| CIKUTA | Дата: ПОНЕДЕЛЬНИК, ВЧЕРА, 14:38 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6694
Статус: OFFLINE
| «ЛЮБОВЬ»: САНГВИНИК РАСТОЧИТЕЛЬНЫЙ
ЛЮБОВЬ. Сангвиник расточительный: этико-психологический и эстетический анализ
I. Содержание и форма
1. Любовь как предмет философии: от Аристотеля к Платону
В «Никомаховой этике» Аристотель строит учение о добродетели как середине между двумя крайностями. Щедрость (ελευθεριωτης, eleutheriotes) — середина между скупостью и расточительностью. Расточитель (ασωτως, блудный сын) — тот, кто «тратит на что не надо больше, чем надо, и когда не надо». Однако расточительность, по Аристотелю, ближе к добродетели, чем скупость: расточитель хоть и чрезмерно, но даёт, тогда как скупой — не даёт. Иными словами, расточитель несправедливо щедр, но он щедр. Это ключевое разграничение задаст весь дальнейший ход мысли: расточительность в любви — не отказ от любви, а её избыток, её неумеренное излияние.
У Платона любовь (Эрос) — это стремление души к прекрасному, движение от чувственного к умопостигаемому. В «Пире» Сократ рассказывает о Диотиме, описывающей любовь как восхождение по ступеням: от любви к одному телу — к любви ко всем прекрасным телам, затем к прекрасным душам, законам, наукам и, наконец, к самой Идее Прекрасного. Здесь расточительность любовного порыва встроена в саму логику: эрос по природе своей неудержим, он не довольствуется одним объектом, он стремится вверх, и каждая ступень требует отдачи большего, чем даёт предыдущая.
2. Теофраст: характер как этическая маска
Ученик Аристотеля Теофраст в «Этических характерах» описал тридцать типов человеческого поведения, каждый из которых привязан к конкретному пороку: льстец, болтун, скупец, хвастун, трус и т. д.. Хотя у Теофраста нет самостоятельного «расточителя» среди тридцати типов, его метод — начинать с дефиниции (этической оценки свойства) и иллюстрировать бытовыми сценками — задал парадигму для всей последующей характерологии. Именно Теофраст впервые сделал характер суммой психических свойств, проявляющихся в поступках и словах, и тем самым перевёл физиогномическую маску в маску психическую.
Сангвиник расточительный в этой теофрастовской логике — это характер, в котором темпераментная лёгкость крови (по Гиппократу — преобладание sanguis, крови) сочетается с этическим избытком щедрости, переходящим в порок. Сангвиник от природы горяч, подвижен, отзывчив — а расточительность превращает эту отзывчивость в неумеренную самоотдачу, в распыление себя по объектам любви.
3. Литературная форма: от Шекспира до Достоевского
Шекспир. В «Ромео и Джульетте» любовь сангвиника-расточителя обретает свою чистейшую драматическую форму. Ромео — типичный сангвиник: лёгкий, быстро загорающийся, ещё вчера влюблённый в Розалину, сегодня — в Джульетту. Его расточительность — не в деньгах, а в самом чувстве: он отдаёт себя целиком, без остатка, без расчёта. Шекспировская форма трагедии здесь парадоксальна: расточительность любви, её неумеренность становится условием величия, но и причиной гибели.
Гёте. Вертер — сангвиник, чья любовь расточительна по самому своему существу. Он растрачивает душу в письмах, в чувствах, в самоанализе — и в конце концов растрачивает саму жизнь. Форма романа в письмах (эпистолярная) — структурное выражение этой расточительности: каждый день — новое письмо, новая порция излияния, и нет накопления, только отдача.
Пушкин. Онегин — не расточитель, а скорее скупец чувства (что подчеркнул Белинский, назвав его «эгоистом поневоле»). Но именно в контрасте с Татьяной, которая любит расточительно — отдавая всю себя, без оглядки, — Пушкин показывает оба полюса. Татьяна — меланхолик по темпераменту, но её любовь по форме расточительна: письмо Онегину — акт безмерной самоотдачи. Пушкинская форма — сдержанный, классический стих, несущий в себе буйство чувства, — есть эстетическое преодоление расточительности: форма удерживает избыток.
Лермонтов. Печорин — сангвиник-расточитель иного толка. Он растрачивает не только любовь, но и жизни окружающих — Бэлы, Грушницкого, Вулича. Его «Журнал» — хроника растраты. Но лермонтовская ирония в том, что Печорин знает о своей расточительности и не может остановиться: «Во мне душа испорчена светом». Здесь расточительность — уже не просто избыток, а форма экзистенциальной скуки, распыление воли.
Достоевский. Бердяев в «Смысле творчества» интерпретирует Ставрогина из «Бесов» как «творческого, гениального человека», чья «бессилие» объясняется как «трагедия истощения от безмерности, трагедия омертвения и гибели человеческой индивидуальности от дерзновения на безмерные, бесконечные стремления, не знавшие границы, выбора и оформления. И там, где огромная личность погибла и силу свою расточила, — там началось беснование выпущенных сил». Это, пожалуй, самая глубокая философская формулировка сангвиника-расточителя в русской литературе: Ставрогин расточил себя — и из растраченного родилось беснование. Любовь, не нашедшая формы, превращается в разрушительную силу.
4. Поэзия и афоризм
Гейне. Лирический герой Гейне — классический сангвиник-расточитель: он растрачивает себя в песнях, в иронии, в переходах от восторга к насмешке. «Книга песен» построена на чередовании избытка и опустошения — пульс сангвиника, который отдал всё и оказался пуст.
Т. С. Элиот. Пруфрок — антипод расточителя. Он скуп на любовь, не способен даже на признание. «Я жизнь свою по чайной ложечке измерил» — это не расточительность, а её противоположность: омертвение через сдержанность. Но Элиот показывает и оборотную сторону: сангвиник-расточитель хотя бы живёт в своей расточительности, а Пруфрок — мёртв в своей осторожности. «Бесплодная земля» Элиота — мир, где не осталось ни расточителей, ни скряг любви, — только полые люди.
II. Цель и средства
5. Эрих Фромм: любовь как искусство, а не чувство
Фромм в «Искусстве любить» совершает радикальный поворот: любовь — не чувство, которое случается, а искусство, которое нужно осваивать. Любовь — «не вещь, а процесс, действие, акт». Четыре компонента зрелой любви — забота, ответственность, уважение, знание.
Для сангвиника-расточителя это означает: его «щедрость» в любви — не добродетель, если она лишена знания и уважения. Расточитель отдаёт, но не знает, кому и зачем он отдаёт. Его цель — само переживание отдачи, а не благополучие другого. Фромм различает любовь по принципу бытия (плодотворную — «процесс самообновления и самообогащения») и любовь по принципу обладания (неплодотворную — подавляющую, контролирующую). Сангвиник-расточитель, на первый взгляд, ближе к любви-бытию: он отдаёт, не держит. Но его проблема в том, что он отдаёт без различения, и его отдача может быть формой бегства от себя, а не подлинным бытием-с-другим.
6. Карл Густав Юнг: экстраверсия и расточительство психической энергии
Юнг в «Психологических типах» описал экстраверсию как направленность либидо (психической энергии) вовне, на объект. Сангвиник по темпераменту — экстраверт: его энергия изливается в мир. Юнговская мысль глубже темпераментной схемы: экстравертный тип рискует раствориться в объекте, потерять себя в мире. Это и есть психологический корень расточительности: не просто трата денег или чувств, а растрата психической энергии на внешнее, в ущерб внутреннему.
Средство, которое предлагает Юнг, — индивидуация: процесс интеграции бессознательного в сознание, при котором человек обретает центр в самом себе, а не вовне. Для сангвиника-расточителя индивидуация — это путь от распыления к сосредоточенности.
7. Ницше: дарящая любовь и любовь к дальнему
Ницше в «Так говорил Заратустра» выдвигает концепцию дарящей любви — любви, которая не берёт, а изливается: «Вы принуждаете все вещи приблизиться к вам и войти в вас, чтобы обратно изливались они из вашего родника, как дары вашей любви». Но Ницше же предупреждает: «Поистине, в грабителя всех ценностей должна обратиться такая дарящая любовь; но здоровым и священным называю я это себялюбие». То есть расточительность любви — не порок, а сила, если за ней стоит мощь, способная пополнять родник.
Далее Ницше противопоставляет любовь к ближнему и любовь к дальнему: «Ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе». Любовь к ближнему — сострадательная, смягчающая — есть, по Ницше, форма бегства от задачи творчества. Любовь к дальнему — устремлённость к сверхчеловеку, к будущему — требует жёсткости, разрыва с настоящим, жертвы. Сангвиник-расточитель, по Ницше, — это человек, застрявший в «любви к ближнему»: он растрачивает себя на всех, но не любит никого по-настоящему, потому что не любит себя как творческую силу.
8. Владимир Соловьёв: смысл любви — восстановление целости
Соловьёв в трактате «Смысл любви» формулирует задачу любви как «создание истинного человека, как свободное единство мужского и женского начала, сохраняющих свою формальную обособленность, но преодолевших свою существенную рознь». Любовь — преодоление эгоизма, но не растворение, а восстановление целости. «Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности через жертву эгоизма».
Для сангвиника-расточителя это означает: его жертва эгоизма может быть ложной, если она не восстанавливает целость, а лишь распыляет. Расточительность — не жертва эгоизма, а жертва себя, без созидательной цели. Соловьёвская формула: «Истина, как живая сила, овладевающая внутренним существом человека и действительно выводящая его из ложного самоутверждения, называется любовью» — задаёт цель, которой расточитель не достигает: он выходит из самоутверждения, но не входит в истину.
III. Причины и следствия
9. Темперамент и нервная система: от Гиппократа к Павлову и Айзенку
Античная гуморальная теория связывала сангвинический темперамент с преобладанием крови (sanguis): горячей, подвижной, жизнерадостной. Павлов перевёл это на язык физиологии: сангвиник — сильный, уравновешенный, подвижный тип нервной системы. Павлов характеризовал его так: «Сангвиник — горячий, очень продуктивный деятель, но лишь тогда, когда у него много интересного дела... Когда же такого дела нет, он становится скучливым, вялым».
Ганс Айзенк дополнил эту картку двумя осями: экстраверсия—интроверсия и нейротизм—стабильность. Сангвиник в его схеме — экстраверт с низкой нейротичностью (эмоционально устойчивый). Но именно устойчивость может маскировать проблему: сангвиник не страдает от своей расточительности так, как страдал бы меланхолик. Он легко переключается, легко забывает, легко находит новый объект. И потому не получает сигнала обратной связи, который заставил бы его остановиться.
Кант, резюмируя классическую темпераментологию, отмечал: сангвиника характеризует «стремление к наслаждению, соединённое с лёгкой возбудимостью чувствований и с их малой продолжительностью... Склонности его непостоянны, и нельзя слишком много на них рассчитывать». Это описание — ключ к причине расточительности: сангвиник расточителен не от злой воли, а от темпераментной природы — чувства в нём вспыхивают ярко и гаснут быстро, и каждый новый порыв требует новой отдачи.
10. Бердяев: творчество как спасение от расточительности
Бердяев в «Смысле творчества» ставит проблему остро: творческий акт — всегда освобождение, исход, победа. Но «творчество глубоко трагично — креативный акт, направленный на новую жизнь... в условиях нынешнего, падшего мира подвергается объективации, опредмечиванию». Любовь для Бердяева — «творческий акт», и с нею «связано любое творчество». Личность раскрывается в любви, но «подлинная любовь властно требует различения и признания другого иным».
Следствие для сангвиника-расточителя: если его любовь не становится творческим актом — созидающим новую жизнь, новую личность, — она остаётся распылением. Бердяев пишет: «Свобода — любовь. Рабство — вражда. Выход из рабства в свободу, из вражды "мира" в космическую любовь есть путь победы над грехом». Но путь этот требует дерзновения, а не просто излияния. Расточитель дерзает в отдаче, но не дерзает в творчестве.
11. Иван Ильин: духовная любовь как орган восприятия
Ильин в «Пути духовного обновления» различает два вида любви — инстинктивную (мирскую) и духовную. Инстинктивная любовь субъективна: «заставляет видеть в предмете любви те качества, которые мы хотим в нём видеть», ведёт к самообману и разочарованию. Духовная — «голода души по Божественному», стремление к подлинному совершенству. Ильин формулирует: «Добро есть одухотворённая любовь; зло — противодуховная вражда. Добро есть любящая сила духа; зло — слепая сила ненависти».
Для сангвиника-расточителя это означает, что его щедрость — не добро, пока она не одухотворена. Расточительность может быть формой инстинктивной любви — слепой к качеству объекта, направленной на само переживание отдачи. Ильин говорит: «Любовь даёт человеку, по слову Платона, сразу — душевное богатство и душевную бедность». Сангвиник-расточитель богат в момент отдачи — и беден в следующий, потому что не удерживает, не накапливает, не преображает.
12. Алексей Лосев: любовь как духовный брак
Лосев в «Диалектике мифа» и в художественной прозе 1930–1940-х годов развивает концепцию любви как духовного брака — синтеза платоновского Эроса и соловьёвского всеединства. Любовь у Лосева — «не личное счастье, а образ вечной любви, утверждение вечного в человеке, в чём заключаются смысл и оправдание жизни». Лосев противопоставляет христианскую любовь (agape) греческой концепции любви как эроса (вожделения), но не отвергает телесность: «Личность для Лосева не телесна, а духовно-телесна». Он проповедует христианский андрогинизм — единство мужского и женского без дуализма души и тела.
Сангвиник-расточитель в лосевской оптике — человек, для которого любовь осталась на уровне эроса: она влечёт, изливается, но не совершает духовного брака. Расточительность — эрос без agape, форма без содержания, излияние без преображения.
IV. Афористический ракурс
Ларошфуко обнажает механизм, который делает расточительность любовного жеста сомнительной:
«Любовь одна, но подделок под неё — тысячи» .
«Чиста и свободна от влияния других страстей только та любовь, которая таится в глубине нашего сердца и неведома нам самим» .
«Кто очень сильно любит, тот долго не замечает, что он-то уже не любим» .
Расточитель — тот, кто не заметил иссякания reciprocity: он продолжает отдавать, потому что не способен не отдавать, и не замечает, что отдаёт в пустоту.
Станислав Ежи Лец добавляет иронический ракурс:
«Человек — побочный продукт любви» .
«Можно влюбиться из одной только ревности» .
«Мы всегда возвращаемся к нашей первой любви» .
«Иногда накапливается столько мусора, что выбрасывать его кажется расточительством» .
Последний афоризм — точная метафора дилеммы расточителя: он не умеет различать ценное от мусора — и потому то расточает ценное, то копит ненужное.
V. Синтез: диагноз и перспективы
Сангвиник расточительный — это не темпераментный ярлык, а этико-психологический тип, в котором природная лёгкость и отзывчивость сангвиника оборачиваются неумеренной самоотдачей. По Аристотелю — это избыток щедрости, который ближе к добродетели, чем скупость, но всё же порок. По Павлову — сильная, уравновешенная, подвижная нервная система, которая не получает сигнала «стоп». По Юнгу — экстраверт, рискующий раствориться в объекте. По Фромму — человек, подменяющий знание и уважение актом отдачи. По Ницше — застрявший в «любви к ближнему», не доросший до любви к дальнему. По Соловьёву — выходящий из эгоизма, но не входящий в целость. По Бердяеву — расточающий творческую энергию без созидания. По Ильину — одухотворяющий инстинкт, но не дотягивающий до духовной любви. По Лосеву — остающийся в эросе, не достигающий agape.
Следствия этого типа двояки. С одной стороны, сангвиник-расточитель — фигура трагическая в духе Достоевского: огромная личность, расточившая силу, за которой следует «беснование выпущенных сил». С другой — фигура комическая в духе Ларошфуко и Леца: человек, который раздаёт так много, что не замечает, как раздаёт впустую.
Перспектива, которую намечает вся эта линия — от Платона до Лосева, — в том, что расточительность любви преодолима не скупостью, а формой. Не меньше отдавать, а отдавать осмысленно: с знанием (Фромм), с уважением к индивидуальности другого (Бердяев), с дерзновением творчества (Ницше), с устремлённостью к всеединству (Соловьёв), с духовным голодом (Ильин), с сознанием вечности (Лосев). Щедрость — середина. Расточительность — избыток без формы. Скупость — форма без избытка. Любовь — избыток, обретший форму.
дополнение:
«ЛЮБОВЬ»: САНГВИНИК РАСТОЧИТЕЛЬНЫЙ
ЛЮБОВЬ: сангвиник расточительный
Эскиз проблемы
Что такое любовь в модусе сангвиника-расточителя? Это любовь щедрая, льющаяся через край, легкая и быстрая, перемежающаяся восторгами, не знающая скупости — но и не знающая удержу. Аристотель в «Никомаховой этике» помещает расточительность на шкале щедрости: щедрость — это середина между скупостью и мотовством. Расточительность — порок избытка, но Аристотель замечает: расточительность «ближе к добродетели», чем скупость, потому что расточитель даёт, пусть и неразумно, а скупец не даёт вовсе. Перенесём эту логику в область любви — и получим фигуру, которая любит бурно, открыто, многим и много, но не умеет сохранить, углубить, удержать.
Сангвиник по Галену — человек, в чьём теле преобладает кровь (лат. sanguis): тёплая, подвижная, жизнерадостная стихия. Павлов описал соответствующий тип нервной системы как сильный, уравновешенный, подвижный. Айзенк свёл это к экстраверсии и эмоциональной стабильности. Юнг же, не сводя темперамент к «горячести» или «холодности», показал, что экстравертный тип направляет энергию вовне — на объекты, людей, впечатления. Сангвиник-расточитель в любви — это экстраверт, щедро растрачивающий душевное тепло, но глубина каждой отдельной привязанности может уступать её широте.
Содержание и форма
Содержание: что есть любовь сангвиника-расточителя
Любовь сангвиника-расточителя — это любовь-дающее-изобилие, в которой отдача преобладает над удержанием, широта над глубиной, движение над покоем. Содержательно она включает:
Лёгкость возникновения: сангвиник быстро загорается, быстро влюбляется. Его чувства «не отличаются глубиной, так как быстро сменяют друг друга».
Эмоциональную щедрость: он не скуп на признания, жесты, подарки, слова нежности. Это расточительность в аристотелевском смысле — избыток даяния.
Поверхностность привязанностей: «сангвиник спокойно и легко расстаётся с привязанностями, довольно быстро забывает радости и горести, примирения и обиды».
Множественность объектов: не потому, что сангвиник нечестен, а потому, что его энергия требует постоянной смены впечатлений. Один объект не может надолго удержать его внимание.
Бердяев описывает это состояние с поразительной точностью. В «Метафизике пола и любви» он пишет, что душа «растрачивает свою божественную силу Эроса по миллиону поводов, на неуловимые дробные части её направляет, практикует фетишизм». Донжуанство у Бердяева — «сила любви без смысла любви», потеря личности в любви, дробление объекта на преходящие миги. Это и есть патология сангвиника-расточителя: он любит сильно, но любит многое и многих, не достигая того «мистического слияния с другим, как своей родной полярной и вместе с тем тождественной индивидуальностью», которое одно, по Бердяеву, составляет подлинный Эрос.
Форма: как любовь сангвиника-расточителя выражается
Форма этой любви — жест, экспрессия, мимика, поток слов. Сангвиник — экстраверт по Юнгу, его энергия направлена вовне. Форма его любви — не молчаливая преданность и не тёмное мучительство, а:
Яркая мимика, быстрая речь, живая жестикуляция.
Праздничность: любовь как пир, как танец, как маскарад. Гёте во второй части «Фауста» выводит фигуру Мальчика-возницы, который объявляет себя Расточительностью: «Я — Расточительность, Поэзия, поэт, / Который совершенство довершает, / Когда свои богатства расточает». Расточительность здесь — не порок, а творческий принцип: поэтическое расточение как форма любви к миру.
Быстрая смена тональностей: от восторга к охлаждению, от страсти к равнодушию. Эта подвижность — и сила, и слабость сангвиника.
Шекспировские сонеты дают классическую форму расточительной любви — но в парадоксальном перевёртыше: у Шекспира расточительность адресата состоит в том, что он не отдаёт свою красоту, тратит её «на самого себя». Это «прекрасный скопидом», «безумный ростовщик» — и Шекспир призывает его к расточительности плодотворной, к любви, которая отдаёт и тем умножает. Так форма расточительной любви может быть двоякой: расточать на себя (эгоистическое мотовство) или расточать на других (щедрость, не знающая меры).
Цель и средства
Цель любви
Цель любви в философской традиции понимается по-разному:
Платон: цель Эроса — восхождение от чувственного к идеальному, от красоты тел к красоте души и далее — к Красоте самой по себе. Любовь — это стремление к бессмертному через рождение в красоте.
Соловьёв: «Смысл и достоинство любви как чувства состоит в том, что она заставляет нас действительно всем нашим существом признать за другим то безусловное центральное значение, которое, в силу эгоизма, мы ощущаем только в самих себе». Цель любви — оправдание и спасение индивидуальности через жертву эгоизма.
Фромм: «Любовь — это не вещь, а процесс, действие, акт». Цель — не обрести объект, а научиться любить. Любовь — это искусство, требующее заботы, ответственности, уважения и знания.
Ницше: воля к власти как воля к жизни в её максимуме. «Тот факт, что на карту ставится жизнь, является следствием бьющей через край, расточительной воли». Любовь у Ницше — это расточительность силы, избыток бытия, дерзновение.
Для сангвиника-расточителя цель любви часто подменяется средством: он любит ради самого процесса любить, а не ради глубинного соединения с конкретной личностью. Фромм назвал бы это незрелой любовью — влюблённостью, а не любовью: «Влюблённость часто рождается из сильных эмоций, новизны, идеализации другого человека. Она может быть очень яркой, но далеко не всегда долговечной». Сангвиник-расточитель путает цель (зрелая, деятельная любовь) со средством (эмоциональный всплеск, праздник чувства).
Средства любви
Средства сангвиника-расточителя — это эмоциональная щедрость, выразительность, контактность, обаяние. Он вступает в любовь через улыбку, разговор, лёгкость бытия. Он не осаждает, не томит, не выматывает — он приходит, дарит, уходит (или остаётся — но всегда легко). Его инструмент — подвижность психики, способность к быстрому переключению.
Но эти же средства — при отсутствии глубины — становятся орудием фетишизма, по Бердяеву. Любовь к «отдельным сторонам духа и плоти, к оторванным частям» — тоже расточительность, только направленная не на цельную личность, а на её фрагменты.
Причины и следствия
Причины
Физиологическая основа. По Галену — преобладание крови, тёплой и влажной стихии. По Павлову — сильный, уравновешенный, подвижный тип нервной системы: «быстрая сменяемость нервных процессов ведёт к относительной неустойчивости нервных связей». По Айзенку — высокая экстраверсия и стабильность. Сангвиник не «проваливается» в тоску и не закипает гневом — он живёт в зоне ровного, тёплого, подвижного эмоционального тона.
Психологическая причина расточительности. Аристотель объясняет: расточитель даёт не потому, что мудр, а потому, что не умеет не давать. Он «не способен считать» — не из благородства, а из нехватки рассудительности ( νησις). В любви это означает: сангвиник-расточитель отдаёт себя легко, потому что не умеет удержать, не умеет сказать «нет» новому впечатлению, новому лицу, новому очарованию.
Культурная причина. Фромм указывает: в обществе потребления любовь становится объектом потребления. Люди ищут «идеального партнёра» как товар, а «проблема не в поиске идеального партнёра, а в неумении любить». Сангвиник-расточитель — идеальная фигура для такого общества: он готов любить всех и не умеет любить ни одного по-настоящему.
Следствия
Донжуанство — «потеря личности в любви, сила любви без смысла любви» (Бердяев). Множество связей, ни одна из которых не достигает глубины.
Быстрое угасание — «чувства не отличаются глубиной, быстро сменяют друг друга». Любовь гаснет, не успев стать искусством (Фромм).
Одиночество в толпе — Лец: «Люди одиноки, потому что вместо мостов они строят стены». Сангвиник-расточитель окружён людьми, но не соединён ни с одним.
Трагедия жертвенности — Достоевский показывает обратную сторону: когда расточительность любви доходит до предела, она становится мученичеством. Князь Мышкин — не сангвиник, но его любовь-жалость расточительна: он раздаёт себя всем, пока не остаётся пустым. Любовь-жалость у Достоевского — это расточительность, доведённая до святости и гибели.
Философская традиция: от античности к русскому религиозному ренессансу
Аристотель и Теофраст
Аристотель даёт карту пороков и добродетелей, где расточительность — порок избытка, соседящий со щедростью. Любовь для Аристотеля — это не только эрос, но и филия (дружба-любовь), которая может быть основана на пользе, удовольствии или добродетели. Сангвиник-расточитель склонен к филии ради удовольствия — самой поверхностной из трёх.
Теофраст, ученик Аристотеля, в «Характерах» создаёт галерею из 30 типов, среди которых есть и расточитель, и льстец, и хвастун — каждый с одной доминирующей чертой. Теофраст впервые употребил слово «характер»
ρ) — буквально «оттиск, штамп» — для обозначения нрава. Сангвиник-расточитель — это человек, в чьей душе «штамп» щедрости отпечатан слишком глубоко, вытеснив все остальные черты.
Платон
Платоновский Эрос — это восхождение, лестница от телесного к идеальному. Сангвиник-расточитель останавливается на нижних ступенях: он любит красоту, но не восходит к Красоте. Для него любовь — это всегда мимолётное виденье, как у Пушкина: «Как мимолётное виденье, / Как гений чистой красоты». Пушкинский образ — это и платоновский мотив, и портрет сангвиника-расточителя: любовь как вспышка, не ставшая путём.
Соловьёв
Соловьёв в трактате «Смысл любви» даёт ключевой аргумент: половая любовь и размножение находятся «в обратном отношении: чем сильнее одно, тем слабее другая». Любовь — не средство рода, а сила, преодолевающая эгоизм. Задача любви — «оправдать на деле тот смысл любви, который сначала дан только в чувстве; требуется такое сочетание двух данных ограниченных существ, которое создало бы из них одну абсолютную идеальную личность». Сангвиник-расточитель чувствует смысл любви, но не осуществляет его на деле — он остаётся на уровне чувства, не переходя к творческому акту преобразования действительности, о котором говорит Соловьёв.
Бердяев
Бердяев развивает Соловьёва и идёт дальше: любовь трагична, потому что в эмпирическом мире объект дробится, и сама любовь распадается. «Донжуанство и есть потеря личности в любви». Бердяев различает родовую любовь (продолжающую дробление) и личную любовь (Афродиту небесную), стремящуюся к вечности и индивидуальности. Сангвиник-расточитель живёт в стихии родовой любви — он любит, но дробит, растрачивает, фетишизирует. Его трагедия — в неспособности к «мистическому ощущению личности» любимого.
Ильин
Иван Ильин даёт альтернативу: любовь как сердечное созерцание. «Когда человеческая любовь избирает себе такое жизненное созерцание, которым действительно стоит жить и за которое стоит и умереть, — то она становится духовной любовью». Ильинская любовь — не расточение, а собирание: она «превращает воображение в предметное видение, в сердечное созерцание». Истинная любовь по Ильину — «искра Божия в человеке», она «тоталитарна» — требует всего человека. Это прямая противоположность сангвинической расточительности, где человек отдаёт всем понемногу, а не одному — всё.
Лосев
Лосев соединяет платонизм с православной традицией: «Любовь есть знание, а знание — любовь». Любовь для Лосева — не личное счастье, а образ вечной любви, утверждение вечного в человеке. Его концепция христианского андрогинизма отрицает дуализм души и тела. Сангвиник-расточитель у Лосева был бы diagностирован как человек, у которого любовь не стала знанием: он чувствует, но не познаёт; любит, но не ведает, что именно любит.
Фромм
Фромм — самый точный диагност сангвиника-расточителя. «Любовь — это не обязательно отношение к определённому человеку; это установка, ориентация характера». Если человек любит только одного и безразличен к остальным — это не любовь, а симбиотический союз. Но и обратное верно: если человек любит всех понемногу и ни одного целиком — это тоже не любовь, а расточение. Фромм противопоставляет любовь по принципу бытия (плодотворную: «возбуждает и усиливает ощущение полноты жизни») и любовь по принципу обладания (неплодотворную: «подавляет, губит, душит»). Сангвиник-расточитель часто живёт в парадоксе: его любовь по форме близка к бытийной (он даёт, не берёт), но по существу может быть потреблением — расточением новых впечатлений.
Юнг
Юнг не сводит темперамент к темпераменту крови. Его типология — это направление энергии и способ обработки информации. Сангвинику ближе всего экстравертный ощущающий или экстравертный чувственный тип. Экстравертный чувственный тип — тот, кто принимает решения через чувства и ценности, направленные на внешний мир. В любви он ищет гармонии, связи, признания. Но Юнг предупреждает: чрезмерная экстраверсия чувственной функции ведёт к потере внутреннего центра, к растворению в объектах.
Ницше
Ницше даёт самый парадоксальный ключ: расточительность как признак силы. «Тот факт, что на карту ставится жизнь, является следствием бьющей через край, расточительной воли». Любовь, по Ницше, — это amor fati, любовь к судьбе, принятие жизни во всей её полноте, включая страдание. «То, что не убивает меня, делает меня сильнее». Сангвиник-расточитель у Ницше мог бы быть признан как сильная жизненная форма — но лишь при условии, что его расточительность есть избыток, а не пустота. Если он растрачивает, потому что полон, — это дарение. Если он растрачивает, потому что пуст, — это бегство.
Литературные портреты
Пушкин
Пушкин — главный поэт сангвинической любви в русской литературе. Его любовная лирика — это галерея «чудных мгновений»: «Я помню чудное мгновенье…» — вспышка, явление, исчезновение. «Я вас любил…» — прощание, в котором любовь уже угасает, «но пусть она вас больше не тревожит». Это сангвиническая расточительность в её благороднейшей форме: поэт не скупится на любовь, но и не держит её силой. «Любовь для Пушкина — спутница юности. Но она сопровождает поэта всю жизнь». «Вечной для него была только потребность любить» — это формула сангвиника-расточителя: он не ищет вечной любви, он ищет вечного любления.
Шекспир
Шекспировские сонеты — это полемика с расточительностью. В сонете 4 поэт обращается к «расточительной прелести» (Unthrifty loveliness): «Природа не дарит, а в долг даёт красу нам». Красота, растраченная на себя, гибнет; отданная — живёт в потомках. Это аристотелевская расточительность, перенесённая в поэзию: избыток, не обращённый в плод, — потеря. Любовь у Шекспира — это призыв к плодотворной расточительности: отдать, чтобы умножить.
Гёте
В «Фаусте» Гёте выводит Расточительность как аллегорическую фигуру — Мальчика-возницу, который объявляет: «Я — Расточительность, Поэзия, поэт». Расточительность здесь — творческий принцип, родственный поэзии: совершенство достигается, когда богатства расточаются. Но в самом Фаусте расточительность ведёт к трагедии: его любовь к Маргарите — щедрая, но разрушительная. Он отдаёт ей всё — и губит её. Фаустовская любовь — это сангвиническая расточительность, доведённая до метафизического предела.
Достоевский
Достоевский — антипод сангвинического мира. Его герои — меланхолики и холерики, люди глубины и мучительства. Но именно у него мы находим критику расточительной любви как любви-жалости. Князь Мышкин любит Настасью Филипповну «не любовью, а жалостью». Его любовь расточительна — он раздаёт себя всем, не выбирая, не удерживая. Достоевский различает «любовь мечтательную» (жаждущую «подвига скорого, быстро удовлетворяемого и чтобы все на него глядели») и «любовь деятельную» — «жестокое и устрашающее дело». Сангвиник-расточитель живёт в стихии мечтательной любви. Деятельная любовь — это путь, на котором расточительность преобразуется в жертвенность, а широта — в глубину.
Лермонтов
Лермонтовский Печорин — сангвиник-расточитель, доведённый до демонизма. Он растрачивает себя и других: Бэла, Мери, Вера — каждая становится фрагментом его неутолимой жажды. Печорин — это донжуанство по Бердяеву: «сила любви без смысла любви». Он не может не любить — и не может любить по-настоящему. Его расточительность — от пустоты, а не от полноты.
Гейне
Гейне — лирик сангвинической расточительности в немецкой традиции: его любовь — это всегда Lied, песня, лёгкая и мимолётная. Он любит и смеётся над любовью одновременно. Его ирония — это ирония сангвиника, который знает, что его чувства не глубоки, но не хочет — и не может — быть иным.
Т. С. Элиот
Элиот в «Бесплодной земле» даёт портрет любви в эпоху расточительности: «любовь» как механический акт, лишённый связи, лишённый смысла. Его фрагментарная поэтика — форма, соответствующая содержанию: любовь распавшаяся, растраченная, не собранная в целое. Это постмодернистский вариант бердяевского фетишизма — дробления объекта любви на «отдельные, отвлечённые от сущности части».
Афоризмы: конденсация опыта
Ларошфуко даёт самый безжалостный диагноз сангвиника-расточителя:
«Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел».
«Есть только одна любовь, но подобий её тысячи».
«Когда женщина влюбляется впервые, она любит своего любовника; в дальнейшем она любит уже только любовь».
Это последнее — точная формула сангвиника-расточителя: переход от любви к люблению, от объекта к состоянию, от лица к чувству любить. Расточительность здесь — не избыток даяния, а подмена: любить любовь вместо того, чтобы любить человека.
Станислав Ежи Лец добавляет иронический ракурс:
«Человек — побочный продукт любви».
«Можно влюбиться из одной только ревности».
«Мгновение осознания своей бесталанности есть вспышка гениальности».
Лецовская ирония обнажает то, что Бердяев называет трагедией: любовь не ведёт к личности, если сама личность не готова к глубине. Сангвиник-расточитель может осознать — но в его темпераменте нет внутреннего давления к осознанию. Ему слишком хорошо без него.
Синтез: сангвиник расточительный как философская проблема
Сангвиник-расточитель в любви — это фигура, стоящая на перекрёстке:
Этически (Аристотель) — он ближе к добродетели, чем скупой, но не достигает середины. Он даёт, но не рассудительно.
Психологически (Павлов, Айзенк, Юнг) — его темперамент предрасполагает к широте и подвижности, но не к глубине и устойчивости.
Философски (Соловьёв, Бердяев, Ильин, Лосев) — он чувствует смысл любви, но не осуществляет его: любит many, но не one; растрачивает силу Эроса «по миллиону поводов» (Бердяев); не достигает «сердечного созерцания» (Ильин); не превращает любовь в знание (Лосев).
Экзистенциально (Фромм, Ницше) — его расточительность может быть избытком силы (Ницше) или формой потребления (Фромм). Вопрос в том, от чего он растрачивает — от полноты или от пустоты.
Литературно (Пушкин, Шекспир, Гёте, Достоевский) — он является одновременно обаятельнейшим и трагичнейшим типом: от пушкинской лёгкости до достоевского мученичества, от шекспировского призыва к плодотворности до гётевского аллегорического самопризнания.
Парадокс сангвиника-расточителя в том, что его щедрость — его добродетель и его порок одновременно. Он ближе к любви, чем скупой на чувства меланхолик, — но дальше от неё, чем тот, кто, по слову Соловьёва, «жертвуя эгоизмом, отдаваясь сам любви, находит в ней не только живую, но и животворящую силу». Его расточительность — это форма, ждущая содержания. Его щедрость — это дар, ищущий адресата. Его любовь — это путь, на котором нужно не остановиться (сангвиник не останавливается), а углубиться.
Или, как сказал бы Лец: «Даже из мечты можно сварить варенье, если добавить фруктов и сахару». Сангвиник-расточитель умеет мечтать. Вопрос — готов ли он добавить фрукты труда и сахар терпения.
CIKUTA
|
| |
|
|
