| CIKUTA | Дата: ВТОРНИК, СЕГОДНЯ, 11:05 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6760
Статус: OFFLINE
| «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся.»
«Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся» (Мф. 5:42)
I. Содержание и форма
Стих Мф. 5:42 — финальная, пятая антитеза Нагорной проповеди, завершающая блок «не противься злому» (Мф. 5:38–42). По форме это повелительное наклонение, двойная императивная конструкция: дай — не отвращайся. Греческий оригинал ещё лаконичнее: τῷ αἰτοῦντί σε δός, καὶ τὸν θέλοντα ἀπό σου δανίσασθαι μὴ ἀποστραφῇς — букв. «Просящему [у] тебя дай, и желающего от тебя занять не отвернись».
Содержательно стих содержит два предписания, связанных отношением к имуществу:
Даяние (ἀleitō — «просить», δός — «дай») — безусловная готовность отдать тому, кто обратился с просьбой.
Займ (δανίσασθαι — «занять») — отказ от отказывания тому, кто просит взаймы. Ветхозаветный контекст: «Серебра в займы не отдавай» под рост (Исх. 22:25); «милующий бедного взаймы дает Богу» (Притч. 19:17). Христос не отменяет займ — Он отменяет расчётливость в займе.
Параллель у Луки (Лк. 6:30) добавляет: «Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад» — усугубляя заповедь до отказа от возврата. У Матфея — акцент на готовности сердца, у Луки — на безвозмездности.
Форма стиха — афористическая, симметричная, двучленная, с ритмическим параллелизмом, характерным для семитской мудрой литературы (ср. Притчи Соломоновы). По структуре это не норма права, а норма сердца — заповедь, обращённая не к внешнему поведению, а к внутреннему расположению.
II. Цель и средства
Цель стиха — не экономическая реформа, а преображение человеческого сердца. Христос вырывает корень привязанности к вещам и страху потери. Как формулирует Златоуст: «Бог хочет, чтобы мы были полезны не только для самих себя, но и для всех ближних».
Средства, которыми достигается эта цель:
Императив-парадокс. Заповедь дана в форме, которая «в букве» неисполнима буквально (дать всем всё невозможно). Это сознательно: Христос учит «методом кажущегося парадокса», как отмечают комментаторы — Он даёт идеал, а не инструкцию. Цель — не механическое исполнение, а выращивание дающего temperament'а.
Антитеза с ветхозаветной нормой. «Око за око» — правосудие; «просящему дай» — милосердие, превосходящее правосудие. Заповедь помещена в ряд «ударившему в щёку подставь другую», «отдающему рубашку отдай и верхнюю одежду», «принуждающему идти поприще — иди два». Общий знаменатель: отказ от самозащиты через владение.
Скрытая эсхатологическая перспектива. Тот, кто даёт, даёт не просто нищему — он «даёт взаймы Богу» (Притч. 19:17), и порукой долга — Царство Небесное, как формулирует свт. Василий Великий. Даяние — это форма эсхатологического обмена: временное становится вечным.
III. Причины и следствия
Причины (почему эта заповедь вообще возникает)
Антропологическая: человек — существо общественное и общежительное, как напоминает свт. Василий Великий. При общежитии «необходима щедрость для поддержки нуждающегося». Заповедь не противоестественна — она возвращает к естеству, искажённому грехом.
Этическая: ветхозаветний принцип талиона («око за око») был ограничителем мести, но не преображал сердце. Христос указывает на следующий шаг: не просто ограничить зло, а перестать его воспроизводить.
Психологическая: привязанность к имуществу — корень многих грехов (скупость, жадность, страх нужды, превозношение богатством). Заповедь бьёт в этот корень напрямую.
Следствия
На уровне личности дающего: преодоление стяжательства, освобождение от страха потери, воспитание «щедрого сердца». Как говорит прп. Паисий Святогорец: «Даже если просящий не нуждается, ты все равно должен ему дать. Радуйся, что у тебя есть возможность оказать милостыню».
На уровне просящего: получает необходимое (или испытывает милосердие). Но здесь — тонкость, на которую указывают Отцы: давать без разбора можно во вред просящему. Василий Великий предостерегает: «Щедрая благотворительность отнюдь не приносит пользу тем, кто сочиняет плаксивые песни для обмана». Блаженный Августин добавляет: «Давать следует то, что не может причинить вред ни тебе, ни другому», а отказ в недостойной просьбе, сопровождаемый наставлением, «часто бывает лучшим даром, чем удовлетворение просьбы».
На уровне общества: заповедь формирует культуру, в которой имущество — не крепость, а канал служения. Прямое следствие — община первых христиан, описанная в Деян. 4:32–35: «Все были вместе и имели всё общее… каждому давалось, в чём кто имел нужду».
IV. История интерпретаций: отцы Церкви
Святоотеческая экзегеза Мф. 5:42 складывается в три линии толкования:
Линия первая: давать просто, без придирчивого разбора
Мученик Ерм (II в.) в «Пастыре» — один из первых: «Христос сказал, что надо, не испытывая, давать тем, кто у нас просит. И даже если просящий не нуждается, ты всё равно должен ему дать». Прп. Исаак Сирин и прп. Паисий Святогорец — в том же духе: «Даже если человек сидит верхом на коне и просит у тебя — дай ему. Ты не знаешь истинного положения дел».
Смысл: дело дающего — дать; суд над берущим — дело Бога. «Бог Сам даст суд тем, кто берёт притворно, а дающий исполнит своё служение».
Линия вторая: различение материальной и духовной милостыни
Свт. Иоанн Златоуст: если у тебя нет денег — «есть в душе твоей какие-нибудь не стоящие похвалы сосуды и имущества, сие-то умоляю тебя расточать и бросать благодушно: раздражительность, упорство, зависть, прекословие, тщеславие, жестокость, любопытство, непокорность». Милостыня — не только монета; это извержение из души того, что в ней гниёт.
Евфимий Зигабен и блж. Феофилакт расширяют: «Враг ли, друг ли или неверный просит у тебя — дай», причём «дай» означает не только деньги, но «всякое утешение и благодеяние».
Линия третья: рассудительность в даянии
Свт. Василий Великий: «Он хочет, чтобы ты по любви в простоте своей был открыт для просящих, разумом же судил о степени их нужды». Сбор и распределение должно поручать опытным людям, чтобы «средства распределялись умно и рачительно, сообразно нужде каждого».
Блж. Августин (конец IV — начало V в.): «Он говорит: "всякому просящему", а не "всё просящему", чтобы ты давал то, что можешь дать по чести и по праву». Если просит на зло — откажи, но «покажи праведность отказа, и такое исправление просящего часто будет лучшим даром». Августин приводит пример: Иисус отказал человеку, просившему разделить наследство, — значит, заповедь не требует исполнения любой просьбы.
Блж. Иероним: «Если понимать это только о милостыне, заповедь неисполнима для большинства бедняков; посему благо милостыни подаётся прежде учителям — чтобы они, получив даром, даром и раздавали» (Мф. 10:8). Духовная милостыня — слово, наставление, молитва — неистощима, «как источник: чем более раздаётся, тем более увеличивается».
Сводный вывод святоотеческой экзегезы
Подавать нужно всем просящим, не разбирая, — ибо это Божья воля. Главное — открытое сердце. Те, кто берут без нужды, дадут ответ Богу. Если нет материальных средств — нужно «расточать внутренние страсти». При массовых подаяниях нужна рассудительность. Милостыня приближает к Богу и дарит душе тишину.
V. Античная философия как пред-понимание заповеди
Заповедь Мф. 5:42 не возникает из пустоты — она венчает многовековую античную традицию размышления о щедрости, дружбе и общности имущества.
Аристотель в «Никомаховой этике» (IV. 1) посвящает щедрости (ἐλευθεριότης — «свободность», букв. «душевная широта») отдельную книгу. Щедрый человек даёт «надлежащему и в надлежащее время». Аристотель отличает щедрость (расходование на благие цели) от расточительности (расходование без меры и цели) и от скупости (недостаток даяния). Заповедь Христа — не аристотелевская середина, а сверхщедрость, выход за пределы меры. Но Аристотель подготавливает почву: дающий — не глупец, а человек «широкой души» (μεγαλοψυχία).
Платон в «Государстве» (II, 362b–367e) ставит вопрос: должен ли справедливый человек быть справедливым ради награды, или справедливость сама по себе благо? Христова заповедь даяния — ответ именно в платоновском ключе: давать нужно не ради воздаяния (Лк. 6:35: «взаймы давайте, не ожидая ничего»), а потому что сам акт даяния преображает дающего.
Сократ в платоновских диалогах учит, что никто не делает зла по доброй воле, а лишь по неведению. Заповедь «просящему дай» — сродни сократовской идее: если человек просит, значит, он в нужде, а нужда есть следствие неведения или несчастья. Дать — значит не оценить правоту, а ответить на факт нужды.
Теофраст в «Характерах» рисует тип «скупого» (μικρολογία) — человека, который при виде нищего «спрашивает, что тот делал, где служил, и в конце концов даёт четверть обола, обливаясь слезами». Заповедь Христа — антитеза этому характеру: не спрашивай — дай.
VI. Этика, психология, эстетика даяния
Этика: от Аристотеля к Бердяеву и Ильину
Заповедь Мф. 5:42 задаёт этический идеал, который проходит сквозь всю историю западной и русской мысли.
Н. А. Бердяев различает три стадии этики: этику закона, этику искупления и этику творчества. Заповедь «просящему дай» в её святоотеческом, «буквальном» прочтении — это этика закона (норма, предписание). Но в глубине своей она — этика искупления и любви: Христос не просто требует, Он Сам так живёт — раздаёт, исцеляет, отдает жизнь. Бердяев пишет: «Как мало добра в нашей добродетели» — иными словами, механическое исполнение заповеди без преображения сердца есть лицемерие.
Бердяев критикует и Толстого (этика «не противься злу», превращённая в норму), и Ильина (этика «военно-походного добра»), называя и то, и другое «инквизиторским добром». Его мысль: добро не может быть навязано; подлинное даяние — акт свободы, а не подчинения правилу.
И. А. Ильин подходит иначе. Для него основа этики — сердечное созерцание: «русско-славянская душа, с древних времён предрасположенная к чувству, сочувствию и доброте, восприняла христианство не от меча, не по расчёту, не страхом и не умственностью, а чувством, добротою, совестью и сердечным созерцанием». Заповедь даяния у Ильина — не норма, а выражение самого духа русского православия: давать, потому что сердце не может не дать. «Когда его вера желает, то она желает не власти над вселенной, а совершенного качества».
В. С. Соловьёв в «Оправдании добра» строит этику на трех основаниях: стыд (перед природой), жалость (перед страданием), благоговение (перед святыней). Заповедь «просящему дай» — норма жалости, второй из трёх столпов соловьёвской этики. Но Соловьёв идёт дальше: жалость — не просто эмоция, она есть «сознание чужого страдания как своего» и тем самым — основа солидарности всех живых существ.
А. Ф. Лосев в своей философии имени и мифа подошёл к заповеди с эстетической стороны: Слово (Логос) — первичная реальность, и даяние есть акт словесный, символический. Дать — значит произнести «да» бытию другого. «В начале было Слово» (Ин. 1:1) — и заповедь даяния есть раскрытие этого первословия в материальном мире: Слово становится делом.
Психология: Фромм, Юнг, Ницше
Эрих Фромм в «Искусстве любить» (1956) пишет: «Любовь значит прежде всего давать, а не брать». Для продуктивного характера «давание — это высшее проявление силы. В каждом акте давания я осуществляю свою силу, своё богатство, свою власть». Это прямо соотносится с заповедью Мф. 5:42: даяние — не лишение, а проявление жизнеспособности. Но Фромм различает плодотворную любовь (по принципу бытия) и неплодотворную (по принципу обладания). Дать из страха, из тщеславия или из желания контроля — это не даяние, а «сделка». Заповедь Христа требует даяния по принципу бытия.
Карл Густав Юнг подошёл бы к заповеди через архетип дающего (giver) — архетип, встречающийся во всех мифологиях: Прометей, дарующий огонь; Бодхисаттва, отказывающийся от нирваны ради других; Христос, раздающий хлебы. Дающий — одна из базовых фигур коллективного бессознательного. Но Юнг предупредил бы об опасности тени дающего: инфляция («я — спаситель»), martyr-комплекс, даяние как форма контроля. Здоровое даяние требует интегрированной личности, осознающей свои границы. В терминах юнгианской типологии: экстраверт чувствующего типа (по Айзенку — стабильный экстраверт) естественным образом ориентирован на даяние и заботу, тогда как интраверт мыслительного типа может нуждаться в сознательном усилии, чтобы «не отвратить лица».
Фридрих Ницше — парадоксальный союзник и оппонент заповеди. В «Антихристе» он издевается над христианской «этикой сострадания» (Mitleid) как над слабостью, унижающей и дающего, и берущего. Но в «Так говорил Заратустра» Ницше создаёт фигуру дарящего (Schenkender), для которого даяние — не моральный долг, а избыток силы: «Из великой любви любящий должен стать творцом, а не сострадателем». Заповедь Христа и ницшеанский дарящий сходятся в одном: даяние есть акт силы, а не слабости. Но расходятся в основании: Христос — «по любви к ближнему», Ницше — «из избытка дальнего».
Типология: Павлов, Айзенк
В типологии И. П. Павлова (сильный—слабый, уравновешенный—неуравновешенный, подвижный—инертный типы нервной системы) и Г. Айзенка (E—N: экстраверсия—интроверсия, нейротизм—стабильность):
Стабильный экстраверт (сангвиник): естественная открытость к даянию, но риск поверхностности — даёт всем, но без глубинного участия.
Нейротичный экстраверт (холерик): даёт импульсивно, но может потом жалеть, обвинять берущего, требовать благодарности.
Стабильный интраверт (флегматик): даёт редко, но обдуманно; риск — «не отвратить лица» требует сознательного усилия.
Нейротичный интраверт (меланхолик): остро чувствует чужую нужду, но страх потери и собственная уязвимость могут блокировать даяние. Для этого типа заповедь — терапевтическая: она учит преодолевать страх через акт доверия.
Заповедь Мф. 5:42, таким образом, неодинаково трудна для разных темпераментов — и именно поэтому святоотеческая традиция предлагает спектр толкований, от «давать всем без разбора» (для тех, кому трудно дать) до «давать с рассуждением» (для тех, кто даёт слишком легко и неразумно).
VII. Литература и искусство: заповедь в зеркале поэзии и прозы
Достоевский: парадокс даяния
Достоевский — главный русский исследователь Мф. 5:42. Князь Мышкин в «Идиоте» — живое воплощение заповеди: он даёт всем — Мари, Бурдовскому, Келлеру, Рогожину. Но парадокс: его милостыня не достигает цели. «Милостыня» Мышкина часто «маскируется» — он подчёркивает, что это «возврат долга», чтобы не унизить. Но Бурдовский отвергает: «между нами не может быть никаких отношений». Помощь одному оборачивается унижением другого.
Достоевский показывает: сострадание в падшем мире всегда искажается. Но он не отменяет заповедь — он обнажает её трагизм. Сострадание, по мысли писателя, и есть «всё христианство».
В «Преступлении и наказании» мотив подаяния — двухсторонний. Раскольников до преступления отказывается от любой милости (Настасьи, матери, Разумихина), а после — принимает заботу как милостыню. Соня Мармеладова даёт «духовную милостыню» — молитву, утешение, веру. Мотив: принимать милость — не менее трудно, чем давать.
В «Записках из Мёртвого дома» — знаменитая сцена: девочка подаёт каторжнику копеечку со словами «На, несчастный, возьми Христа ради копеечку!» — и он «долго берёг её у себя». Детская рука — «белоснежная, словно ангельское крыло» — символ чистого даяния, не знающего расчёта.
Шекспир: «Ничего не давай, ибо щедрые дары...»
В «Короле Лире» тема даяния оборачивается трагедией: Лир раздаёт царство дочерям — и остаётся нищим. Заповедь «просящему дай» перевёрнута: Лир даёт не тем, и не с той мотивацией (желание слышать восхваления). Буря на вересковой пустоши — момент, когда «дающий» сам становится «просящим» — и познает истину даяния с другой стороны.
В «Венецианском купце» Портия произносит знаменитую речь о милосердии: «Милость не бывает принуждённой; она падает, как тихий дождь с неба». Это — Comment на Мф. 5:42: истинное даяние не принуждаемо, оно изливается свободно.
Гёте: «Wer nicht gibt, was er hat, bekommt nicht, was er will»
Гёте в «Фаусте» и в лирике постоянно возвращается к парадоксу даяния и обладания. Фауст — человек, который всё имеет и ничего не может отдать: его трагедия — не жадность, а неспособность к дару. Только в финале, спасая Гомункула и отдавая жизнь, он обретает спасение. Заповедь Христа у Гёте — не императив, а онтологический закон: кто не способен дать, тот не способен и жить.
Пушкин: «Пир Петра Первого»
У Пушкина мотив щедрости — один из ключевых. В «Пире Петра Первого» царь зовёт на пир всех: «Заздравный кубок подымает / Заakers трон». Пётр — дающий царь, и его даяние — не милостыня, а знак равенства. Но в «Скупом рыцаре» Пушкин рисует противоположный тип — человека, для которого золото — не средство даяния, а суррогат бытия: «Я должен быть теперь довольным / Своим богатством». Скупой рыцарь — анти-Мф. 5:42, и Пушкин показывает его как демоническую фигуру.
В «Станционном смотрителе» — Самсон Вырин: он даёт проходящим всё — лошадей, ночлег, внимание — и остаётся один, всеми забытый. Даяние безответной любви — трагедия, но и святость.
Лермонтов: «Нищий»
В стихотворении «Нищий» (1830) Лермонтов обращается к мотиву подаяния как метафоре любовного прошения: «У врат обители святой / Народ толпился бедный / И я подал ему монету». Но за образом нищего — сам поэт, просящий любви, не получающий её. Мф. 5:42 здесь перевёрнут: просящий не получает, потому что мир жесток. Лермонтовский нищий — не просто нуждающийся, а символ человека, от которого отвернулись.
Гейне: ирония щедрости
Генрих Гейне в «Книге песен» и «Путевых картинах» иронизирует над филантропией: благотворительные обеды, где «господа едят за счёт нищих». У Гейне заповедь даяния встречается с романтической иронией: общество подаёт милостыню, чтобы не видеть нищего. Даяние как способ отгородиться от страдания — это, по Гейне, худшее извращение Мф. 5:42.
Т. С. Элиот: «В начале было Слово»
Томас Стернз Элиот в «Четырёх квартетах» пишет: «The word in the desert / Is most attacked by voices of temptation». Слово — в том числе и слово заповеди — искажается, когда становится общим местом. Мф. 5:42 в культуре XX века превратилось в клише: «подай, если просят». Элиот призывает вернуть слову вес: даяние — не социальная норма, а событие бытия, каждый раз уникальное.
Бердяев: свобода и дар
Бердяев, как уже сказано, видит в заповеди даяния акт свободы: «Свобода — моя независимость и определённость моей личности изнутри, и свобода есть моя творческая сила, не выбор между поставленным передо мной добром и злом, а самое созидание добра и зла». Дать — не выбрать «правильный вариант», а сотворить добро в моменте, неповторимо.
Ильин: совесть и сердце
Ильин, полемизируя с Бердяевым, настаивает: «Человек есть по существу своему живой личный дух», и «духовный опыт делает человека духовной личностью». Даяние — не акт свободы «из ничего», а акт совести, слышащей голос Бога в сердце.
VIII. Афористика: Ларошфуко, Лец и другие
Франсуа де Ларошфуко в «Максимах» цинически препарирует мотивы даяния:
«Так называемая щедрость — чаще всего только тщеславие, в удовлетворении которого мы больше нуждаемся, чем в тех вещах, которые отдаем другому».
«Такое милосердие, считающееся добродетелью, практикуется часто из тщеславия, иногда по лени, часто вследствие страха, и почти всегда по всем трём причинам вместе».
«Довольно много людей, презирающих богатство, но мало — отдающих его».
«Благодарность большинства людей — только тайное желание ещё больших благодеяний».
«Мы ничего не раздаем с такой щедростью, как советы».
Ларошфуко — психологический критик заповеди Мф. 5:42: он показывает, что человеческое даяние почти всегда смешано с эгоизмом. Но — парадокс — именно это делает заповедь Христа ещё более радикальной: она требует чистоты, которой нет в природе падшего человека.
Станислав Ежи Лец (XX в.) — афорист иронического склада: «Даже нищий может позволить себе дать совет — но лишь богатый может позволить себе дать деньги». И ещё: «Скромность — это искусство показать, что ты не нуждаешься в признании, чтобы тебя признали». В Lec'евском духе Мф. 5:42 — заповедь, которая лишает даяющего права на скромность: даяние публично, оно не может быть скрыто, ибо заповедь обращена к каждому.
Блез Паскаль в «Мыслях»: «Милостыня должна быть соразмерна нужде просящего и средствам дающего». Паскаль — наследник августиновской линии рассудительности.
Артур Шопенгауэр в «Афоризмах житейской мудрости»: «Никогда не давай в долг тому, кто беднее тебя: ты потеряешь и деньги, и друга». Это — мирская, прагматическая антитеза Мф. 5:42.
IX. «В начале было Слово»: онтологическое измерение заповеди
Пролог Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово» (Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ Λόγος). Заповедь «просящему дай» — раскрытие этого Логоса в конкретном этическом акте. Христос — Сам Дающий: Он «был богат, но обнищал ради вас» (2 Кор. 8:9). Даяние, таким образом, не просто этическая норма — это онтологическая структура христианского миропонимания.
Как формулирует А. Ф. Лосев: бытие есть Слово, и Слово есть самораскрытие. Даяние — это самораскрытие бытия через личность. Дать — значит позволить бытию быть больше, чем оно было.
Для В. С. Соловьёва даяние — акт всеединства: «Смысл любви — в оправдании и спасении индивидуальности». Дать — значит признать индивидуальность другого как равноценную своей.
Для Бердяева — акт творчества: дать — не распределить, а сотворить добро, которого раньше не было.
Для Ильина — акт совести: «Дело благотворения, сделанное без рассудительного и сердечного участия в бедствующем, есть тело без души».
X. Суть нравственной жизни: заповедь как компас
Заповедь Мф. 5:42 — не частное правило о милостыне, а компас нравственной жизни. Она задаёт три вектора:
Отказ от собственничества — не «моё», а «данное на время». Имущество — не крепость, а канал.
Признание достоинства просящего — просьба есть обращение личности к личности, и отказ «отвратить лицо» есть признание: ты — человек, и я тебя вижу.
Тренировка сердца — заповедь не выполнима букве, но выполнима в духе: быть готовым, быть открытым, быть щедрым. Как пишет Златоуст: «Если ты отдашь без спора — приобретёшь пользу себе; если сверх того — и соперника отпустишь лучшим».
XI. «Спасение от соблазнов»: что заповедь оберегает
Заповедь оберегает от двух соблазнов:
Соблазн скупости (терпения, расчёта, страха): «Не дам — вдруг обманет, вдруг не заслужил, вдруг сам виноват в своей нужде». Этот соблазн — корень ожесточения сердца. Заповедь бьёт по нему прямо: «Просящему дай» — не спрашивая, достоин ли.
Соблазн гордыни дающего (Ларошфуко: «щедрость — это тщеславие»): «Я даю, потому что я хороший, я даю, потому что я могу, я даю — а ты нет». Этот соблазн тоньше и опаснее. От него — вторая часть стиха: «не отвращайся». Не отвернись — значит не возвысься, не оставь просящего в унижении. Дать — не унизить. Дать так, чтобы берущий не почувствовал себя рабом.
Третий соблазн — соблазн безрассудной щедрости (давать всем всё без меры и смысла). От него — рассудительность, о которой учат Василий Великий и Августин. Дать, но дать с умом и с любовью, а не из импульса или вины.
XII. Итог: заповедь как живое слово
«Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся» — двенадцать слов, в которых, как в семени, заключена вся христианская этика. Они — не закон, а жизненная программа. Они не говорят «сколько» и «кому» — они говорят как: с открытым сердцем, с рассудительностью, без расчёта, без страха, без гордыни.
Отцы Церкви дали три ответа на один вопрос — как исполнить эти слова: давать всем, не разбирая (Ерм, Исаак Сирин, Паисий), давать с рассуждением (Василий Великий, Августин, Иероним), давать духовное, если нет материального (Златоуст, Зигабен). Три ответа — не противоречие, а три грани одного бриллианта: заповедь повёрнута к разным людям, разным темпераментам, разным обстоятельствам.
Философы и поэты — от Аристотеля до Бердяева, от Шекспира до Достоевского — подхватывают и углубляют: даяние не есть убыток, а есть избыток бытия. Дающий — не беднеет, а богатеет, потому что бытие измеряется не тем, что у тебя есть, а тем, что ты способен отдать.
И в этом — Логос: «В начале было Слово» — и Слово это было дар.
CIKUTA
|
| |
|
|
