| CIKUTA | Дата: ПОНЕДЕЛЬНИК, ВЧЕРА, 13:55 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6694
Статус: OFFLINE
| «ЛЮБОВЬ»: САНГВИНИК ГЛУПОВАТЫЙ
Развёрнутый анализ
I. Содержание и форма: что есть любовь для глуповатого сангвиника
Постановка проблемы от античности
Платон в «Пире» устами Аристофана говорит о любви как о поиске утраченной половины — это миф о цельности, о слиянии. Но Сократ в том же диалоге через речь Диотимы поднимает планку: любовь есть восхождение от телесного к прекрасному как таковому, от конкретного тела к идее Beauty. Эрос у Платона — это промежуточное существо, ни бог ни смертный, дитя Пении (бедности) и Пороса (изобилия). Он вечно жаждет, вечно ищет, вечно ненасытен.
Аристотель в «Никомаховой этике» идёт иначе: любовь — это прежде всего philia, дружба, которая бывает трёх родов — ради пользы, ради удовольствия и ради добродетели. Только последняя — настоящая. И вот здесь для сангвиника глуповатого начинается проблема: его любовь тяготеет к двум первым родам, к третьему он только приближается, но не достигает.
Теофраст, ученик Аристотеля, в трактате «Характеры» даёт тридцать портретов человеческих типов — льстец, болтун, хвастун, скупец и так далее. Среди них нет «сангвиника» в современном смысле — но есть «несуразный», «усердствующий», человек «пустоты, придающий значение пустякам». Теофрастовский метод — описание через конкретные поступки — задал парадигму, в которой сангвиник глуповатый будет описан позже: не через сущность, а через поведение. Он влюбляется быстро, потому что встретил «подходящий» объект. Он клянётся в вечной верности — и искренне в этот момент. Через неделю он влюблён в другую — и тоже искренне. Искренность не guaranteируется глубиной.
Типологическая основа: от Галена к Павлову и Айзенку
Классическая гуморальная теория, идущая от Гиппократа и Галена, определяет сангвиника через преобладание крови (лат. sanguis): человек весёлый, подвижный, общительный, легко загорающийся и легко остывающий. Иван Петрович Павлов на физиологической основе подтвердил: сангвиник — это сильный, уравновешенный, подвижный тип нервной системы. Ганс Айзенк в своей модели помещает сангвиника в квадрант: высокая экстраверсия, высокая стабильность. Это человек, у которого кортикальная активация умеренна — он не перегружен впечатлениями (как меланхолик) и не истощается (как холерик). Он оптимален для социальной жизни — и именно поэтому уязвим для поверхностности.
Карл Густав Юнг идёт дальше: сангвиник ближе всего к экстравертному ощущающему или экстравертному интуитивному типу. Первый живёт «в моменте», ценит конкретное, чувственное, наличное. Второй генерирует возможности, легко загорается новым и так же легко переключается. В обоих случаях доминирует экстраверсия — энергия направлена вовне, на объект. Любовь для такого человека — это прежде всего отношение к объекту, а не внутреннее преображение.
Содержание: любовь как состояние, а не как акт
Вот центральное противоречие. Эрих Фромм в «Искусстве любить» категоричен: «Любовь — это активность, а не пассивный аффект, это помощь, а не увлечение». Любовь — это не то, что с тобой случается, а то, что ты делаешь. Она требует дисциплины, концентрации, терпения, «состояния напряжения, бодрствования, повышенной жизнеспособности».
Сангвиник глуповатый — это человек, для которого любовь есть именно увлечение, passio, страсть, которая с ним случается. Он не делает любовь — он ею охвачен. И в этом он ближе к платоновскому Эросу (жаждущему, страдающему), чем к фроммовскому искусству. Но он не поднимается по лестнице Диотимы — он остаётся на нижней ступени, у конкретного тела, у конкретного лица.
Форма его любви — лирическая, театральная, ритмичная. Он любит ритм влюблённости: встреча — восхищение — клятва — охлаждение — новая встреча. Эта форма повторяется, как рефрен в песне. И именно поэтому сангвиник глуповатый — идеальный персонаж комедии, а не трагедии.
Шекспир: герцог Орсино и шут как зеркала
В «Двенадцатой ночи» Шекспир даёт два блестящих портрета, прямо релевантных нашему анализу. Герцог Орсино — классический сангвиник, «влюблённый в любовь». Он не любит Оливию — он любит состояние влюблённости. Его знаменитое «If music be the food of love, play on» — это не о любви к женщине, а о любви к чувству. Он хочет, чтобы музыка продлевала ощущение, но не хочет достичь объекта.
Шут Фесте — антипод и одновременно тайный двойник Орсино. Он обнаруживает то, что сангвиник глуповатый не видит: «Дурак, который дурачится, знает больше, чем мудрец, который мудрит» (вольный парафраз). Мальволио — пуританин, человек долга и формы — терпит крушение именно потому, что его «любовь» к Оливии, проснувшаяся от подброшенного письма, есть смесь самообмана и самоутверждения, а не любовь. Мальволио — это сангвиник, который не знает, что он сангвиник: он мнит себя серьёзным человеком, а ведёт себя как дурак.
«Лучше остроумие дурака, чем редкостная глупость остряка» — эта формула из «Двенадцатой ночи» есть формула всего нашего анализа.
Пушкин: Ленский и Ольга — два полюса глуповатой сангвиничности
В «Евгении Онегине» Пушкин даёт, возможно, самый точный литературный портрет того, что мы называем «сангвиником глуповатым» в любви. Ольга Ларина — «всегда скромна, всегда послушна, всегда как утро весела» — классический сангвиник: живой, лёгкий, беспечный, «ветреная надежда». Она «не долго плакала» после смерти Ленского. Её легкомыслие стихийно и «вряд ли сознаваемо ею».
Ленский — поэт-романтик, но Пушкин с иронией показывает, что его романтизм — поза, что он «скорее мнит себя романтиком, чем на самом деле им является». Его любовь к Ольге — «показательно возвышенна», но объект её «типичен», в нём «нет ничего загадочного и выдающегося». Ленский влюблён в образ, а не в человека. И это — форма глуповатой сангвиничности: любовь к представлению о любви.
Онегин — холодный, скептический, «инвалид любви» — антипод сангвиника. Но именно его легкомыслие (он «ничего не делает для того, чтобы сблизиться с другом», не предостерегает Ленского) убивает сангвиника-поэта. Пушкин оплакивает Ленского без иронии — и в этом оплакивании видна тоска по пылкости, которая, при всей своей наивности, была настоящей.
II. Цель и средства: зачем любит сангвиник глуповатый и как
Ницше: любовь к ближнему как дурная любовь к себе
Ницше в «Так говорил Заратустра» даёт, возможно, самый беспощадный диагноз сангвиника в любви: «Ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе. Вы бежите к ближнему от самих себя и хотели бы из этого сделать себе добродетель». Это бьёт прямо в точку. Сангвиник глуповатый бежит от себя — от внутренней пустоты, от скуки, от отсутствия глубины — к другому, к объекту любви, и называет это любовью.
Ницше противопоставляет любовь к ближнему и любовь к дальнему: «Выше любви к ближнему стоит любовь к дальнему и будущему». Любовь к дальнему — это любовь к тому, чем человек может стать, к сверхчеловеку как потенции. Сангвиник глуповатый не любит дальнее — он не видит дальше конкретного тела, дальше сегодняшнего настроения. Его любовь — это любовь к наличному, к «здесь и сейчас», к тому, что Юнг назвал бы экстравертным ощущением.
Соловьёв: любовь как преодоление эгоизма — и провал сангвиника
Владимир Соловьёв в «Смысле любви» ставит задачу радикально: «Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма». Любовь должна не просто соединять двух, но создавать из них одну абсолютную идеальную личность — восстанавливать образ Божий в человеке. Это задача космическая, теургическая, онтологическая.
Сангвиник глуповатый этой задачи не ставит. Его любовь не преодолевает эгоизм — она его маскирует. Он «отдаёт» — но отдаёт то, что ему не жалко: улыбку, внимание, лёгкое чувство. Фромм предупреждает: «Чем меньше человек уверен в себе и самостоятелен, тем менее он способен отдавать в любви, тем более хочет только получать». Сангвиник глуповатый — парадокс: он кажется щедрым (он щедр на эмоции, на жесты, на слова), но его щедрость поверхностна. Он отдаёт эмоцию, но не отдаёт себя.
Соловьёв: «Видеть смысл половой любви в целесообразном деторождении — значит признавать этот смысл только там, где самой любви вовсе нет, а где она есть, отнимать у неё всякий смысл». Сангвиник глуповатый не видит смысла ни в деторождении, ни в космическом преображении — для него смысл любви в самом ощущении любви. И в этом он ближе к животному инстинкту, от которого Соловьёв пытается человека отделить.
Лосев: красота как любовь, любовь как красота
Алексей Фёдорович Лосев, последний философ русского православного ренессанса, развивает диалектику красоты и любви в духе Платона и неоплатонизма. «Любить что-нибудь — значит отождествлять себя с этим предметом и вращаться вокруг него в подвижном покое интеллигенции». Любовь есть тождество субъекта и объекта — слияние внутреннего и внешнего, идеального и реального.
Лосевская триада — Власть, Ведение, Любовь — синтез Силы и Света. Любовь у Лосева — это не только Сила и не только Свет, это их слияние. Сангвиник глуповатый обладает силой (жизненной, эмоциональной), но ему не хватает света — ведения, знания, проникновения в суть. Его любовь — это Сила без Света, эмоция без познания. Он любит, но не знает, кого любит. «Познание есть любовь и созерцание», — писал Ильин, и в этом сангвиник глуповатый оказывается в трагическом положении: он любит, не познавая, и потому его любовь — не познание.
Гёте: Вертер и Фауст — два лика сангвиника в любви
Гёте в «Страданиях юного Вертера» даёт классический пример сангвиника глуповатого, доведённого до трагического финала. Вертер любит Charlotte — но любит ли он её или состояние любви? Его письма полны восторга, но восторг направлен не столько на конкретную женщину, сколько на само чувство. Вертер — сангвиник, который не смог переключиться (как сангвиник обычно делает), и его «глуповатость» оказалась не безобидной: она убила его.
Фауст — более сложный случай. Он заключает сделку с Мефистофелем, чтобы пережить всё, испытать всё. В Маргарите он видит идеал — но разрушает её. Фаустовская любовь — это любовь к опыту, а не к человеку. И в этом он — предельная форма сангвиника глуповатого: человека, для которого другой есть средство переживания, а не цель.
Достоевский: святой дурак и дурак святой
Достоевский — ключевой автор для нашего анализа, потому что он соединяет два архетипа: дурака и святого, и ставит вопрос о том, может ли глупость быть путём к любви.
Князь Мышкин в «Идиоте» — «совершенно красивый человек», по замыслу Достоевского — воплощение христианской любви. Он «дурак» в социальном смысле — наивный, не умеющий играть в игры света, доверчивый. Но его «глупость» — это святая глупость, юродство, сознательный отказ от защиты. В черновиках: «Мир красотой спасётся» и «Смирение — величайшая сила». Мышкин любит — и его любовь преображает, хотя бы на мгновение, каждого, к кому он прикасается.
Дмитрий Карамазов — другой полюс. «Человек горячего сердца и необузданных страстей», «наивен, доверчив, совестлив, как ребёнок». Его любовь к Грушеньке и Катерине Ивановне — хаотичная, страстная, карамазовская — смесь «Мадонны» и «Содома». Но именно Митя, в остроге, приходит к прозрению: «Как бы ни жить — только жить!». Его сангвиническая жадность к жизни, его «глупость» — это и его путь к спасению. Достоевский не осуждает глупость — он видит в ней потенцию.
«Дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак!» — эта формула из афористического словаря Достоевского есть формула перехода от сангвиника глуповатого к человеку, начинающему видеть.
III. Причины и следствия: откуда берётся глуповатая любовь и к чему ведёт
Причины: темперамент, культура, отсутствие опыта
Первая причина — темпераментальная. Сангвиник от природы надан быстрой, подвижной, сильной нервной системой (по Павлову). Он не испытывает того внутреннего барьера, который удерживает меланхолика от немедленного эмоционального отклика. Для него мир открыт, доступен, дружелюбен. Любовь не вызывает у него страха — она вызывает восторг.
Вторая причина — культурная. Фромм описывает современное общество, в котором любовь понимается как «проблема того, как быть любимым, а не того, как любить самому». В такой культуре сангвиник глуповатый чувствует себя как рыба в воде: его лёгкость, его обаяние, его социальная плавность делают его «привлекательным объектом» — и он путает свою привлекательность со способностью любить.
Третья причина — онтологическая. Бердяев говорит: «Свобода не есть сознанная необходимость. Необходимость есть дурная, бессознательная свобода». Сангвиник глуповатый — свободен в своём темпераменте, но не осознаёт этой свободы. Он не выбирает любовь — она «случается» с ним. И в этом он — раб своего темперамента, хотя мнит себя свободным.
Следствия: энтропия чувства
Первое следствие — энтропия. Каждая влюблённость сангвиника глуповатого чуть слабее предыдущей — не потому, что чувство исчерпано, а потому, что форма повторяется, а повторение снижает интенсивность. Ларошфуко: «Любовь, подобно огню, не знает покоя: она умирает или переходит в неистовство, как только сомнения превращаются в уверенность». Сангвиник глуповатый не достигает ни того, ни другого — ни настоящего покоя, ни неистовства. Он живёт в промежутке, в предощущении, которое никогда не разрешается.
Второе следствие — объективация другого. Бердяев: «Любовь всегда есть утверждение лика любимого, утверждение его в Боге и в вечности». Сангвиник глуповатый не видит лика — он видит маску, лицо, позу, жест. Другой для него — это набор приятных впечатлений, а не личность. Это то, что Бердяев называет «объективацией» — превращением живого лица в мёртвый объект.
Третье следствие — пустота. Ильин в «Поющем сердце» пишет: «Нельзя человеку прожить без любви, потому что самое главное и драгоценное в его жизни открывается именно сердцу». Сангвиник глуповатый не живёт без любви — он живёт в любовях. Но именно потому, что его любовь поверхностна, «самое главное и драгоценное» ему не открывается. Он не доходит до глубины, где любовь становится путём к Богу, к родине, к подлинному бытию. Ильин настаивает: «Только созерцающая любовь открывает человеку его родину, его духовную связь с родным народом». Сангвиник глуповатый не созерцает — он реагирует.
Гейне: ирония как форма осознания
Генрих Гейне — поэт, который, возможно, лучше всех выразил положение сангвиника глуповатого в любви — через иронию. Его любовная лирика — это «смех и слёзы, радость и скорбь» одновременно. Гейне не принимает свою любовь всерьёз — и в этом его спасение и его трагедия.
В знаменитом стихотворении «Они любили друг друга…» (переведённом Лермонтовым) Гейне даёт сжатую формулу глуповатой любви: двое любили, но «ни один не хотел другому признаться», «смотрели друг на друга так враждебно» — и умерли, «и сами едва ли знали об этом». Лермонтовский перевод усиливает патетику, но Гейне-оригинал ироничен: это любовь, которая не состоялась, потому что оба были слишком поверхностны, чтобы узнать собственное чувство.
Гейне смеётся над собой как влюблённым: «Я дурак, я вновь люблю, / Я любовь не выбираю, / Смейтесь, люди, всё стерплю, / От любви не умирают». Это — признание сангвиника глуповатого, осознавшего свою природу. И в этом осознании — начало выхода из глупости.
Лермонтов: «Дума» и проклятие сангвиника
Лермонтов в «Думе» описывает поколение, которое «толпой угрюмою и скоро позабытой» проходит по миру — и это описание подходит сангвинику глуповатому как нельзя лучше: «Мы иссушили ум наукой, / Воздали томно жизнь свою / И презираем жизнь чужую». Лермонтовский герой — не сангвиник (он скорее меланхолик или холерик), но он видит сангвиника глуповатого со стороны и судит его: «К добру и злу постыдно равнодушны, / В начале поприща мы вянем без борьбы».
Это — приговор: глуповатый сангвиник не борется за свою любовь. Он не сражается, не страдает, не преображается. Он просто переходит к следующей.
Т. С. Элиот: Пруфрок — сангвиник, который перестал быть сангвиником
«Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока» Элиота — это портрет человека, утратившего сангвиничность. Пруфрок боится действия, боится выбора, измеряет жизнь «кофейной ложкой». Он хотел бы быть Гамлетом, но он — лишь «один из тех, кто волочится в свите», «легко могущий послужить инструментом, начать сцену-другую, дать совет принцу». Пруфрок — это сангвиник, у которого «глуповатость» превратилась в паралич. Он не влюбляется слишком легко — он не влюбляется вовсе. И это — другая крайность, не лучше первой.
Пруфрок спрашивает: «Смею ли я потревожить мироздание?» — и отвечает: нет. Сангвиник глуповатый не задаёт этого вопроса — он просто «потревожит», не задумываясь. Но за этой беззаботностью стоит то же, что и за пруфроковской осторожностью: неспособность к подлинной встрече.
Бердяев против Ильина: два понимания любви
Полемика Бердяева и Ильина о любви и насилии обнаруживает важный для нашего анализа момент. Бердяев упрекает Ильина: «Любовь для него не есть любовь к конкретному существу, к живому человеку, к личности с неповторимым именем, а любовь к добру, к совершенству, к отвлечённому духовному началу в человеке». Ильин, напротив, настаивает: «Таинственный процесс расцвета добра и преображения зла осуществляется, конечно, любовью, а не принуждением».
Для сангвиника глуповатого этот спор — не абстракция. Его любовь — это именно любовь к конкретному (к конкретному лицу, голосу, улыбке), но без глубины. Он не любит «добро» в человеке — он любит «приятное» в человеке. Бердяев прав: без любви к конкретному лицу любовь мертва. Но Ильин тоже прав: без любви к добру, к духовному началу, любовь остаётся на уровне симпатии. Сангвиник глуповатый знает конкретное, но не знает добро. Меланхолик духовный (как Ильин) знает добро, но не всегда достигает конкретного. Идеал — у Соловьёва: любовь, которая соединяет конкретное лицо с абсолютной идеальной личностью, то есть видит в конкретном — вечное.
Афоризмы: сжатые формулы
Ларошфуко даёт несколько формул, которые работают как диагноз:
«Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел».
«Когда женщина влюбляется впервые, она любит своего любовника; в дальнейшем она любит уже только любовь».
«Как ни приятна любовь, всё же её внешние проявления доставляют нам больше радости, чем она сама».
«Любая страсть толкает на ошибки, но на самые глупые толкает любовь».
Каждая из этих максим — приговор сангвинику глуповатому. Он любит любовь, а не любимого. Он любит проявления, а не суть. И его страсть — глупа, потому что не ведёт к познанию.
Станислав Ежи Лец дополняет:
«Можно влюбиться из одной только ревности» — формула вторичности сангвинической любви, её производности не от лица, а от ситуации.
«Человек — побочный продукт любви» — афоризм, доводящий мысль до абсурда: если любовь сангвиника глуповатого не творит личность, а лишь производит «побочный продукт», то человек — лишь сопутствующий эффект эмоции.
«Даже из мечты можно сварить варенье, если добавить фруктов и сахару» — и это, возможно, самое мудрое: мечта сангвиника глуповатого — сладкая, но пустая; чтобы она стала «вареньем», нужны реальные «фрукты» — реальные усилия, реальные действия, реальные жертвы.
IV. Синтез: от глуповатости к мудрости — возможен ли переход?
Фромм: любовь как искусство
Фромм даёт путь: любовь — это искусство, которому нужно учиться. Это не значит, что сангвиник должен перестать быть сангвиником — это значит, что его темперамент должен стать материалом, а не хозяином. Сангвиник глуповатый может стать сангвиником мудрым — если пройдёт через дисциплину, через познание, через способность к одиночеству, через уважение к другому как к другому, а не как к источнику приятных впечатлений.
Ильин: поющее сердце
Ильин: «Сердце поёт, когда оно любит; оно поёт от любви, которая струится живым потоком из некой таинственной глубины и не иссякает». Сангвиник глуповатый тоже поёт — но его песня короткая, как всплеск. Ильинская песня — «не иссякает и тогда, когда приходят страдания и муки». Переход от глуповатости к мудрости — это переход от песни-всплеска к песне-реке.
Бердяев: творчество как выход
Бердяев: «Творчество есть то, что идёт изнутри, из бездонной и неизъяснимой глубины, а не извне». Сангвиник глуповатый живёт «извне» — из впечатлений, реакций, стимулов. Его переход — это разворот внутрь. И любовь — это инструмент этого разворота, если она пережита не как реакция, а как творческий акт.
Сангвиник глуповатый в любви — это не осуждённый. Он — начальная стадия, но не конечная. Его лёгкость — дар, его поверхностность — задача. Его глуповатость — не порок, а приглашение к росту. Достоевский через князя Мышкина показал, что «глупость» может быть святой — если она соединена с любовью, которая видит лик. Шекспир через Фесте показал, что шут может быть мудрее всех — если он знает, что он шут.
Любовь сангвиника глуповатого — это любовь, которая ещё не стала собой. Она — обещание, не исполненное; семя, не проросшее; песня, не допетая. Но — поющая.
CIKUTA
|
| |
|
|
