| CIKUTA | Дата: СРЕДА, ВЧЕРА, 16:58 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6702
Статус: OFFLINE
| "ЛЮБОВЬ", МЕЛАНХОЛИК ОБАЯТЕЛЬНЫЙ
«Любовь». Меланхолик обаятельный
Философско-эстетический анализ: содержание и форма, цель и средства, причины и следствия
I. Постановка проблемы: меланхолик обаятельный как типология любви
Меланхолик обаятельный — это не клинический диагноз и не литературная условность. Это живой человеческий архетип, в котором глубина чувствования соединяется с тайной притягательностью, а уязвимость становится формой силы. Любовь такого человека — не прямолинейный акт воли и не экстатический порыв, но медленное, глубокое, окрашенное печалью влечение, в котором красота неразлучна с болью, а желание — с предчувствием утраты.
Чтобы понять, как этот тип любит, нужно пройти через несколько слоёв: античную философию, где закладывались сами понятия любви и темперамента; литературу, где эти понятия облекли в плоть и кровь; психологию XX века, где им дали рабочую классификацию; и русскую религиозную мысль, где любовь получила своё предельное метафизическое напряжение.
II. Античные истоки: Сократ, Платон, Аристотель, Теофраст
Платон: Эрос как нехватка и восхожление
Платон в «Пире» через речь Диотимы даёт два ключевых понимания любви, которые будут определять всю западную традицию. Любовь — это страсть к восстановлению единства, страсть разъятых половинок друг к другу. Но Платон тут же разделяет любовь-избыток (полноту, рождающуюся от присутствия любимого) и любовь-нехватку — не знающую, чего ищет, неспособную удовлетвориться материальным обладанием. Эта любовь-нехватка «приобретает несколько истерический характер, суетливую, беспокойную страсть».
Меланхолик обаятельный живёт именно в этом режиме любви-нехватки. Он не владеет — он тянется. Его любовь направлена не на обладание, а на узнавание: в лице любимого он узнаёт утраченную целостность, которую не может удержать. Отсюда — характерная для платоновского Эроса лестница восхождения: от телесной красоты к красоте душ, от красоты душ к красоте знаний, от знаний к самой идее Блага. Меланхолик начинает с низшей ступени, но его внутренняя Organisation такова, что он не может остановиться: его тянет выше, и каждая ступень оставляет его с ощущением, что подлинное всё ещё впереди.
В «Федре» Платон описывает двух коней Эроса: один тянет вниз, к материи, другой — вверх, к миру форм. Меланхолик обаятельный — это человек, у которого нижний конь слаб, а верхний неутомим, но из-за слабости нижнего ему не хватает земной энергии, чтобы довести восхождение до конца. Он застывает на середине — между плотью и идеей, между наличным и должным, и эта подвешенность составляет его обаяние и его муку.
Сократ: контроль чувств ради высшего блага
Сократ у Платона — человек, который контролирует чувства ради высшего блага. Когда его ученики плачут перед его казнью, он их останавливает: «Я для того и отослал женщин, чтобы они не устроили подобного бесчинства». Чувства надлежит подчинить логосу — внутреннему разуму, отличающему высшее благо от всего прочего.
Меланхолик обаятельный — не сократический тип. Он слишком чувствителен, чтобы контролировать. Но он — не анти-Сократ: он именно тот, кого Сократ хотел бы спасти, — человек, способный к самосовершенствованию, но нуждающийся в помощи. Сократовская любовь (в «Федоне» и «Пире») — это любовь-повивальное искусство, помощь в рождении идеи. Меланхолик обаятельный нуждается в такого рода любви: кто-то должен помочь ему родить его собственную мудрость из глубины его чувств.
Аристотель: меланхолия и гениальность
Аристотель в «Проблемах» (XXX) выдвинул мысль, которая станет фундаментальной для всей последующей традиции: все выдающиеся люди меланхолики. Цицерон позже передаст это мнение Аристотеля: великие нервные люди в раздражении способны проявлять безумие, и именно эта способность к крайностям — от глубокой печали до экстаза — есть признак исключительности.
Аристотель различает эрос (о котором пишет мало) и филию — любовь-дружбу. Филия имеет гражданское значение: сеть дружеских связей, пронизывающих общество. Для меланхолика обаятельного филия — естественная форма любви: он не умеет любить страстно и исключающе, но умеет любить глубоко и длительно, создавать круг преданности, в котором каждый чувствует себя замеченным.
Кант позже подхватит аристотелевскую линию: меланхолический темперамент — наиболее добродетельный, потому что чувства меланхолика управляются разумом, его отличают достоинство и внутренняя красота, а «хорошее самочувствие вызывает у меланхолика не столько веселость, сколько удовлетворенность». Это «обаяние» меланхолика — не весёлость, а глубина удовлетворения, которое рождается изнутри.
Теофраст: характерология поступка
Теофраст, ученик Аристотеля, в трактате «Характеры» заложил метод, который останется в силе на два тысячелетия: описывать тип не через абстрактные категории, а через конкретные поступки. Среди тридцати его типов нет «меланхолика обаятельного» как такового, но есть ироник (человек, скрывающий чувства под маской безразличия), ворчун (вечно недовольный), недоверчивый (подозревающий всех в нечестности). Меланхолик обаятельный у Теофраста — это, скорее, ироник, чья внешняя сдержанность прячет внутреннюю бурю, чьё обаяние — в несказанности, в том, что он не выставляет чувства напоказ, а даёт им проступить сквозь жесты и полутона.
III. Типология темпераментов: от Гиппократа до Айзенка
Гиппократ — Павлов: физиологическая основа
Гиппократ связал меланхолию с избытком чёрной желчи (melan chole), делающей человека грустным и боязливым. И. П. Павлов перевёл это на язык нервной системы: меланхолику соответствует слабый тип — слабость как возбудительного, так и тормозного процессов. Это не «плохой» тип: это тип, в котором слабость процессов оборачивается их изысканностью. Меланхолик не выносит сильных воздействий — зато он замечает то, что проходит мимо других: оттенки, полутона, микроскопические сдвиги в настроении любимого.
Юнг: интроверсия и глубина
Карл Юнг, отказавшись от гуморальной схемы, описал меланхолика через интроверсию и доминирование чувствующей функции. Интроверт — человек, у которого психическая энергия направлена внутрь, на внутренний мир мыслей и переживаний. Меланхолику в типологии Юнга соответствует интровертный чувствующий тип: глубина переживаний, чувствительность, склонность к рефлексии. Юнг подчёркивал: тип — это не приговор, а устойчивое предпочтение. Меланхолик обаятельный — это интровертный чувствующий тип, чьё обаяние проистекает из самой глубины его внутренней жизни, которая не замкнута, а излучается — тихо, но мощно.
Айзенк: нейротизм и интроверсия
Ганс Айзенк добавил к экстраверсии-интроверсии ось нейротизма (эмоциональная устойчивость-неустойчивость). Меланхолику соответствует интроверсия с высоким нейротизмом: неустойчивость эмоциональной сферы, резкие колебания настроений, тревожность, ранимость. Но у того же Айзенка меланхолики — люди с высоким интеллектом и творческими способностями: «среди меланхоликов много творческих людей — писателей, художников, музыкантов, актёров». Обаяние меланхолика — это обаяние человека, который глубже других чувствует и точнее других выражает.
П. В. Симонов: доминирующая эмоция
По Симонову, доминирующей эмоцией меланхолика является страх и тревога. В любви это оборачивается страхом отвержения и тревожным типом привязанности: меланхолик обаятельный любит, но боится, что его любовь не примут; отдаёт, но боится, что отдача не будет замечена; сближается, но боится, что близость обернётся потерей. Именно из этого страха рождается его обаяние — хрупкость, которую хочется защитить, и искренность, которая обезоруживает.
IV. Этика, психология, эстетика любви: Фромм, Юнг, Ницше, Соловьёв, Лосев
Эрих Фромм: любовь как искусство
Фромм в «Искусстве любить» даёт определение, которое переворачивает привычное представление: любовь — это не чувство, а установка характера, ориентация, задающая отношение человека к миру вообще, а не только к одному объекту. «Если человек любит только какого-то одного человека и безразличен к остальным ближним, его любовь — это не любовь, а симбиотическая зависимость».
Меланхолик обаятельный в системе Фромма — это рецептивная ориентация: он хочет скорее быть любимым, чем любить. Его проблема — не в отсутствии чувств, а в том, что его чувства направлены на получение, а не на отдачу. Фромм выделяет пять элементов зрелой любви: давание, заботу, ответственность, уважение, знание. Меланхолик обаятельный естественным образом силён в заботе и знании (он глубоко чувствует и тонко понимает), но слаб в давании (ему трудно отдать — он боится истощиться) и в уважении (его преданность может превращаться в растворение, где граница между «я» и «ты» стирается).
Путь меланхолика обаятельного по Фромму — поворот от получения к отдаче: не отказ от чувствительности (она — его дар), а превращение её из пассивного ожидания в активное созидание. «Любовь — это активность, а не пассивный аффект, это помощь, а не увлечение».
Карл Юнг: анима и проекция
Юнг ввёл понятие анимы — бессознательной женской части мужской психики (и анимуса — мужской части женской). Меланхолик обаятельный особенно подверен проекции: он видит в любимой не реальную женщину, а образ своей внутренней анимы — идеальной, страдающей, прекрасной, недостижимой. Его любовь — отчасти любовь к собственной непрожитой внутренней жизни, спроецированной на внешний объект. В этом — источник его обаяния (он любит с невероятной глубиной) и его трагедии (он любит не того, кто есть, а того, кого вообразил).
Фридрих Ницше: amor fati и любовь к дальнему
Ницше поставил вопрос, который делает меланхолическую любовь особенно острой: любовь к ближнему vs любовь к дальнему. «Любовь к ближнему» построена на сострадании, кротости, душевной мягкости. «Любовь к дальнему» — это любовь к тому, чем человек может стать, любовь к прогрессу и творчеству, требующая разрыва с ближним. Ницше писал: «Так велит моя великая любовь к дальнему: не щади своего ближнего!»
Меланхолик обаятельный — естественный представитель любви к ближнему: его сострадание безгранично, его чуткость к чужой боли — его дар. Но Ницше ставит перед ним болезненный вопрос: не является ли эта любовь к ближнему формой бегства от себя? Не есть ли любовь, в которой человек растворяется в другом, — отказ от собственной судьбы?
С другой стороны, Ницше даёт меланхолику и спасение — amor fati, любовь к судьбе: «Я хочу всё больше учиться смотреть на необходимое в вещах как на прекрасное». Amor fati — это не пассивное смирение, а экзистенциальный акт: признать всё, что было, — и своё страдание, и свою уязвимость, и свою меланхолию — не чужеродным, а своим, своим опытом, своей формой жизни. Меланхолик обаятельный, принявший свою судьбу, перестаёт быть жертвой и становится творцом.
Владимир Соловьёв: смысл любви и андрогиния
Соловьёв в «Смысле любви» даёт метафизику, которая для меланхолика обаятельного особенно значима. Любовь — «влечение одушевлённого существа к другому для соединения с ним и взаимного восполнения жизни». Но «в эмпирической действительности человека как такового вовсе нет — он существует лишь в определённой односторонности и ограниченности, как мужская и женская индивидуальность... истинный человек в полноте своей идеальной личности... должен быть высшим единством обоих».
Для меланхолика обаятельного это — ключ: его любовь направлена на восстановление целостности. Его тоска — тоска по андрогинному идеалу, по полноте, утраченной при расщеплении на мужское и женское. Его обаяние — в том, что он несёт в себе предчувствие этой целостности, и любимый человек для него — не объект, а путь к восстановлению.
Соловьёв, полемизируя с Ницше, утверждал: красота нужна для исполнения добра в материальном мире, «ибо только ею просветляется и укрощается недобрая тьма этого мира». Меланхолик обаятельный — это человек, у которого эстетическое и этическое неразделимы: он любит красоту, потому что через неё видит путь к добру.
Алексей Лосев: выражение и самодовлеющее созерцание
Лосев в «Диалектике художественной формы» определяет предмет эстетики как выражение — и, конкретнее, самодовлеющее выражение, предмет бескорыстного любования. Эстетическое — это «система особых (бескорыстных, созерцательных, "любовательных") отношений созерцающего субъекта и объекта».
Любовь меланхолика обаятельного — эстетична по своей природе: она бескорыстна, она созерцательна, она любуется. Он любит не для того, чтобы обладать, а чтобы созерцать. Отсюда — его обаяние: он видит в любимом то, чего другие не замечают, потому что его любовь — акт эстетического восприятия, в котором человек предстаёт как «самодовлеющий предмет».
Лосевская «синтетическая слитность» художественного произведения, которая «чарует нас, погружает в тот необычный мир, где мы сами свободно полагаем свою ограниченность и где мы сами по необходимости — свободны», — это и есть формальное описание опыта любви меланхолика обаятельного. В любви он свободен и необходим одновременно — и эта антиномия составляет саму ткань его чувства.
V. Литература и поэзия: любовь меланхолика обаятельного в текстах
Шекспир: Гамлет и сонеты
Гамлет — первый великий меланхолик европейской литературы, и его меланхолия — обаятельна. «В публике XVII века была мода на меланхолию, и Гамлет возглавлял ряды меланхоликов». Его любовь к Офелии — любовь, которая не может быть прямой: она сплетена с подозрением, с мукой познания, с разрушением иллюзий. «В них только то, что кажется и может быть игрою; то, что во мне, правдивей, чем игра» — говорит Гамлет о своей скорби, и это можно отнести и к его любви: она глубже, чем любое её выражение.
В сонетах Шекспира любовь меланхолика обаятельного выражена с предельной силой. «Твоя любовь не так сильна; моя любовь глаз не даёт сомкнуть, навязывая стража роль она, мешает мне и ночью отдохнуть». Любовь, которая не даёт сна, — это любовь-нехватка по Платону, любовь-тревога по Симонову, любовь-рецептивность по Фромму. Но обаяние этой любви — в её безусловности: «Я жить умею лишь тебя любя, когда уйдёшь — навек глаза закрою».
Гёте и Лермонтов: покой, который обманывает
Стихотворение Гёте «Über allen Gipfeln» и лермонтовский перевод «Горные вершины / Спят во тьме ночной...» — это не стихотворение о покое, а стихотворение о меланхолике, который ищет покой. «Подожди немного, отдохнёшь и ты» — обращение не к собеседнику, а к себе. Меланхолик обаятельный — это человек, который знает, что покой будет, но он будет как покой усталости, а не как покой удовлетворения.
Лермонтов — самый последовательный меланхолик русской поэзии. «Нет, не тебя так пылко я люблю, / Не для меня красы твоей блистанье: / Люблю в тебе я прошлое страданье / И молодость погибшую мою» — это признание абсолютной рецептивности: лирический герой любит не женщину, а собственное прошлое страдание, свою утраченную молодость. Он берёт у возлюбленной не её любовь, а отражение своих прежних чувств. Любовь для лермонтовского героя — зеркало, в котором он видит собственную меланхолию. И в этом — его обаяние: он любит так глубоко и так бескомпромиссно, что его эгоцентризм становится формой искренности.
Пушкин: меланхолия, которая не боится света
Пушкин — не меланхолик по темпераменту (скорее сангвиник с холерическими вспышками), но его любовная лирика содержит меланхолический момент особого рода. «Я вас любил, любовь ещё, быть может, / В душе моей угасла не совсем; / Но пусть она вас больше не тревожит, / Я не хочу печалить вас ничем» — это формула обаятельной меланхолии: любовь, которая отступает, но отступает заботливо. Меланхолик обаятельный у Пушкина — не разрушенный любовью, а её сохранивший. Он не требует, не жалуется, не преследует — он отпускает, и в этом отпуске его любовь становится совершеннее, чем в обладании.
«На холмах Грузии лежит ночная мгла; / Звучит мне долго голос нежный; / Мне грустно и легко; печаль моя светла; / Печаль моя полна тобою» — здесь ключевые слова: «грустно и легко», «печаль моя светла». Это не тёмная меланхолия, не депрессия, а светлая грусть, в которой любовь и утрата слиты в неразделимое единство. Пушкинский меланхолик обаятелен, потому что его печаль не отягощает — она просветляет.
«Признание» — «Мне не к лицу и не по летам... Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам / Болезнь любви в душе моей» — здесь меланхолия соединяется с самоиронией, и именно самоирония делает её обаятельной. Меланхолик, который знает о своей меланхолии и улыбается над ней, — обаятелен вдвойне.
Достоевский: любовь как страдание и воскресение
Достоевский — писатель, у которого меланхолический темперамент доведён до предела. «Любовь — учительница, но нужно уметь её приобрести, ибо она трудно приобретается, дорого покупается, долгою работой и через долгий срок, ибо не на мгновение лишь случайное надо любить, а на весь срок».
Князь Мышкин — идеальный меланхолик обаятельный: человек, чья любовь — чистая жалость, чьё обаяние — в кротости, чья трагедия — в неспособности отделить любовь от сострадания. «Любовь-жалость у Достоевского двусмысленна: она имеет благие намерения, но унизительна по факту. Настасья воспринимает эту любовь-жалость как подтверждение своей испорченности». Мышкин обаятелен, потому что он — не от мира сего: его меланхолия — не эгоистическая, а жертвенная, и его любовь — не собственническая, а сострадательная. Но именно эта жертвенность становится разрушительной: «Чем сильнее герои стремятся любить, тем очевиднее становится их неспособность вынести правду об этом чувстве».
С другой стороны — «Их воскресила любовь» — финал «Преступления и наказания». «Пока человек только существует, его жизнь статична... Но когда человек "воскресает" благодаря любви, то его жизнь превращается в путь». Для Достоевского меланхолическая любовь — не конец, а начало: через страдание — к воскресению, через боль — к подлинной близости.
Гейне: ирония меланхолика
Гейне — меланхолик, который осознаёт свою меланхолию и иронизирует над ней. «Тот, в ком сердце есть, кто в сердце / Скрыл любовь, наполовину / Побеждён, и оттого я, / Скованный, лежу и стыну». Он скован собственной любовью, не способной ни отдать, ни отпустить. Его обаяние — в этой иронической осознанности: он знает, что его любовь — иллюзия, но он выбирает любить иллюзию, потому что без неё жизнь пуста. «Лорелея» — образ красавицы на скале, заманивающей лодочника: «согласно традициям романтизма, Гейне отражает разрушительные силы любви, искусства и природы, которые обрекают человека, очарованного ими, на гибель». Меланхолик обаятельный у Гейне — это человек, который идёт навстречу гибели, зная о ней, и обаяние его — в этом знании.
Т. С. Элиот: Пруфрок и неспособность пропеть песнь любви
Элиот в «Любовной песне Дж. Альфреда Пруфрока» создаёт портрет, который можно назвать клиническим случаем меланхолика обаятельного XX века. «Альфред Пруфрок осознаёт, что его переживания смешны. Внутренний монолог героя стал выражением его неспособности не только по-настоящему полюбить, но и предпринять какие-либо решительные действия». «Неужто я дерзну? / С чего же я начну?» — повторяет герой. «Нет, я не Гамлет, этому не быть» — и здесь Шекспир, казалось бы слишком энергичный для меланхолика XX века, оказывается недосягаемым идеалом.
Бердяев, критикуя Ильина, писал о любви, которая есть «утверждение лика любимого, утверждение его в Боге и в вечности, утверждение его, несмотря на нечистоту, греховность, замутнённость этого лика». Пруфрок не способен на такое утверждение — он парализован рефлексией, и его обаяние — в самой этой парализованности, в нежелании или неспособности быть грубым, решительным, прямым. Он — идеал цивилизованной чувствительности, доведённой до нерешительности.
VI. Бердяев и Ильин: два понимания любви
Спор Бердяева и Ильина о природе любви — это спор, в котором меланхолик обаятельный оказывается на стороне Бердяева. Ильин в «О сопротивлении злу силою» создал учение о любви, в котором «любовь для него не есть любовь к конкретному существу, к живому человеку, к личности с неповторимым именем, а любовь к добру, к совершенству, к отвлечённому духовному началу в человеке». Бердяев отвечал: «Нужно любить не только Бога в человеке, но и человека в Боге. Всеобъемлющая любовь должна была бы увидать в Боге и лик самого последнего из людей, самого падшего, самого грешного».
Меланхолик обаятельный — это человек бердяевского типа: он любит конкретное, несовершенное, живое. Его любовь — не к абстрактному добру, а к человеку «с индивидуально неповторимым именем». И именно потому, что он любит конкретное, его любовь неизбежно окрашена меланхолией: конкретное — смертно, уязвимо, изменчиво. Любить конкретное — значит любить то, что обречено. В этом — и меланхолия, и обаяние.
Ильин, напротив, считал, что «таинственный процесс расцвета добра и преображения зла осуществляется, конечно, любовью, а не принуждением», но его любовь — дидактическая, понуждающая, любящая в человеке не его, а идею о нём. Меланхолик обаятельный на такое не способен: он любит не идею, а человека — со всеми его слабостями.
VII. Афоризмы: Lec и Ларошфуко
Ларошфуко: цинизм, который не разрушает обаяния
Ларошфуко в «Максимах» даёт формулы, которые звучат жестоко, но именно потому, что они точны:
«Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел».
«Трудно дать определение любви; о ней можно лишь сказать, что для души — это жажда властвовать, для ума — внутреннее сродство, а для тела — скрытое и утончённое желание обладать».
«Кто очень сильно любит, тот долго не замечает, что он-то уже не любим».
«В ревности больше самолюбия, чем любви».
«Чиста и свободна от влияния других страстей только та любовь, которая таится в глубине нашего сердца и неведома нам самим».
Последняя максима — ключ к меланхолии обаятельной: самая чистая любовь — та, о которой не знает сам любящий. Меланхолик обаятельный часто не осознает масштаба своего чувства — оно живёт в нём как глубинное течение, о котором он догадывается лишь по косвенным признакам: по тревоге, по тоске, по непреодолимому влечению к определённому человеку.
Станислав Ежи Лец: ирония, спасающая от бездны
Лец — афорист, чья ирония — терапевтическое средство для меланхолика:
«Можно влюбиться из одной только ревности» — формула, точно описывающая рецептивную любовь: любовь, рождённая не из полноты, а из страха потери.
«Люди одиноки, потому что вместо мостов они строят стены» — диагноз меланхолику, чья чувствительность оборачивается изоляцией.
«Безвыходным мы называем положение, выход из которого нам не нравится» — и это о меланхолике, который предпочитает страдать в знакомой ситуации, чем рисковать в новой.
«Человек — побочный продукт любви» — и в этой формуле есть нечто глубоко меланхолическое: каждый человек — результат чьей-то любви, и в этом его случайность, и в этом его ценность.
VIII. Анализ: содержание и форма, цель и средства, причины и следствия
Содержание и форма
Содержание любви меланхолика обаятельного — нехватка. Это не пустота, а полнота, которая знает о собственной незавершённости. Платоновская любовь-нехватка, фроммовская рецептивная ориентация, юнговская проекция анимы — всё это разные описания одного содержания: любящий чувствует себя неполным без любимого.
Форма этой любви — созерцательность. Лосевское «бескорыстное любование», пушкинская «печаль моя светла», шекспировское «моя любовь глаз не даёт сомкнуть» — всё это формы созерцания, в которых любящий не овладевает, а видит. Форма меланхолической любви — медленная, проникающая, длительная. Она не вспыхивает, а тлеет; не взрывается, а разрастается. Её обаяние — в её неторопливости, в её уважении к тайне другого.
Цель и средства
Цель меланхолика обаятельного — не обладание и не уничтожение границ, а соединение. Соловьёвское «взаимное восполнение жизни», фроммовское «два человека, связанные друг с другом центрами существования» — вот его идеал. Но его цель скрыта от него самого: он часто не знает, что ищет, и его поиск принимает форму бесконечного узнавания.
Средства его любви — чувствительность, внимание, искренность. Он не умеет соблазнять (как холерик), не умеет развлекать (как сангвиник), не умеет обеспечивать стабильность (как флегматик). Он умеет замечать — и это его главное средство. Он видит в любимом то, чего тот сам в себе не подозревает, и это видение — его дар. Но его же ловушка: видя идеальное, он может не заметить реальное, и его любовь превращается в поклонение образу, а не человеку.
Причины и следствия
Причины меланхолической любви многослойны:
Физиологическая — слабый тип нервной системы по Павлову, интроверсия с высоким нейротизмом по Айзенку. Меланхолик рождается с нервной системой, которая острее чувствует и труднее восстанавливается.
Психологическая — ранний опыт дефицита, тревожный тип привязанности. Меланхолик обаятельный — часто человек, чья ранняя любовь была окрашена страхом потери или неполной взаимностью.
Философская — платоновское предчувствие утраченной целостности, тоска по андрогинному идеалу по Соловьёву.
Культурная — традиция, идущая от Аристотеля через Канта, в которой меланхолия — знак гениальности и глубины.
Следствия этой любви могут быть как разрушительными, так и созидательными:
— Разрушительные: созависимость, идеализация, растворение в партнёре, неспособность к отпуску. Достоевский показал это в «Идиоте»: «если любовь становится жалостью, она унижает; если она превращается в страсть, она разрушает; если она строится на идеализации, она разбивается о правду жизни».
— Созидательные: глубина самопознания, развитие эмпатии, творческая энергия. Аристотелевская связь меланхолии с гениальностью, кантовское признание меланхолического характера наиболее добродетельным — всё это указывает на то, что меланхолик обаятельный, прошедший через свою меланхолию, выходит из неё не опустошённым, а углублённым.
IX. Синтез: путь меланхолика обаятельного
Любовь меланхолика обаятельного — это любовь, в которой содержанием служит нехватка, целью — соединение, средством — созерцание, причиной — глубина чувствования, следствием — либо страдание, либо преображение.
Эта любовь подлинна в своей боли — как подлинно страдание Вертера, Лермонтова, Гейне, Мышкина. Но она неполна, пока остаётся на стадии получения и не переходит в стадию взаимного порождения. Фромм сказал бы: пока она остаётся рецептивной и не становится продуктивной. Ницше сказал бы: пока она остаётся любовью к ближнему и не становится amor fati. Соловьёв сказал бы: пока она остаётся тоской по целостности и не становится её созиданием. Лосев сказал бы: пока она остаётся созерцанием и не становится выражением.
Путь меланхолика обаятельного — не в отказе от чувствительности (она его дар), а в повороте от получения к отдаче, от созерцания к выражению, от тоски к творчеству. Его обаяние — не слабость, а форма глубины. Его меланхолия — не болезнь, а форма поисков. И его любовь — не проклятие, а путь, на конце которого — если он пройдён — стоит не призрак, а человек.
«Любовь — учительница, но нужно уметь её приобрести, ибо она трудно приобретается, дорого покупается, долгою работой и через долгий срок, ибо не на мгновение лишь случайное надо любить, а на весь срок». — Достоевский, «Братья Карамазовы»
«Чиста и свободна от влияния других страстей только та любовь, которая таится в глубине нашего сердца и неведома нам самим». — Ларошфуко
«Amor fati: пусть это будет отныне моей любовью!» — Ницше
«Унылая пора! очей очарованье!» — сказал Пушкин об осени. Меланхолик обаятельный сказал бы это же — о любви.
CIKUTA
|
| |
|
|
