| CIKUTA | Дата: ЧЕТВЕРГ, ВЧЕРА, 12:37 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6732
Статус: OFFLINE
| "ЛЮБОВЬ", МЕЛАНХОЛИК ЛЕГКОВЕРНЫЙ
I. Архетип: меланхолик-легковерный
Меланхолик — носитель слабого типа нервной системы, по И. П. Павлову: высокая сенситивность, ранимость, быстрая истощаемость, склонность к глубоким внутренним переживаниям, часто неадекватным по силе вызвавшим их причинам. В системе Г. Айзенка это пересечение интроверсии и высокого нейротизма — эмоциональная чувствительность, тревожность, склонность к перепадам настроения, медленное восстановление после стресса. «Чувства меланхолика глубоки и устойчивы, хотя внешне выражены слабо», — гласит классическое описание.
Но меланхолик-легковерный — особый подтип. Это человек, чья чувствительность не защищена скепсисом. Он не просто раним — он доверчив. Он верит в любовь раньше, чем видит её; он принимает идеал за реальность раньше, чем успевает проверить. В «Характерах» Теофраста нет отдельного типа «легковерного в любви», но в очерке о суеверном дана формула доверчивости: человек, готовый верить раньше, чем проверить, чья «скорость веры» превышает скорость размышления. Легковерный меланхолик верит в любовь так, как суеверный — в знамения: без доказательств, от потребности, от жажды смысла.
II. Сократ, Платон, Аристотель, Теофраст: закладка фундамента
Сократ: любовь как недостаток и познание
Сократ в платоновском «Пире» — не автор собственной речи о любви, а передатчик речи жрицы Диотимы. Диотима учит: Эрос — не бог, а демон, посредник между человеческим и божественным. Любовь рождается из нехватки (eros — от греческого «желать того, чего нет»). Любить значит стремиться к тому, чего у тебя нет, — к красоте, к благу, к бессмертию. Сократ-меланхолик (а он именно меланхолик: человек, знающий, что ничего не знает, — классическая позиция дефицита) принимает этот урок: любовь начинается с признания собственной неполноты.
Для легковерного меланхолика эта мысль фундаментальна. Его легковерность — не глупость, а онтологическая открытость: он знает, что он неполон, и потому готов поверить, что другой его дополнит. Но именно здесь — точка уязвимости: доверять идее восполнения — значит доверять иллюзии, что мир устроен так, чтобы дать тебе то, чего тебе не хватает.
Платон: лестница Эроса и миф об андрогине
Платоновская лестница любви — восхождение от тела одного человека к красоте всех тел, затем к красоте душ, к красоте знаний и, наконец, к идее Блага. Любовь к конкретному лицу — лишь первая ступень. Миф об андрогине из уст Аристофана даёт populistскую версию: Зевс разрезал изначальных двуполых людей пополам, и с тех пор каждая половина ищет свою. Любовь — жажда целостности.
Для меланхолика-легковерного платоновская схема — соблазн и ловушка. Он останавливается на первой ступени: любит не идею красоты, а конкретное лицо, в котором ему видится идеал. Он принимает земное отражение за небесный оригинал. Это и есть легковерность — не в бытовом, а в метафизическом смысле: вера в то, что эмпирическое существо может быть проводником к Абсолюту.
Аристотель: philia и золотая середина
Аристотель в «Никомаховой этике» разводит eros (страсть) и philia (дружба-любовь). Подлинная любовь — не страсть, а устойчивое отношение между равными, основанное на взаимной добродетели. Золотая середина — между раболепием и ненавистью — формирует этику любви как этику меры.
Легковерный меланхолик нарушает аристотелевскую меру дважды: он слишком доверяет (не проверяет достоинство любимого) и слишком страдает (переживает сильнее, чем требует ситуация). Его любовь — не philia, а eros, вырвавшийся из берегов меры. Аристотель сказал бы: он любит не человека, а своё представление о нём.
Теофраст: характерология как предвестие типологии
Теофраст, ученик Аристотеля, в «Характерах» рисует 30 человеческих типов — от притворщика до жадного. Его метод — не морализаторство, а наблюдение: он описывает, как тип ведёт себя в конкретных ситуациях. Среди его персонажей нет «меланхолика-легковерного» как такового, но есть суеверный (верит раньше, чем проверяет), тщеславный (жаждет признания больше, чем истины) и трус (избегает конфликтов). Комбинация этих черт — чувствительность, готовность верить, страх конфронтации — даёт психологический портрет, удивительно близкий к нашему архетипу.
III. Темперамент в системе координат: Павлов и Айзенк
И. П. Павлов связал четыре классических темперамента с типологией нервной системы. Меланхолик — слабый тип: нервные процессы быстро истощаются, реакция не соответствует силе раздражителя, чувства глубоки при слабом внешнем выражении. В лаборатории Павлова выделялись подтипы меланхолика — от уравновешенного до неуравновешенного с преобладанием торможения, лабильного или инертного (до 12 вариантов по уточнённой классификации). «Легковерный меланхолик» — скорее лабильный подтип: быстро откликающийся, быстро истощающийся, с превалированием тормозного процесса над возбудительным.
Г. Айзенк перевёл темперамент в двухфакторную модель: интроверсия–экстраверсия × нейротизм–стабильность. Меланхолик = интроверт с высоким нейротизмом. Интроверсия здесь — не застенчивость, а ориентация психики вовнутрь, источник энергии — внутренний мир. Нейротизм — не диагноз, а чувствительность лимбической системы к эмоциональным нагрузкам. Легковерность меланхолика можно интерпретировать через юнгианскую оптику: его интроверсия направляет восприятие вглубь, а высокий нейротизм придаёт этому вглублении интенсивность, граничащую с слиянием с объектом любви.
IV. Этика, психология, эстетика любви
Эрих Фромм: любовь как практика, а не чувство
Фромм в «Искусстве любить» выносит приговор легковерности: «Любовь — не сентиментальное чувство, испытать которое может всякий человек независимо от уровня достигнутой им зрелости». Любовь — искусство, требующее дисциплины, веры и творческой ориентации личности. Четыре элемента любви: забота, ответственность, уважение, знание. Легковерный меланхолик, по Фромму, — человек, подменяющий любовь влюблённостью: он «падает» в любовь, вместо того чтобы в ней «пребывать». Он проецирует на партнёра свой внутренний образ и принимает проекцию за реальность. Его доверие — не уважение (respicere — видеть человека таким, какой он есть), а нарциссическое удвоение себя в другом.
Фромм говорит прямо: «Если человек любит только какого-то одного человека и безразличен к остальным ближним, его любовь — не любовь, а симбиотическая зависимость». Для меланхолика-легковерного это особенно болезненный диагноз: его любовь — часто именно симбиоз, попытка закрыть внутреннюю пустоту фигурой Другого.
Карл Густав Юнг: анима, проекция, индивидуация
Юнг дал точнейший психологический механизм легковерия в любви: проекция анимы (или анимуса). «Каждый мужчина носит в себе вечный образ женщины», — писал Юнг. Когда мужчина внезапно влюбляется с первого взгляда, это часто работает проекция: он видит не реальную женщину, а свой внутренний архетип. Анима проходит четыре стадии развития: Ева (инстинкт) — Елена (романтика) — Мария (духовная любовь) — София (мудрость). Легковерный меланхолик застревает на второй стадии: он влюблён в Елену — в романтический образ, который сам создал. Его легковерность — неспособность различить проекцию и реальность.
Задача индивидуации — осознать и интегрировать аниму, перестать проецировать её вовне. Для меланхолика это особенно сложно: его интроверсия усиливает контакт с бессознательным, а нейротизм придаёт проекциям яркость и неотступность. Но именно в этом трудном процессе — единственный путь от легковерия к подлинной любви.
Фридрих Ницше: любовь к дальнему против любви к ближнему
Ницше в «Так говорил Заратустра» перевернул традиционную этику любви. «Ваша любовь к ближнему — это ваша дурная любовь к самим себе», — заявляет Заратустра. Любовь к ближнему, по Ницше, часто — замаскированное себялюбие, попытка убежать от себя в другого. Истинная любовь — к дальнему: к тому, кем человек может стать, к сверхчеловеку как идеалу, к будущему. «В человеке можно любить только то, что он переход и гибель».
Для меланхолика-легковерного ницшеанская мысль — целительный холодный душ. Его легковерность — «любовь к ближнему», доведённая до абсурда: он любит не дальний идеал человека, а его близкий, эмпирический, несовершенный облик, и любит именно потому, что не может вынести собственного одиночества. Ницше бы сказал: он любит свою слабость, спроецированную на другого. Любовь к судьбе (amor fati) — принятие жизни со всем страданием — требует силы, которой у легковерного меланхолика нет, но к которой он может прийти через переживание своих собственных падений.
Владимир Соловьёв: смысл любви как восстановление целостности
Соловьёв в цикле «Смысл любви» (1892–1894) даёт, по словам Бердяева, «самое замечательное, что было написано о любви». Любовь, по Соловьёву, — не размножение и не удовольствие, а восстановление целостности человека. Истинный человек не может быть только мужчиной или только женщиной — он должен стать высшим единством обоих начал. «Осуществить это единство… — это и есть собственная ближайшая задача любви». Андрогинизм не дан, а задан — он относится не к прошлому, а к будущему.
Для легковерного меланхолика соловьёвская концепция — одновременно утешение и предостережение. Утешение: его жажда целостности — не слабость, а онтологическое задание. Предостережение: полное осуществление любви ещё не имело места в истории. Значит, его вера в то, что конкретная встреча решит проблему, — легковерна в прямом смысле. Любовь — не данность, а задача, которая «никогда не завершена до конца».
Алексей Фёдорович Лосев: любовь как миф и святость
Лосев в «Диалектике мифа» поднимает любовь до онтологического предела. «Миф есть в словах данная чудесная личностная история» — и любовь есть высший миф, поскольку в ней личность встречается с личностью в пространстве чуда. Любовь, по Лосеву, — «субстанция и тело Личности», а её личностная завершённость — Святость. «Истинно любит только святой, и истинно любить можно только святое». Любовь — это знание: «любовь там, где есть что познавать».
Легковерный меланхолик, по Лосеву, живёт в мифе — но в неосознанном. Его любовь — «миф», но не «абсолютная мифология» (христианская онтология), а мифология личная, частная, не прошедшая через очистительный огонь диалектики. Его вера — предвестие святости, но не сама святость. Лосев не отвергает телесность: личность «духовно-телесна», и христианский андрогинизм Лосева не подразумевает дуализма души и тела. Но телесность должна быть преображена, а не просто принята на веру.
V. Литературные воплощения
Шекспир: Гамлет-меланхолик и сонеты верности
Гамлет — архетипичный меланхолик: человек, у которого «слабая нервная система» сталкивается с непосильной задачей — отомстить за отца, сохранив верность истине. В терминологии эпохи Гамлет — «меланхолический» человек, управляемый «чёрной желчью». Его любовь к Офелии — подлинная, но раздавленная меланхолией: он не может защитить её, потому что не может защитить себя. «Я любил Офелию; сорок тысяч братьев / Со всей любовью своей не сравнялись бы со мной» — но это признание звучит уже у её могилы.
В сонетах Шекспира любовь предстаёт как чувство, не знающее покоя: «Любовь, подобно огню, не знает покоя: она перестаёт жить, как только перестаёт надеяться и бояться» — так перефразирует Ларошфуко, но Шекспир говорит то же в 45-м сонете, где «меланхолия» — прямое название состояния любящего. Любовь в сонетах — это и верность, и ревность, и отчаяние, и восторг: вся гамма, от апостольского гимна до проклятия.
Гёте: Вертер — канонический меланхолик-легковерный
Вертер — парадигмальный случай. Он влюбляется не столько в реальную Лотту, сколько в идеальный образ: «Она для меня — святыня». Он видит в ней Мадонну, а не живую женщину с усталостью и обязательствами. Его любовь — проекция, как описал бы её Юнг: он встречает не Лотту, а свою аниму на второй стадии (Елена — романтический идеал). Гёте сам признавался: «Я написал Вертера, чтобы не стать Вертером» — то есть сублимация, объективирование пережитого в поэтическом образе, спасла автора от судьбы героя.
Вертер — меланхолик не только по темпераменту, но и по структуре психики: тревожный тип привязанности, неспособность быть одному, катастрофизация, идеализация партнёра. Его легковерность — вера в то, что любовь решит проблему одиночества. Но любовь не решает; она лишь обнажает проблему.
Пушкин: Татьяна и Онегин — легковерие и меланхолия
Татьяна Ларина — легковерный меланхолик в чистом виде: «Русская душою», тихая, задумчивая, верящая книгам больше, чем людям. Она влюбляется в Онегина, составив его образ из французских романов. Её письмо Онегину — акт легковерия: она доверяет Literary конструкции больше, чем собственному опыту. Онегин же — меланхолик другого рода: разочарованный, пресыщенный, «всё видел, всё знал», и потому неспособный ни поверить, ни полюбить. Их встреча в финале — rencontre двух меланхолий: её — верящей, его — невериющей. «Я вас люблю (к чему лукавить?), / Но я другому отдана / И буду век ему верна» — это не холодность, а зрелость: Татьяна прошла путь от легковерия к ответственности.
Лермонтов: Печорин — меланхолик-скептик
Печорин — меланхолик, но уже не легковерный. Он — крайний случай: меланхолия, отразившаяся через цинизм. Он знает, что любовь не наполнит его, и потому разрушает — Бэлу, Мери, Веру, себя. «Во мне живут два человека: один живёт в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его» — классическая юнгианская дихотомия Персоны и Тени. Печорин — предельная точка развития нашего архетипа: когда легковерие разрушено опытом, а меланхолия осталась, рождается не святость, а пустота.
Достоевский: князь Мышкин — легковерный меланхолик как святой
Князь Мышкин — самый глубокий литературный портрет меланхолика-легковерного. Он верит всем. Он любит всех. Он жалеет всех. Его любовь к Настасье Филипповне — «любовь-жалость», не страсть, а сострадание. Его любовь к Аглае — тёплая, светлая, но нерешительная. Он не может выбрать — потому что выбор требует отказа, а отказ требует жестокости, на которую он не способен.
Достоевский ставит радикальный вопрос: возможна ли христианская любовь в падшем мире? Мышкин — «положительно прекрасный человек», но его доброта «не выдерживает реальности». Он не может защитить ни Настасью, ни Аглаю, ни себя. Его легковерие — не слабость характера, а онтологическая невозможность: святость без силы разрушается о мир. Мышкин — архетип Дурака в юнгианском смысле: чистое сознание на пороге мира, полное доверия, не читающее знаков опасности. Его финальное безумие — не наказание, а закономерный итог: психика, не способная интегрировать Тень, распадается под тяжестью чужого страдания.
Т. С. Элиот: Прюфрок — меланхолия невозможной любви
В «Песне любви Дж. Альфреда Прюфрока» Элиот рисует меланхолика, который не может даже признаться в любви — настолько он подавлен сознанием собственной незначительности. «Я измерю свою жизнь кофейными ложками» — формула меланхолической интроверсии, доведённой до паралича. Прюфрок — антипод Вертера: там легковерие, здесь — гипертрофированная осторожность. Но оба — меланхолики, и оба не способны на подлинную любовь: один — потому что верит слишком легко, другой — потому что не верит вовсе.
Гейне: ироническая меланхолия любви
Гейне — поэт, чья любовь всегда остаётся на грани искренности и иронии. «Ты хочешь, чтоб я тебя любил? / А я люблю тебя давно» — но в этой простоте — зияние. Лирический герой Гейне — меланхолик, который знает, что его любовь обречена, и потому защищается иронией. Его легковерие — не в вере в любовь, а в вере в то, что ирония спасёт от боли. Она не спасает.
VI. Религиозно-философская традиция: Бердяев и Ильин
Николай Бердяев: любовь трагична и свободна
Бердяев ставит точку в споре о природе любви: «Любовь по природе своей трагична, жажда её эмпирически неутолима, она всегда выводит человека из данного мира на грань бесконечности, обнаруживает существование иных миров». Любовь не допускает благоустройства, не подчиняется нормам, не знает закона. «Жизненное благоустройство, семейное благоустройство — могила любви». Любовь связана со смертью теснее, чем с рождением — и именно эта связь кладёт на неё «печать вечности».
Для меланхолика-легковерного бердяевская мысль — освобождение и приговор одновременно. Освобождение: его трагическая чувствительность — не дефект, а свидетельство прикосновения к трансцендентному. Приговор: его легковерие — попытка избежать трагизма, устроить любовь, не проходя через жертву. Но «подлинная любовь даёт силы другому, любовь-похоть вампирически поглощает силу другого». Легковерие — форма вампиризма: меланхолик поглощает любимого, чтобы заполнить собственную пустоту.
Бердяев различает духовную любовь (к личности) и любовь к идее: «Духовная любовь, не знающая души… может быть жестокой, фанатичной, бесчеловечной. Это есть любовь к идее, а не к живому существу». Легковерный меланхолик часто любит именно идею — идею любви, идею спасения, идею целостности — и в этом его трагедия: он любит представление, а не человека.
Иван Александрович Ильин: любовь как духовный орган
Ильин идёт дальше: любовь — не чувство, а орган духовного опыта. «Первым и глубочайшим источником духовного опыта является духовная любовь. Её надо признать основным и необходимым “органом” духовного опыта». Духовная любовь — «вкус к совершенству», способность различать объективно хорошее от субъективно приятного. «Не по милу хорош, а по хорошу мил» — русская поговорка, которую Ильин делает формулой зрелой любви.
Для легковерного меланхолика ильинский критерий — проверка на подлинность. Любит ли он совершенство в другом — или своё удовольствие от мысли о другом? Духовная любовь, по Ильину, не исключает чувственности: «Сила инстинкта и сила духа сочетаются, чтобы не разлучаться». Но инстинкт должен быть «прожжён Божиим лучом, очищен, освящён и облагорожен». Легковерие — инстинкт без очищения, порыв без духовного органа. Ильин не осуждает меланхолика; он указывает путь: «Нельзя человеку прожить без любви, потому что она сама в нём просыпается и им овладевает». Но любовь должна стать созерцающей — не просто чувствующей, а видящей.
VII. Афористика: холодные искры
Франсуа де Ларошфуко бьёт по легковерию с беспощадной точностью: «Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел». «Кто слишком усерден в малом, тот обычно становится неспособным к великому». «В ревности больше себялюбия, чем любви». «Иные люди никогда не были бы влюблены, если б никогда не слышали разговоров о любви» — это прямое попадание: легковерный меланхолик влюблён в саму идею влюблённости, в дискурс любви, а не в живого человека.
Ларошфуко же: «Чиста и свободна от влияния других страстей только та любовь, которая таится в глубине нашего сердца и неведома нам самим» — парадокс, который ставит под сомнение саму осознанность любви. Если любовь подлинна лишь тогда, когда мы её не осознаём, то легковерный меланхолик, бесконечно рефлексирующий над своим чувством, обречён на подделку.
Станислав Ежи Лец — иронический терапевт: «Мы любим, чтобы наш внутренний голос доносился к нам снаружи». «Можно влюбиться из одной только ревности». «“Мы всегда возвращаемся к нашей первой любви”. Может быть. Но всегда с новыми целями». Лец обнажает механизм: любовь — эхо собственного голоса, а не встреча с Другим. Легковерный меланхолик слышит эхо и принимает его за ответ.
И ещё Лец: «Хорошо верить в человека, но лучше быть в нём уверенным» — афоризм, который всей своей структурой противопоставляет легковерие (веру без проверки) и знание (уверенность, основанную на опыте).
VIII. Синтез: содержание и форма, цель и средства, причины и следствия
Содержание и форма
Содержание любви меланхолика-легковерного — жажда целостности. Не удовольствие, не продолжение рода, не социальный статус — а восстановление той полноты, которой, по Соловьёву, человек лишился при грехопадении, по Платону — при разрезании андрогина, по Юнгу — при вытеснении анимы в бессознательное. Меланхолик чувствует эту нехватку острее других: его слабая нервная система регистрирует дефицит как физическую боль.
Форма — идеализация. Меланхолик облекает жажду в образ: конкретное лицо становится носителем абсолютных качеств. Лотта у Вертера — Мадонна, Настасья у Мышкина — святая мученица, Онегин у Татьяны — герой романа. Форма предшествует содержанию: меланхолик сначала создаёт форму (идеальный образ), а потом подыскивает содержание (реального человека, на которого можно спроецировать форму). Это и есть легковерие в структурном смысле — готовность заполнить форму содержанием без проверки.
Цель и средства
Цель любви, по Соловьёву, — «создать истинного человека, как свободное единство мужского и женского начала». По Фромму — преодолеть отделённость через активную заботу, ответственность, уважение и знание. По Ильину — «оправдать на деле тот смысл любви, который сначала дан только в чувстве». По Бердяеву — выйти «на грань бесконечности».
Средства меланхолика-легковерного — вера и чувство. Не дисциплина (Фромм), не воля (Ильин), не жертвенность (Бердяев), не диалектическое восхождение (Платон), не золотая середина (Аристотель). Он выбирает самый короткий путь — прямой прыжок к объекту, минуя работу. Но любовь, по Фромму, — это искусство, а «искусство требует не меньше дисциплины, чем музыка». Средства легковерного меланхолика не соответствуют цели: нельзя достичь целостности через проекцию, нельзя познать человека через идеализацию, нельзя преодолеть одиночество через симбиоз.
Причины и следствия
Причина легковерия меланхолика — в самой структуре его темперамента. Слабая нервная система (Павлов) означает повышенную чувствительность к стимулам и быструю истощаемость: меланхолик не выдерживает длительного напряжения, необходимого для проверки, критики, отстаивания границ. Интроверсия с высоким нейротизмом (Айзенк) направляет энергию вовнутрь, где архетипы (Юнг) формируют идеализированные образы, готовые к проекции. Сочетание этих факторов создаёт психику, для которой доверие — не выбор, а дефолтный режим: минимальное сопротивление, максимальная открытость.
Но есть и более глубокая причина — экзистенциальная. Любовь, по Фромму, — ответ на проблему человеческого существования: «Желание межличностного слияния — наиболее сильное из всех стремлений человека». Меланхолик чувствует эту проблему острее других: его одиночество не абстрактно, а физически ощутимо. И его легковерие — попытка немедленно, без посредников, закрыть экзистенциальную рану.
Следствия — тройственны.
Страдание — ближайшее и неизбежное. Когда проекция рассеивается (а она рассеивается всегда), меланхолик обнаруживает, что любил не человека, а собственный конструкт. Вертер кончает с собой. Мышкин сходит с ума. Печорин — пустеет. Татьяна — перерождается (редкий благополучный исход). Страдание тем глубже, чем сильнее была идеализация: «Кто слишком сильно любит, тот долго не замечает, что он-то уже не любим».
Творчество — парадоксальное следствие. Меланхолия легковерного порождает художественную продуктивность: Гёте пишет «Вертера», чтобы не стать Вертером; Шекспир перерабатывает боль в сонеты; Гейне — в иронические стихи; Пушкин — в роман в стихах. Творчество — сублимация, по Фрейду (которого Фромм и Юнг развили по-разному): энергия нереализованной любви переходит в энергию созидания. Лосев сказал бы: личная мифология, прошедшая через диалектику, становится мифологией абсолютной — искусством.
Трансформация — возможная, но не гарантированная. Если меланхолик проходит через страдание и не разрушается, а интегрирует опыт — наступает индивидуация (Юнг) или духовное обновление (Ильин). Татьяна Ларина — пример: из легковерной девочки, доверявшей романам, она превращается в женщину, которая говорит «нет» любимому, оставаясь верной долгу. Это не поражение любви, а её взросление. Ильин писал: «Созерцающая любовь открывает нам чужую душу для верного, проникновенного общения». Созерцание — не легковерие, а знание; не порыв, а видение.
Вместо заключения
Меланхолик-легковерный в любви — не клинический случай и не литературный курьёз, а структурная возможность человеческого духа. Это человек, в котором жажда целостности превышает способность к её реализации. Его история повторяется от Вертера до Мышкина, от платоновского андрогина до юнговской анимы, от сонетов Шекспира до афоризмов Леца. Каждый раз — один и тот же сценарий: вера, проекция, столкновение с реальностью, страдание, и — иногда — перерождение.
Бердяев сказал бы: его трагедия — трагедия свободы, потому что любовь «не знает закона». Фромм — что его болезнь излечима практикой. Ильин — что его легковерие — лишь незрелый вид духовного голода, и что голод этот — благо, если он ведёт к вкусу совершенства. Ларошфуко — что «чиста и свободна от влияния других страстей только та любовь, которая таится в глубине нашего сердца и неведома нам самим».
А Лец добавил бы последнюю искру: «Даже из мечты можно сварить варенье, если добавить фруктов и сахару». Мечта легковерного меланхолика — сырое варенье. Фрукты — опыт, сахар — дисциплина. Без них — только сладкая вода, которая быстро прокисает.
CIKUTA
|
| |
|
|
