужить» благоволение. Сильный, уравновешенный тип (сангвиник) молится спокойно, кратко, с доверием. Сильный, неуравновешенный (холерик) может впасть в экстатическое многословие — молитву-выкрикивание. Инертный (флегматик) — в ритуальную монотонность, механическое повторение.
Айзенк, опираясь на Павлова, соотносит экстраверсию/интроверсию и нейротизм. Экстраверт с высоким нейротизмом — кандидат в «многословные молельщики»: ему нужен внешний эффект, внешний отклик, его молитва адресована не Богу, а аудитории (в том числе — самому себе как зрителю). Интроверт с низким нейротизмом ближе к исихастскому идеалу: молчаливая внутренняя молитва.
VII. Эстетика и Слово: «В начале было Слово»
Алексей Фёдорович Лосев (1893–1988)
Лосев в «Философии имени» утверждает: «Не только реальность есть слово, но и слово есть некая реальность». Слово — не просто обозначение, а сущность вещи. В онтологии Лосева, восходящей к Дионисию Ареопагиту, Максиму Исповеднику и Григорию Паламе, имя Божие — «величайшая из божественных энергий». Отсюда — парадокс Мф. 6:7: Слово как онтологическая сущность мира — и запрет на «многословие». Разрешение парадокса в том, что Слово (Логос) и слова (πουλογία) — не одно и то же. Логос — единое, живое, творящее. Многословие — дробное, мёртвое, самовоспроизводящее.
Лосев, как «последователь византийской традиции исихазма», утверждает, что «единственным путём к богопознанию является молитва». Но это молитва, которая движется от слов к молчанию: «богопознание достигается человеком в молитвенном молчании ("безмолвии")». Мф. 6:7 — это не запрет на слова, а призыв пройти сквозь слова к их Источнику.
Николай Александрович Бердяев (1874–1948)
Бердяев определяет: «Дух есть свобода, а не природа. Дух есть не составная часть человеческой природы, а есть высшая качественная ценность». В молитве дух прорывается через природный и исторический мир. Многословие — это объективация духа: когда живое prayer превращается в «условную, знаковую, риторическую духовность», которая «внушила отвращение к христианству».
Бердяев пишет о молитве: «Молитва вызывается потребностью почувствовать себя не целиком зависимым от царствующей в мире необходимости, от роковых сил этого мира. Молитва есть разговор с Существом, возвышающимся над мировым круговоротом». Многословие — это как раз попытка поставить молитву на службу необходимости: «выпросить» у Бога то, что и так определено мирским порядком. Истинная молитва, по Бердяеву, — прорыв к свободе.
Иван Александрович Ильин (1883–1954)
Ильин в «Аксиомах религиозного опыта» посвящает молитве целую главу. Он подчёркивает, что «молитва совсем не связана с прошением» и «имеет бесчисленное множество форм и содержаний». Ильин описывает высшую ступень молитвы: «От настоящей молитвы у человека остаётся в душе некое тихое, тайное, бессловесное молитвование, подобное немеркнущему, спокойному, но властному свету». Это — практический комментарий к Мф. 6:7: молитва проходит через слова к тому, что за словами.
Ильин настаивает: «Никакие внешние знаки молитвы — ни воздетые руки, ни произносимые или воспеваемые слова — сами по себе молитвы не составляют и даже не свидетельствуют о её действительном совершении». Зато «молитва может совершаться при отсутствии явных внешних проявлений, без обрядовых слов… во внешнем молчании и зримой неподвижности». Это — прямое развитие мысли Мф. 6:7.
VIII. Литература, поэзия и искусство
А. С. Пушкин
Пушкин, будучи глубоко верующим человеком, оставил нам образец немногословной молитвы — в стихотворении «Отцы пустынники и жёны непорочны» (1836), где он перелагает молитву Ефрема Сирина:
«Владыко дней моих! дух праздности унылой, / Злобу, празднословие не дай мне видеть. / Но тайный дар любви и дар прозрения дай»
«Празднословие» — точный русский эквивалент βατταλογία. Пушкин просит Бога не дать ему празднословия — то есть именно того, что Христос запрещает в Мф. 6:7. Поэт понимает: слово, не наполненное любовью и прозрением, — «празднословие», пустословие.
И знаменитое: «Мысль изречённая есть ложь» — формула, которая прямо соотносится с запретом на многословие: за словами стоит нечто, что слова лишь искажают. Истина молитвы — не в изречении, а в предстоянии.
У. Шекспир
Гамлет, в сцене молитвы (Act III, Scene 3), произносит: «My words fly up, my thoughts remain below: / Words without thoughts never to heaven go» — «Слова летят вверх, мысли остаются внизу: слова без мыслей никогда не достигают небес». Это — поэтическая парафраза Мф. 6:7. Многословие без мысли — слова, которые «никогда не достигают небес».
И. В. Гёте
Гёте в «Фаусте» обыгрывает евангельское «В начале было Слово» (Ио. 1:1): Фауст переводит Логос как «Слово», затем «Смысл», «Сила» и наконец — «Дело». Гёте показывает, что Слово — не самоцель, а путь к действию. Многословие — это застревание на первой ступени: «Слово, Слово, Слово…» (как иронизирует Лец: «Трудно утвердиться мирам, в Начале которых только Слова, Слова, Слова…»).
М. Ю. Лермонтов
«Молитва» («В минуту жизни трудную…») — образец того, как молитва, по Лермонтову, действует не словом, а силой благодати:
«Есть сила благодатная / В созвучье слов живых, / И этот дышит непонятный, / Святой восторг над ними»
«Созвучье слов живых» — не многословие, а живое слово. «Сила благодатная» — не от количества, а от присутствия Духа.
Ф. М. Достоевский
Достоевский в «Братьях Карамазовых» создаёт сцену, которая прямо иллюстрирует Мф. 6:7: молчание Христа перед Великим Инквизитором. Инквизитор произносит длинный монолог — многословие, исполненное гордыни и самоправедности. Христос молчит — и это молчание есть высшая молитва, высший ответ. «Поцелуй имеет двойное значение — как прекращение речи и ответ на речь». Немая сцена в «Ревизоре» Гоголя — та же структура: «молчание приходит как возмездие лже-Слову, как разоблачение его самозванства».
Старец Зосима в «Братьях Карамазовых» говорит: «Многословие есть признак гордыни, а молчание — путь к смирению». Это — прямое переложение Мф. 6:7.
Т. С. Элиот (1888–1965)
Элиот, после обращения в христианство (1927), создал «Four Quartets», где молчание становится «пространством, в котором можно танцевать»: «At the still point of the turning world… there the dance is». Его ранняя поэма «Silence» (1910) описывает «ultimate hour / When life is justified» — момент, когда «нормальный поток времени» прерывается и «тихое присутствие высшей реальности» становится осязаемым. Это — мистический опыт, о котором говорит Мф. 6:7: когда слова кончаются, начинается встреча.
Исследователи отмечают: «Элиот раннего периода рассматривает молчание как изолирующую силу, тогда как в поздних работах — как медитативное пространство, способствующее духовному спасению». Движение от «The Waste Land» (1922) к «Little Gidding» (1942) — движение от многословия к молитвенному молчанию, и это движение прямо соответствует логике Мф. 6:7.
Г. Гейне
Гейне в иронической манере описывает «набожных людей, что бормочут молитвы». Его «Атта Тролль» высмеивает тех, для кого молитва — ритуал, лишённый жизни. Гейне, будучи скептиком, улавливает именно ту пустоту многословия, которую Христос осуждает в Мф. 6:7.
IX. Афоризмы и изречения
Франсуа де Ларошфуко (1613–1680): «Истинное красноречие — это умение сказать всё, что нужно, и не сказать ничего лишнего». Точно о Мф. 6:7: молитва есть красноречие перед Богом, и «лишнее» в ней — то, что заслоняет суть.
Станислав Ежи Лец (1909–1966): «Трудно утвердиться мирам, в Начале которых только Слова, Слова, Слова…». Лец сатирически переосмысляет Ио. 1:1, показывая, что только слова, без Смысла, без Дела, без Духа — не могут утвердить мир. Это — афористический комментарий к Мф. 6:7.
Его же: «"В начале было Слово". Но когда-то должно быть и окончание» — молчание как «окончание» слова, за которым начинается нечто большее.
И ещё: «Кто молчит, тот двух научит» — перефразировка народной пословицы, которая в контексте Мф. 6:7 обретает теологический смысл: молчание учит больше, чем многословие.
Авва Евагрий: «Моли Бога чаще, чем дышишь» — но «чаще, чем дышишь» означает не длиннее, а постояннее: дыхание кратко, но непрерывно.
Преп. Исаак Сирин: «Молчание есть тайна будущего века, а слово — орудие этого мира».
Иоанн Кассиан: «Молитвы должны быть частыми, но краткими — из опасения, как бы при их продлении враг не изыскал лазейки».
X. Суть нравственной жизни и «спасение от соблазнов»
Мф. 6:7–8 — это не только правило молитвы, но и нравственный принцип, который можно сформулировать так: сущность выше формы, сердце важнее слов, отношение значительнее ритуала. Это — «спасение от соблазнов» в прямом смысле: соблазн многословия — это соблазн подмены. Человек подменяет живое общение с Богом словесной массой, подменяет любовь — формулой, подменяет смирение — красноречием.
Иван Ильин формулирует этот нравственный закон как «аксиому религиозного опыта»: «обряд может отправляться внешне, формально, без участия духа и сердца, а следовательно — без подлинной молитвы». В этом — этическое ядро Мф. 6:7: не форма определяет нравственность молитвы, а внутреннее расположение.
Соловьёвское «Оправдание добра» и бердяевское учение о духе сходятся здесь: нравственная жизнь — это не исполнение правил (даже молитвенных), а пребывание в истине. Многословие — это попытка обойти истину формальной правильностью. Христос же указывает: Отец знает, прежде чем ты попросишь, — и потому единственное, что имеет значение, это искренность твоего обращения, а не его словесная плотность.
«В начале было Слово» — но Слово здесь — не «слово» как единица речи, а Логос, полнота смысла, творческая энергия бытия. Мф. 6:7 предостерегает: не путай Логос с полилогией. Не путай Слово, которым сотворён мир, с многословием, которым мир разрушается.
«Тот, Кто всё создал Словом, слов человеческих не ищет» (бл. Августин)
.
https://www.hiperinfo.ru/
CIKUTA
|
| |
|
|
