| CIKUTA | Дата: ПЯТНИЦА, СЕГОДНЯ, 11:48 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6732
Статус: OFFLINE
| «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5:4)
Развёрнутый анализ
I. Содержание и форма
Стих Мф. 5:4 — вторая из девяти заповедей блаженства, открывающих Нагорную проповедь. Греческий оригинал: μακάριοι οἱ πενθοῦντες, ὅτι αὐτοὶ παρακληθήσονται — буквально: «Блаженны скорбящие, ибо они будут утешены (призваны рядом, ободрены)».
Формальные особенности:
Четыре первых блаженства в греческом тексте начинаются с буквы π (птохой — нищие, пенфонтес — плачущие, праис — кроткие, пейнонтес — алчущие), создавая аллитерационный рисунок.
Заповеди блаженства образуют две строфы по четыре блаженства (36 слов каждая) и девятое, добавочное. Первое и восьмое обрамляют всю композицию обетованием Царства Небесного.
Слово «блаженны» (μακάριοι — «макариос») не означает «счастливы» в обыденном смысле. В греческой традиции оно описывает состояние, независимое от внешних обстоятельств: блаженство богов, не зависящих от превратностей судьбы.
Глагол παρακληθήσονται (от παρακαλέω — «призывать рядом», «утешать») содержит тот же корень, что и слово Параклит (Утешитель). Утешение, таким образом, — не эмоциональное улучшение настроения, а пришествие Самого Утешителя, Духа Святого.
Содержание:
Заповедь парадоксальна. В обыденном понимании блаженство и плач взаимоисключимы. Христос же соединяет их, и этот парадокс — не риторический приём, а онтологическое указание: истинное блаженство открывается через скорбь, а не в обход неё.
II. Цель и средства
Цель заповеди — указать путь к Царству Небесному, которое «внутрь вас есть» (Лк. 17:21). Заповеди блаженства — не моральный кодекс в ветхозаветном смысле (они не содержат предписаний, угроз или обрядовых правил), а описание состояния человека, уже живущего в Царстве. Это принципиально отличается от декалога: единственным критерием оказывается внутреннее отношение человека к Богу, и ответственность за это отношение несёт только сам человек.
Средства — плач, но не всякий. Апостол Павел различает: «печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть» (2 Кор. 7:10). Заповедь указывает на покаянный плач — плач о грехах, о разрыве с Богом, о состоянии падшего мира. Это плач человека, осознавшего свою духовную нищету (первая заповедь) и реагирующего на неё не отчаянием, а обращением.
Второе средство — слёзы сострадания: плач о чужих грехах и чужом горе. «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими» (Рим. 12:15) — апостол призывает к эмпатическому плачу, который тоже становится путем блаженства.
III. Причины и следствия
Причины плача:
Осознание греха. Человек, познавший духовную нищету, не может не скорбеть о своём удалении от Бога. Это «печаль по Боге» — не тоска, не депрессия, а сокрушение сердца, которое, по слову псалмопевца, Бог не отвергнет (Пс. 50:19).
Сострадание миру. Плач о страдающем мире, о чужом горе — следствие любви, которая не может быть равнодушной. «Невыносимая жалость» (термин Бердяева) — божественное состояние в человеке.
Тоска по утраченному единству. Святитель Филарет Московский (Амфитеатров) расширяет традиционное толкование: плач может проистекать не только из видения своих грехов, но из любви ко Христу, из разлуки с Ним — «умилительный плач», который возводится в степень добродетели.
Следствия:
Утешение Духом Святым — и здесь, на земле (прощение грехов, мир совести), и в эсхатологической перспективе: «отрёт Бог всякую слезу с очей их» (Откр. 21:4).
Душевная чистота. По слову отцов Церкви, «от плача приходит человек к душевной чистоте».
Освобождение от страстей. «Непрестанно плачущий не может быть тревожим страстями» — плач становится духовной защитой.
IV. История интерпретаций отцов Церкви
Иоанн Златоуст (ок. 347–407)
Толкует вторую заповедь как указание на покаяние, называя его «вторым крещением». Ссылается на отпавшего Петра: «Прекрасна печаль в душах искренно кающихся; приличен грешникам плач о грехах... восплачь о грехе, чтобы тебе не восплакать о наказании». Златоуст подчёркивает: не всякий плач блаженен — плач о потере близких, имущества, почестей естественен, но не спасителен. Блажен только плач о грехах — своих и чужих.
Григорий Нисский (ок. 335–395)
Рассматривает заповедь как следующую ступень восхождения к Царству Небесному. Нищета духовная порождает плач — таков внутренний порядок блаженств. Плач есть закономерное следствие познания своего истинного состояния перед Богом.
Григорий Палама (1296–1359)
Связывает плач с нищетою духа: «Почему Христос так тесно сочетал с нищетою плач? Потому что, стяжав нищету, человек обретает и блаженный плач». Плач «радостнотворный» — так Церковь называет эту добродетель — не есть уныние, но путь к дару Утешителя. На земле утешение — прощение грехов и мир совести; в вечности — причастие Божественной жизни.
Макарий Египетский (ок. 300–391)
В «Духовных беседах» учит: если человек не обрёл вечных небесных богатств, он должен «плакать, скорбеть и сетовать». Плач у Макария — нравственно-аскетическое направление в мистике, в отличие от абстрактно-спекулятивного (Дионисий Ареопагит). Плач не есть самоцель, но — путь к обожению, когда душа «становится подобной свету солнца».
Исаак Сирин и Иоанн Лествичник
Развивают учение о слезах как духовной ступени. Иоанн Лествичник предупреждает: «Не верь слезам твоим прежде совершенного очищения от страстей» — слёзы могут быть и прелестью. Игнатий (Брянчанинов) уточняет: «чистых слез достигают единицы, а плачут все».
Димитрий Ростовский и русская традиция
Димитрий Ростовский: «Плачущие суть те, которые исповедуют пред Богом грехи и немощи свои. Они сетуют и плачутся о своем окаянстве... Это сокрушение сердечное есть печаль по Боге и дело спасительного покаяния». Русская святоотеческая традиция в целом держится классического понимания, расширяя его в сторону мистической тоски по Богу (Филарет Московский).
V. Античная философия: от Сократа до Аристотеля
Сократ и Платон
Сократова формула «познай самого себя» — философская предпосылка плача о грехах: лишь познав свою духовную нищету, человек может скорбеть о ней. Платон в «Федоне» и «Государстве» разделяет δύναμις (страдание души) на благое и пагубное. В «Государстве» (кн. X) он изгоняет поэтов, поскольку трагедия разжигает страсти и ослабляет разум — но именно этот упрёк Аристотель оспорит.
Аристотель: катарсис
Аристотель в «Поэтике» вводит понятие κάθαρσις — очищение через страх и сострадание, вызываемые трагедией. Это ближайший языческий аналог «блаженства плачущих»: страдание, пережитое через искусство, не разрушает, а очищает. «Трагедия вызывает сострадание и страх и тем осуществляет очищение (катарсис) этих аффектов». Аристотель не обещает утешения в эсхатологическом смысле, но показывает, что плач (эстетически опосредованный) может быть источником удовольствия и понимания — «трагического удовольствия», отличного от обыденной радости.
В «Риторике» Аристотель определяет сострадание как «боль от зримого зла, постигшего того, кто не заслуживает его, когда мы можем ожидать того же для себя». Страх — «боль или смятение от представления о грядущем зле». И главное: «что мы сострадаем другим, то боимся за себя». Это структурно близко заповеди блаженства: плач о себе и плач о других — две стороны одного движения души.
Теофраст
«Характеры» Теофраста — первый опыт типологии человеческих реакций, включая скорбь, плаксивость, притворное горе. Его наблюдения о том, как люди симулируют скорбь ради общественного мнения, предваряют максимы Ларошфуко о «лицемерии слёз».
Платон vs. Аристотель — ключевой спор
Платон считал, что поэзия, возбуждая эмоции, подрывает разум и гражданскую стабильность — потому изгнал поэтов из идеального государства. Аристотель ответил: трагедия, возбуждая страх и сострадание, облагораживает — ведёт к катарсису, то есть к духовному здоровью. Этот спор — философский фон заповеди «блаженны плачущие»: Платон хотел бы удалить скорбь, Аристотель — её преобразовать; Христос — её благословляет.
VI. Этика. Психология. Эстетика
Фридрих Ницше (1844–1900)
Ницше — главный философский оппонент заповеди. В «Так говорил Заратустра» он вкладывает в уста Заратустры слова: «Страданием и бессилием созданы все потусторонние миры... тем коротким безумием счастья, которое испытывает только страдающий больше всех». Ницше видит в заповеди о плачущих не путь к блаженству, а психологию рабства, утешение бессильных. «Снисходителен Заратустра к больным. Поистине, он не сердится на их способы утешения и на их неблагодарность... но болезнью и больным телом остаются для меня его слёзы».
Однако сам Ницше — и это отмечает Достоевский через образ Ивана Карамазова — не может пережить собственное учение. Человек, провозгласивший «падающего — подтолки», сходит с ума от сцен избиения лошади — от невыносимого сострадания, которое его философия не может ни обосновать, ни отменить. Ницше оказывается глубже своего учения: его слёзы — не «болезнь», а свидетельство того, что сострадание неуничтожимо в человеке, сколь бы ни отрицал его разум.
Карл Густав Юнг (1875–1961)
Юнгова концепция Тени даёт психологическое прочтение заповеди о плачущих. Тень — то, что человек в себе отвергает: слабость, страх, греховность, уязвимость. «Тень — узкий проход, узкая дверь, болезненное сужение которой не щадит никого, кто спускается в глубокий колодец». Плач о грехах — это встреча с Тенью: признание собственной тёмной стороны. Без этого признания невозможна индивидуация — путь к целостности, к Самости.
Юнг писал: «Чем меньше Тень воплощена в сознательной жизни, тем она чернее и плотнее». Плач — это психический акт интеграции: человек перестаёт тратить энергию на вытеснение и получает доступ к внутреннему ресурсу. «У тени есть и светлая половина: неотработанная жизненная сила, спонтанность, творческий заряд». Утешение, обещанное в заповеди, — на языке Юнга — обретение Самости, целостности, где «осознанное и вытесненное перестают воевать».
Эрих Фромм (1900–1980)
Фромм различает модус обладания и модус бытия. Человек модуса обладания боится потери, плачет о потерянном (имуществе, статусе, близком человеке) — и это «мирская печаль, производящая смерть». Человек модуса бытия плачет о другом: о невозможности полноценно быть, о разрыве с жизнью. Фромм пишет: «Иисус олицетворяет начало бытия, а также идею, согласно которой отказ от обладания есть предпосылка бытия».
Фроммова биофилия — любовь к жизни, росту, процессу — противостоит некрофилии, любви к мёртвому, механическому, контролируемому. Плач о грехах, по Фромму, есть проявление биофилии: человек скорбит не о потере вещей, а о подавлении жизни в себе. Утешение — восстановление связи с живым, возвращение в модус бытия.
Владимир Соловьёв (1853–1900)
В «Смысле любви» Соловьёв развивает мысль: «Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности через жертву эгоизма». Любовь — единственная сила, подрывающая эгоизм изнутри. Но любовь неотделима от страдания: «Отсюда те проблески неземного блаженства... и отсюда же глубочайшее страдание любви, бессильной удержать свой истинный предмет».
Соловьёв даёт философский ключ к заповеди о плачущих: блаженство через скорбь — не парадокс, а закон любви. Любить — значит страдать о несовершенстве любимого и мира. Плач любящего — не слабость, а свидетельство подлинности любви, и утешение его — в её осуществлении, в восстановлении образа Божия в человеке.
Алексей Фёдорович Лосев (1893–1988)
Лосев в «Диалектике мифа» и «Философии имени» утверждает: «Слово, и в частности имя, есть необходимый результат мысли, и только в нём мысль достигает своего высшего напряжения и значения». «В начале было Слово» (Ин. 1:1) — для Лосева это не метафора, а онтологический факт: Слово есть явление смысла в реальности. Миф — не выдумка, а «подлинная жизнь, со всеми её надеждами и страхами, ожиданиями и отчаянием».
В контексте заповеди о плачущих: Слово о блаженстве плача — не нравоучение, а миф (в лосевском смысле), то есть живое, реально действующее смысловое событие. Оно не описывает плач как желательный, а преображает его изнутри, придавая ему эсхатологическую перспективу. Плачущий, принимающий это Слово, не просто скорбит — он живёт в мифе о блаженстве, и этот миф реальнее любых психологических состояний.
Лосев учил у Соловьёва: не противопоставлять крайности, а искать их более глубокое диалектическое единство. Блаженство и плач — не крайности, требующие выбора, а диалектическое единство, в котором одно осуществляется через другое.
VII. Типология убеждений и психологические классификации
И. П. Павлов (1849–1936)
Павлов выделил четыре типа высшей нервной деятельности, соответствующие классическим темпераментам: сангвиник (сильный, уравновешенный, подвижный), холерик (сильный, неуравновешенный, подвижный), флегматик (сильный, уравновешённый, инертный), меланхолик (слабый, неуравновешенный, инертный).
Меланхолик — эмоционально неустойчивый интроверт — психологически наиболее предрасположен к глубокому внутреннему плачу. Но предрасположенность — не добродетель: тот же темперамент склонен к депрессии, к «мирской печали, производящей смерть». Заповедь о плачущих, таким образом, не указывает на темперамент, а указывает на духовное направление, в котором любой темперамент может осуществить путь: холерик — через плач о собственной неуравновешенности, сангвиник — через сострадание, флегматик — через медленное, но глубокое осознание, меланхолик — через преобразование естественной склонности к скорби в покаянный плач.
Ганс Айзенк (1916–1997)
Айзенк операционализировал павловские типы через две оси: экстраверсия–интроверсия и нейротизм–стабильность. Меланхолик = нестабильный интроверт; его профиль психических защит — регрессия, компенсация, проекция, замещение, отрицание.
В контексте заповеди о плачущих: для меланхолика плач — естественная реакция, но без духовного наполнения он вырождается в регрессию (уход в детскую беспомощность) или проекцию (обвинение других). Духовный плач — это противоположность регрессии: не отступление, а продвижение через боль к утешению. Для экстраверта (сангвиника, холерика) плач труднее — его эмоции направлены вовне, и внутренний плач о грехах требует преодоления естественной направленности психики.
Психологическая типология и блаженство
Юнгова типология (восемь типов по двум осям: экстраверсия/интроверсия и четыре функции сознания) показывает, что чувствующий тип естественнее приходит к сострадательному плачу, а мыслительный — к рефлексивному осознанию греха, которое может перейти в плач ума. Каждый тип имеет свой путь к заповеди, но ни один тип не освобождён от неё — потому что заповедь обращена не к темпераменту, а к личности.
VIII. Литература и искусство
Шекспир: «Гамлет»
Гамлет — человек, для которого скорбь стала онтологическим состоянием. Его плач — не истерика, а протест против фальши. «Мне кажется? нет, так оно и есть. Я никакого „кажется" не знаю. Ни чёрный плащ мой, ни траур торжественный, ни вздохи сердца, ни потоки слёз, ни унылый вид — ничто не даст вам понятия обо мне. Ведь это всё сыграть весьма нетрудно» (пер. К.Р.). Гамлет отказывается от скорби как маски — и в этом близок к заповеди: не всякий плач блажен, а лишь тот, что идёт изнутри, из «того, что выше знаков скорби».
Клавдий же упрекает Гамлета в «непрестанном плаче», называя его «безбожным упорством», «строптивым духом, расслабленным сердцем, неразвитым смыслом». Это — голос мира, для которого скорбь неуместна. Христос в заповеди о плачущих противостоит этому голосу: блаженство не там, где от скорби убегают, а там, где её проживают до утешения.
Гёте: «Фауст»
Фауст — человек, познавший всё, но не нашедший удовлетворения. Его тоска — не покаянный плач, но мировая скорбь (Weltschmerz), та самая, которую Достоевский вкладывает в душу Ивана Карамазова. Фауст ищет не утешения, а полноты бытия — и находит её через страдание Маргариты, через её слёзы, через её плач в тюрьме. Маргарита, плачущая и кающаяся, — ближе к заповеди, чем Фауст, ищущий знания. Её утешение — не философское, а благодатное: «Она спасена» — глас с неба.
Пушкин
Пушкин — поэт блаженства и скорби одновременно. В стихотворении «Безверие» (1817) он описывает человека, лишённого веры, который «плакал — но не те потоки слёз лились, которы сладостны для страждущих очей... но слёзы отчаянья, но слёзы ожесточенья». Это — точная иллюстрация святоотеческого различения: не всякий плач ведёт к утешению. Плач без веры — «слёзы ожесточенья», закрывающие, а не открывающие путь.
И напротив, в «Элегии» (1830): «Порой опять гармонией упьюсь, над вымыслом слезами обольюсь, и, может быть, на мой закат печальный блеснёт любовь улыбкою прощальной». Здесь слёзы — не отчаяние, а утешение: эстетический плач, очищающий (аристотелевский катарсис), открывающий путь к надежде.
Пушкин писал: «Стократ блажен, кто предан вере, кто хладный ум угомонив, покоится в сердечной неге» — и в этом блаженстве веры слёзы не исчезают, но преображаются.
Лермонтов
Лермонтов — поэт мятежной скорби, у которого плач не находит утешения. Демон плачет: «О, если б она могла понимать мои слёзы!» — но понимания нет, и плач остаётся безответным. Мцыри, вспоминая «три блаженных дня», тоже плачет — но его блаженство в прошлом, а утешения в будущем нет. Лермонтовский герой — антипод заповеди: он плачет, но не утешается, потому что его плач — не покаянный, а мятежный, не обращённый к Богу, а против Него.
Достоевский
Достоевский — глубочайший литературный интерпретатор заповеди о плачущих. Его герои плачут постоянно — и именно те слёзы, о которых говорит заповедь: покаянные и сострадательные.
Иван Карамазов не может принять мир, построенный на «слезинке ребёнка». Его бунт — это плач о чужом страдании, который не находит утешения, потому что Иван отказывается от веры, дающей смысл страданию. Его трагедия — в неразрешимости: «во всякой премудрости много печали» (Еккл. 1:18), и сердце Ивана «высшее, способное такой мукой мучиться», не может ни принять мир, ни отвергнуть Бога. С. Н. Булгаков отмечает: «Трагедия Ивана состоит не в том, что он приходит к выводам, отрицающим нравственность; она состоит в том, что с таким выводом не может помириться его сердце».
Алёша Карамазов — носитель иного плача: не бунтарского, а покаянного и сострадательного. Старец Зосима учит: «Страдание о том, что нельзя уже более любить». Плач о невозможности любить — это и есть блаженный плач, ибо в нём — жажда любви, которая есть жажда Бога.
Соня Мармеладова плачет не о себе — о других. Её слёзы — слёзы сострадания, и через них она становится утешительницей для Раскольникова: она буквально осуществляет заповедь — плачет и утешает, и в этом утешении — спасение другого.
Достоевский в дневнике за 1876 год пишет о слезах «блаженных»: в его текстах слёзы — не признак слабости, а признак живой души, не очерствевшей, не убитой страданием. Его герои, прошедшие через плач к воскресению (Раскольников, князь Мышкин, Алёша), реализуют логику заповеди: блаженство через скорбь.
Т. С. Элиот (1888–1965)
В «Четырёх квартетах» Элиот создаёт медитацию о времени, страдании и искуплении, структурно близкую к заповеди о плачущих. В «Пепельной среде» (Ash-Wednesday) и в «East Coker» — мотив слёз и очищения: «The wounded surgeon plies the knife / That questions the distempered part... — раненый врач оперирует, чтобы исцелить. Страдание не отменяется, а проводится через — к очищению. Элиот, англо-католик, воспринимает заповеди блаженства не как метафору, а как структуру реальности: скорбь — условие благодати, пустота — условие наполнения.
Гейне
Гейне — поэт «мировой скорби» (Weltschmerz), но его скорбь не лишена иронии. В «Книге песен» слёзы и смех переплетены: «В той песне смех и слёзы, и радость печальна, и скорбь светла». Это не христианский плач, но его эстетический аналог: Гейне показывает, что скорбь может быть прекрасной, что слёзы — материал искусства, что плач не унижает, а облагораживает — если не превращается в позу. Его ирония — предохранитель против того, что Ларошфуко назовёт «лицемерием скорби».
IX. Бердяев и Ильин: спор о слезах и насилии
Николай Бердяев (1874–1948)
Бердяев в «О назначении человека» пишет: «Невыносимая жалость, которую вызывают у нас глаза страждущего животного, есть божественное состояние в человеке». Для него заповедь о плачущих — не обрядовая, а экзистенциальная: плач рождается из сострадания, а сострадание — из любви, которая есть «действительное упразднение эгоизма». Бердяев видит в аскетизме опасность: «Аскетизм есть опасная и обоюдоострая вещь. Он может убить то, что называют естественной, гуманистической жалостью к людям, и не вызвать благостной любви Христовой». Заповедь о плачущих — не о самодавлении скорби, а о преображении её любовью.
Иван Ильин (1882–1954)
Ильин, в полемике с Бердяевым о «сопротивлении злу силой», отстаивал мысль: сострадание не должно парализовать волю. Плач о зле — не оправдание бездействия, а побуждение к действию. Спор Бердяева и Ильина — это, в сущности, спор о том, как понимать «утешение» в заповеди: как пассивное облегчение боли (Бердяев) или как активное преодоление её источника (Ильин). Истина заповеди, вероятно, объемлет оба полюса: утешение — не бегство от действия, но действие, рождённое из сострадания, а не из жестокости.
X. Афоризмы
Франсуа де Ларошфуко (1613–1680)
Ларошфуко, великий разоблачитель «лицемерия скорби», пишет: «С огорчениями связано различного рода лицемерие. В одном случае, оплакивая кончину дорогого нам лица, мы оплакиваем себя... мёртвый чествуется слезами, проливаемыми о живых». И ещё: «Есть ещё и иного рода слёзы, источник которых очень мелкий, легко текущие и легко иссякающие: плачут, чтобы приобрести репутацию чувствительности; плачут, чтобы пожалели их, плачущих».
Ларошфуко — светский аналог святоотеческого различения «печали ради Бога» и «печали мирской». Он показывает то, что отцы Церкви знали духовно, а он знает психологически: не всякий плач есть блаженный плач. Слёзы могут быть эгоизмом, тщеславием, манипуляцией. Заповедь о плачущих требует не слёз как таковых, а слёз истинных — и Ларошфуко, при всём его цинизме, помогает отличить одни от других.
Станислав Ежи Лец (1909–1966)
Лец: «Там, где запрещён смех, обычно нельзя и плакать». Эта фраза — политический комментарий к заповеди: там, где подавлена свобода (смеха, выражения), подавлен и путь к истинному плачу, и, значит, к утешению. Тоталитарный режим уничтожает не только радость, но и скорбь, а без скорби нет покаяния, без покаяния — нет утешения.
И ещё: «Скатывалась ли когда-нибудь слеза из Всевидящего Ока?» — вопрос, который ставит под сомнение классическое представление о бесстрастном Боге. Если Бог не плачет — то как Он может утешить плачущих? Лец, сквозь иронию, касается теологической глубины: утешение возможно лишь от Того, Кто знает скорбь изнутри — и это, в христианском понимании, есть Бог, Который Сам плакал над Лазарем (Ин. 11:35) и Сам претерпел крест.
XI. «В начале было Слово»
Фундамент всего сказанного — пролог Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). Для Лосева Слово — не лингвистическая, а онтологическая реальность: имя являет сущность, слово осуществляет смысл. Заповедь «блаженны плачущие» — Слово, которое не описывает мир, а преображает его. Оно не констатирует факт («некоторые плачут»), а создаёт новую реальность: плач становится блаженством, потому что Слово, его благословляющее, есть Сам Бог.
Этика заповеди: плач — не цель, а путь; утешение — не самоцель, а дар. Психология: плач — интеграция Тени, выход из модуса обладания в модус бытия. Эстетика: плач, как катарсис Аристотеля, есть очищение через страдание, но в заповеди — очищение не эстетическое, а онтологическое, не через изображение, а через бытийное проживание.
«В начале было Слово» — значит, что смысл предшествует страданию. Не скорбь порождает блаженство, а Слово, обращённое к скорбящему, открывает в ней блаженство, которое было всегда, но было скрыто. Плач — реакция на Слово; утешение — действие Слова. И в этом — тайна заповеди, которая остаётся неисчерпаемой для любого анализа, будь то философский, психологический или литературный.
CIKUTA
|
| |
|
|
