| CIKUTA | Дата: ЧЕТВЕРГ, ВЧЕРА, 12:06 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6732
Статус: OFFLINE
| "ЛЮБОВЬ", МЕЛАНХОЛИК БЕСХРЕБЕТНЫЙ
«Любовь» меланхолика бесхребетного
I. Содержание и форма: что есть эта любовь и как она проявляется
Любовь меланхолика бесхребетного — это любовь, в которой содержанием становится страдание, а формой — неспособность к действию. Это не страсть, не воля, не жертвенность — это тоска по любви, принимаемая за саму любовь. Меланхолик бесхребетный не любит объект — он любит своё состояние влюблённости, свою болезненную поглощённость другим, которая заполняет внутреннюю пустоту и одновременно подтверждает её.
Платон в «Пире» вкладывает в уста Сократа — а тот, в свою очередь, приписывает это жрице Диотиме — концепцию Эроса как восхождения: от любви к прекрасному телу к любви к прекрасным душам, затем к прекрасным занятиям и, наконец, к самой идее Прекрасного [Платон, «Пир», 210a–211d]. Эрос у Платона — это недостаток, стремление к тому, чего нет, но это стремление движет вверх. Меланхолик же застревает на первой ступени: он видит прекрасное тело (или, скорее, его образ) и не способен идти дальше — не потому, что не хочет, а потому, что не имеет хребта для восхождения. Эрос становится не лестницей, а болотом.
Аристотель в «Никомаховой этике» описывает три вида дружбы-любви: ради пользы, ради удовольствия и ради добродетели [Аристотель, «Никомахова этика», VIII, 1156a]. Любовь ради добродетели — высшая — требует взаимности, активности и нравственного усилия. Любовь меланхолика бесхребетного не подходит ни под один тип: она не ради пользы (она вредна), не ради удовольствия (она мучительна), и не ради добродетели (она её не формирует). Это четвёртый, неаристотелевский вид — любовь ради самоумаления.
Теофраст, ученик Аристотеля, в «Характерах» набросал галерею человеческих типов, среди которых есть «Бесстыдный», «Болтун», «Трус» — но нет «Бесхребетного». Однако его «Льстец» и «Трус» — ближайшие родственники. Бесхребетный меланхолик — это как бы Теофрастов льстец, развёрнутый внутрь: он льстит не другим, а своему чувству, он приукрашивает свою немощь и называет её тонкостью души.
II. Цель и средства: к чему направлена и чем осуществляется
Цель этой любви — не соединение с любимым, а поддержание состоятия тоски. Бесхребетный меланхолик не хочет обладать — он хочет желать. Объект любви для него ценен постольку, поскольку он недостижим. Как только он становится достижимым — любовь гаснет или превращается в разочарование. Это парадокс, прекрасно выраженный Стендалем в теории «кристаллизации»: любовь — это процесс, в котором разум покрывает объект любовными качествами, как ветка соляной шахты — кристаллами; но если убрать ветку, кристаллы осыпаются.
Средства этой любви — пассивное созерцание, бесконечное внутреннее проговаривание, рефлексия вместо действия. Меланхолик бесхребетный не сражается, не добивается, не рискует. Он страдает эстетически — и в этом его главное средство: превращение боли в красивое чувство. Это, по существу, подмена жизни искусством — и здесь мы выходим на эстетику.
Алексей Фёдорович Лосев в «Истории античной эстетики» показывает, что античная эстетика вырастала из мифологического сознания, где прекрасное и сущее неразделимы. У бесхребетного меланхолика эта неразделимость травмирована: он чувствует прекрасное, но не чувствует сущего. Он живёт в эстетике без онтологии — в мире образов без бытия. Лосевская мысль о том, что эллинский миф есть «развернутое имя», означает, что имя (форма) должно содержать в себе бытие (содержание). У меланхолика же имя есть, а бытия нет: он называет любовью то, в чём нет бытийственной силы.
Фридрих Ницше в «Так говорил Заратустра» устами Заратустры говорит: «В любви всегда есть немного безумия, но и в безумии всегда есть немного разума». И дальше — о том, что великая любовь рождается из великого презрения, из преодоления. Любовь Ницше — это amor fati, любовь к судьбе, любовь-воля. Меланхолик бесхребетный — это нигилист в любовной маске: он не любит судьбу, он ей подчинён. Он не говорит «да» жизни — он шепчет «да, но...». Ницше назвал бы его последним человеком, который «мигает» и не способен на великая.
III. Причины: откуда берётся бесхребетный меланхолик
Темперамент
И. П. Павлов, опираясь на типологию высшей нервной деятельности, описал меланхолика как обладателя слабого типа нервной системы — слабых как возбудительных, так и тормозных процессов. Меланхолик не справляется с сильными раздражителями, быстро истощается, склонен к торможению. Павлов соотносил это с темпераментом меланхолика классической гуморальной теории Гиппократа–Галена.
Ганс Айзенк в своей факторной модели помещает меланхолика в квадрант высокой нейротичности и высокой интроверсии. Это означает: эмоциональная реактивность высока, а социальная активность низка. Бесхребетность здесь — не просто моральный диагноз, а структурное свойство психики: человек с высокой нейротичностью испытывает всё острее, а с высокой интроверсией — всё это обращает внутрь, не выплёскивая наружу.
Но темперамент — это ещё не характер. Владимир Соловьёв в «Оправдании добра» настаивал, что нравственность не выводится из психофизиологии: воля и совесть могут преобразовать темперамент. Бесхребетность — это когда темперамент не преобразован, а пущен на самотёк, когда слабость нервной системы превращается в жизнерассудок, в привычку к поражению.
Психология
Эрих Фромм в «Искусстве любить» проводит фундаментальное различие между любовью-бытием и любовью-владением. Любовь-бытие — это активная забота, ответственность, уважение и знание. Любовь меланхолика бесхребетного не подходит ни под одну категорию Фромма: это любовь-поглощение, при которой субъект не владеет объектом и не бытийствует с ним — он растворяется в своём представлении о нём. Фромм писал, что незрелая любовь говорит: «Я люблю тебя, потому что я нуждаюсь в тебе», зрелая: «Я нуждаюсь в тебе, потому что я люблю тебя». Бесхребетный меланхолик не доходит даже до первого: он говорит — «Я страдаю, значит, я люблю».
Фромм также отмечал, что в современной культуре любовь воспринимается как состояние, в которое попадаешь, а не как деятельность, которую осуществляешь. Это базовая ошибка, на которой держится вся конструкция бесхребетной меланхолической любви. Меланхолик ждёт, что любовь с ним «случится», и страдает, что она не случается, — не понимая, что любовь — это глагол, а не существительное.
Карл Густав Юнг ввёл понятие анимы (для мужчины) и анимуса (для женщины) — бессознательной внутренней фигуры противоположного пола, которая влечёт и направляет. Проекция анимы — нормальный этап индивидуации, но застревание в проекции — патология. Бесхребетный меланхолик — это человек, опьянённый собственной анимой: он любит не реальную женщину, а внутренний образ, который на неё спроецировал. Юнг писал, что такие проекции питаются материнским комплексом — неосознанным ожиданием, что другой человек заполнит внутреннюю пустоту, как мать когда-то заполняла. Бесхребетность — это, в юнговском смысле, отказ от индивидуации: меланхолик выбирает остаться вprojection, потому что в ней безопасно; она не требует ни встречи с Тенью, ни символической смерти, ни рождения самости.
Этика
Иван Александрович Ильин в работах о любви и духовном опыте настойчиво подчёркивал, что любовь есть духовное зрение — способность видеть предмет в его подлинности, а не в своём о нём представлении. Ильин различал любовь-влечение и любовь-духовность: первая может быть слепа, вторая видит. Бесхребетный меланхолик слеп в обоих смыслах: он не видит объекта (потому что видит свою проекцию) и не видит себя (потому что свою слабость считает чувствительностью). Ильин бы сказал: это не любовь, а духовная самоутрата.
Николай Бердяев в «О назначении человека» и «Смысле творчества» утверждал, что любовь есть творческий акт, прорыв к свободе. Бесхребетный меланхолик не творит — он переживает. Бердяев резко различал свободу и необходимость: подлинная любовь рождается в свободе, а меланхолическая поглощённость — в необходимости (компульсивности, невротической повторяемости). Бердяев назвал бы это объективацией любви — превращением живого чувства в мёртвый объект внутренней жвачки.
IV. Литературные и поэтические примеры
Пушкин
Пушкинский Ленский — чистый тип бесхребетного меланхолика в ранней редакции, до поединка. «Он пел любовь, любви послушный» — и в этом «послушный» весь диагноз: он не любит, а подчиняется чувству, как подчиняются болезни. Его любовь к Ольге — это любовь к образу, наброшенному на обыкновенную девочку; «кристаллизация» Стендаля в чистом виде. Но Пушкин — поэт жизни, и поэтому Ленский должен либо прозреть, либо умереть. Пушкин не даёт ему третьего пути — потому что для Пушкина бесхребетность непростительна.
С другой стороны, пушкинское «Я помню чудное мгновенье» — это движение от меланхолического оцепенения к воскресению. «Душа моя пробудилась» — и это пробуждение есть переход от бесхребетной тоски к живой любви. Пушкин показывает: меланхолическое состояние может быть преодолено встречей, но для встречи нужна открытость, а не замкнутость.
Лермонтов
Лермонтовский Печорин — меланхолик, но не бесхребетный: он опасен, активен, жесток. Его холодность — это защита от меланхолической чувствительности, вывернутая наизнанку. Печорин сам признаётся: «Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть». Это формула меланхолика, обретшего хребет через ненависть — вырождение, но не бесхребетность. Лермонтовский «Выхожу один я на дорогу» — чистая меланхолия, но меланхолия космическая, с экзистенциальным размахом, а не с рефлексивной жвачкой. Бесхребетный меланхолик не выходит на дорогу — он лежит у обочины и плачет.
Шекспир
Гамлет — не меланхолик, а меланхолик-интеллектуал: он анализирует, медлит, рефлексирует, но его медлительность — это нравственная проблема, а не темпераментная слабость. Гамлет — это человек с хребтом, который не знает, как его использовать. Ближе к нашему типу — Ромеро из «Ромео и Джульетты» в первые акты? Нет, Ромео — импульсивный, он меланхоличен только в начале, до встречи с Джульеттой, и его меланхолия быстро сменяется действием. Настоящий шекспировский бесхребетный меланхолик — это Орсино из «Двенадцатой ночи»: «If music be the food of love, play on» — он упивается своим чувством к Оливии, но это чувство — чистая поза, и Шекспир безжалостно это разоблачает, когда Орсино мгновенно переключается на Виолу.
Гёте
Вертер — архетип бесхребетного меланхолика европейской литературы. Гёте в «Страданиях юного Вертера» показал человека, который любит не Лотту, а свою любовь к Лотте — и эта любовь становится заместителем жизни. Вертер не может ни жениться на Лотте (она обручена), ни уйти, ни жить дальше — он выбирает смерть, и в этом выборе есть нечто демоническое: бесхребетность доводится до предела и оборачивается последним актом воли — самоубийством. Гёте потом говорил, что написал Вертера, чтобы изжить в себе этот тип — и действительно, его собственная жизнь была движением от Вертера к Фаусту, от поглощённости к действию.
Гейне
Гейне — лирический гений бесхребетной меланхолии, но гений, который знает о своей болезни и смеётся над ней. «Ich grolle nicht» — «Я не сетую» — и всё стихотворение есть акт самообмана, который лирический герой совершает с полным осознанием. Гейне — это иронический меланхолик: его бесхребетность не патологична, а эстетична, потому что обращена в иронию. Ирония — это хребет, выкованный из смеха.
Достоевский
Достоевский — главный анатом бесхребетной меланхолии в русской литературе. Настоящий бесхребетный меланхолик у Достоевского — это мечтатель из «Белых ночей»: человек, который живёт в фантазиях о любви, встречает Настеньку, на мгновение обретает живое чувство — и отступает, уступая место другому. Его финальное «Целую твои пальцы» — жест бесхребетности в чистом виде: он благословляет ту, которая его предала, и называет это благородством. Достоевский показывает: благородство без воли — это трусость в праздничном костюме.
Но глубже — Свидригайлов из «Преступления и наказания»: человек, который дошел до конца меланхолического распада и осознал пустоту. Его самоубийство — не романтический жест Вертера, а трезвое констатирование отсутствия хребта. Свидригайлов — это Вертер, проживший двадцать лет и понявший, что романтическая меланхолия — просто скука.
Т. С. Элиот
Томас Стернз Элиот в «Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока» создал идеальный портрет бесхребетного меланхолика XX века. Пруфрок — человек, который не может задать вопрос, не может посмеяться, не может любить: «I have measured out my life with coffee spoons». Его любовь — это фрагментация, мозаика нерешительности: «Do I dare to eat a peach?» — и в этом вопросе весь ужас бесхребетности, доведённой до гротеска. Элиотовская меланхолия — это меланхолия деконструкции: у меланхолика не только нет хребта, у него нет и тела, он рассыпан на впечатления и сожаления. «Это кончается шёпотом» — а не криком, не действием, не любовью.
V. Следствия: к чему ведёт любовь бесхребетного меланхолика
Первое следствие — подмена жизни фантазией. Меланхолик живёт не в мире, а в внутреннем театре, где он сам — и страдалец, и зритель, и режиссёр. Реальность становится фоном, а фантазия — подлинностью. Это то, что Юнг называл инфляцией: бессознательное разрастается и поглощает сознание.
Второе следствие — разрушение объекта любви. Поскольку объект нужен лишь как экран для проекции, реальный человек с его потребностями, характером, правом на несходство — непереносим. Меланхолик либо идеализирует (не видя), либо обесценивает (увидев). Между этими полюсами нет живого отношения.
Третье следствие — саморазрушение субъекта. Бесхребетная меланхолическая любовь — это хроническое самоотравление. Фромм отмечал, что человек, не способный к подлинной любви, впадает в нарциссизм или мазохизм. Бесхребетный меланхолик выбирает мазохизм без осознания: он страдает и верит, что в страдании есть достоинство, не замечая, что страдание становится единственным способом чувствовать себя живым.
Четвёртое следствие — эстетизация слабости. Это, пожалуй, самое опасное. Бесхребетный меланхолик переписывает свою немощь как утончённость. Он убеждён, что глубина его страдания есть признак глубины его души. Ларошфуко сказал: «Никто не жаловался так на свою память, как те, кто её не имеет» — и с ещё большим правом можно сказать: никто так не кичится глубиной чувства, как те, у кого нет силы его осуществить. Франсуа де Ларошфуко в «Максимах» проницательно заметил: «Часто мы принимаем за любовь то, что есть лишь желание быть любимыми» — и добавим: или желание ощущать себя любящими.
VI. Афористические выводы
Станислав Ежи Лец: «Люди, которые нигде не бывают, — самые интересные собеседники. Но только в разговоре с собой». Бесхребетный меланхолик — великий собеседник для самого себя: его внутренний монолог богат, тонок, многообразен — но он никогда не станет диалогом, потому что для диалога нужны двое, а меланхолик не способен встретить другого как другого.
Лец также: «Нужно пройти сквозь стену — для этого нужен лоб. Но нужен и затылок, чтобы было чем думать». У бесхребетного меланхолика есть и лоб, и затылок — но между ними нет позвоночника, той оси, которая держит человека прямо перед лицом реальности.
Ларошфуко: «Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел». Бесхребетный меланхолик убеждён, что видел привидение, — но видел лишь свою собственную тень на стене пещеры.
VII. Возможно ли исцеление?
Исцеление — в обретении хребта, то есть в переходе от пассивной страдательности к активной любви. Но этот переход — не акт воли (просто «реши и действуй»), а процесс духовного созревания, который включает несколько ступеней:
Распознавание — увидеть свою бесхребетность как слабость, а не как утончённость. Это hardest: признать, что то, что казалось глубиной, было бездной, а не глубиной.
Встреча с Тенью (Юнг) — встретить в себе то, что не только страдает, но и причиняет страдание: трусость, инфантильность, потребность в зависимости.
Активизация (Фромм) — перейти от любви-состояния к любви-действию: заботе, ответственности, уважению, знанию.
Творческий акт (Бердяев) — превратить любовь из поглощённости в созидание: не «я страдаю, следовательно, люблю», а «я созидаю — через любовь — себя, другого и мир».
Духовное зрение (Ильин) — увидеть объект любви таким, каков он есть, освободить его от проекций и начать любить не образ, а живое существо.
Владимир Соловьёв в «Смысле любви» писал, что смысл любви — в восстановлении целостности человека, в «собирании» его истинного образа. Бесхребетный меланхолик разобщён с самим собой — и потому не может собрать другого. Исцеление начинается с того, что он собирает себя: обретает хребет — не как жёсткость, а как опору, ту внутреннюю вертикаль, которая позволяет стоять прямо, видеть прямо и любить прямо.
CIKUTA
|
| |
|
|
