| CIKUTA | Дата: ПОНЕДЕЛЬНИК, ВЧЕРА, 13:28 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6694
Статус: OFFLINE
| «ЛЮБОВЬ»: САНГВИНИК НЕРАЗБОРЧИВЫЙ
Любовь и сангвиник неразборчивый: философско-психологический анализ
I. Темперамент как форма любви
Сангвиник — по классификации, восходящей ещё к Гиппократу и Галену, — это человек, у которого доминирует «тёплая, подвижная» природа. Павлов описал сангвиника как «сильный, уравновешенный, подвижный» тип нервной системы: реакции быстрые, процессы возбуждения и торможения сбалансированы, адаптивность высока [в трудах И. П. Павлова]. Ганс Айзенк операционализировал это через два измерения: сангвиник — это стабильный экстраверт — низкий нейротизм при высокой социабельности.
Сангвиник неразборчивый — особая модуляция этого типа. Это не просто общительный, но человек, для которого объект привязанности легко заменим, а сама способность любить не связана с глубоким индивидуальным выбором. Любовь здесь — не восхождение к единственному, а движение по множеству; не жажда конкретного лица, а жажда связи как таковой.
Теофраст в «Характерах» дал древнейший портрет подобного склада: его «Болтливый» и «Льстец» — люди, для которых отношение к другому не отбирается по глубине, а раздаётся всем поровну. Любовь сангвиника-неразборчивого — это любовь, которой не важен адрес.
II. Содержание и форма
Содержание. Любовь сангвиника неразборчивого — это любовь-радость, любовь-поток. В ней нет трагической напряжённости, нет экзистенциальной ставки всем на одно. Она направлена не на сущность другого, а на сам акт отношения. Её содержание — не открытие неповторимого, а воспроизведение тёплого, живого, приятного. Это любовь, которая «любить умеет всех понемногу».
Форма. Она выражается в лёгкости, подвижности, быстром переходе от симпатии к симпатии. Форма этой любви — череда, а не цепь: звенья не сцеплены причинно, каждый новый объект самодостаточен. Нет нарастания, нет накопления — есть постоянство самого процесса при перемене содержания.
Алексей Фёдорович Лосев, анализируя античную эстетику, показал, что форма у Платона — это эйдос, внутренняя определённость вещи. У сангвиника-неразборчивого форма любви есть, но эйдоса нет: форма не организует содержание, а лишь ритмически его повторяет. Это любовь без метафизики.
III. Цель и средства
Цель. Цель любви сангвиника неразборчивого — не обладание, не познание, не спасение, а поддержание тона. Как говорил Эрих Фромм, любовь может быть искусством, а может — потребностью. У сангвиника-неразборчивого любовь — это не искусство, а метаболизм: нечто, что должно постоянно совершаться, чтобы человек оставался собой.
Фромм в «Искусстве любить» различает зрелую любовь (бытийную, дающую) и незрелую (владеющую, берущую). Неразборчивый сангвиник ближе всего к тому, что Фромм называл «любовью как обмен»: «Я люблю тебя, потому что ты мне нравишься, и ты должен любить меня, потому что я тебе нравлюсь». Это не эгоизм — это горизонтальность. Любовь здесь не вертикаль, по которой поднимаются, а плоскость, по которой скользят.
Средства. Средства — обаяние, лёгкость слова, телесная живость, готовность к контакту. Сангвиник облекает любовь в формы приятного: шутка, комплимент, танец, застолье, флирт. Средства не маскируют содержание — они и есть содержание. Любовь здесь неотличима от своего выражения.
IV. Причины и следствия
Причины. Почему сангвиник неразборчив? Юнг объяснил бы это доминированием функции ощущения (sensation) и экстравертной установки: мир дан как непосредственная полнота впечатлений, и каждый объект в нём привлекателен в меру своей сенсорной яркости. Нет нужды углубляться — поверхность достаточна. Для интроверта или меланхолика поверхность — это начало пути внутрь; для сангвиника-неразборчивого поверхность — это и есть цель.
Ницше сказал бы жёстче: это любовь, в которой воля к власти нашла мягчайшую форму — не подчинение, не разрушение, а раздачу. «Воля к власти — это воля к giving», — можно перефразировать Заратустру. Сангвиник неразборчивый раздаёт любовь не потому, что богат, а потому, что не умеет не раздавать. Его щедрость — симптом, а не добродетель.
Владимир Соловьёв в «Смысле любви» настаивал, что подлинная любовь — это преодоление эгоизма через признание безусловной ценности другого. У сангвиника-неразборчивого эгоизм не преодолевается и не утверждается — он просто не успевает сформироваться, потому что нет момента, в котором «я» сталкивается с «ты» как с единственным. Другой — всегда один из многих, а потому никогда — единственный.
Следствия. Следствие первое — поверхностность, но не фальшь. Сангвиник неразборчивый не лжёт в любви: он действительно любит, пока любит. Проблема в том, что «пока» длится ровно столько, сколько длится контакт. Ларошфуко заметил: «Истинная любовь — как привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел» — но для сангвиника это не упрёк, а описание нормы. Он не гонится за привидением. Он любит видимое.
Следствие второе — боль, причиняемая неумышленно. Сангвиник неразборчивый ранит не жестокостью, а лёгкостью: тем, что его любовь, казавшаяся глубокой, оказывается неглубокой, — и он сам этого не планирует и не замечает. Достоевский в «Идиоте» гениально изобразил это в фигуре князя Мышкина, который по-своему сродни сангвинику-неразборчивому: Мышкин любит всех — Настасью Филипповну, Аглаю, каждого встречного — и именно эта всеохватность не спасает, а разрушает. Любовь без отбора — любовь без выбора — становится источником катастрофы.
V. Античная перспектива
Сократ в «Пире» Платона излагает учение о лестнице любви: от одного прекрасного тела — ко всем прекрасным телам — к прекрасным душам — к прекрасным занятиям — к идее Прекрасного. Сангвиник неразборчивый застревает на второй ступени: «ко всем прекрасным телам». Он не поднимается — но и не падает. Он живёт в зоне, которая у Платона — лишь переход, но у сангвиника — дом.
Платон разделял эрос (восходящую любовь-стремление) и филию (любовь-дружбу, ровную и тёплую). Любовь сангвиника-неразборчивого — это филия, выдавшая себя за эрос: тёплая, ровная, направленная на многих, но не знающая вертикального порыва.
Аристотель в «Никомаховой этике» описал три вида дружбы: ради пользы, ради удовольствия и ради добродетели. Сангвиник-неразборчивый — мастер дружбы ради удовольствия. Это не порок: Аристотель признаёт такую дружбу настоящей, но низшей. Она живёт, пока длится удовольствие, и исчезает без следа, когда оно проходит.
VI. Литературные примеры
Пушкин
Пушкинский Дон Гуан в «Каменном госте» — самый точный литературный образ сангвиника-неразборчивого. «Мне нравится она, / Не то, чтоб я хотел её обнять», — говорит он о Доне Анне. Гуан любит не женщину — он любит состояние влюблённости, и каждая женщина для него лишь повод обновить это состояние. Но Пушкин, в отличие от Мольера или да Винчи, не карает Гуана за неразборчивость, а показывает её как судьбу — и судьба эта не моральная, а экзистенциальная.
Шекспир
Ромео — на пороге: в начале пьесы он влюблён в Розалину, потом мгновенно переключается на Джульетту. Это сангвиник, который почти стал неразборчивым, но был спасён силой подлинной встречи. Шекспир показывает границу: сангвиник неразборчивый — это Ромео, которому Джульетта так и не встретилась, а Розалина осталась одной из череды.
Гёте
Вертер — антипод сангвиника-неразборчивого, меланхолик, для которого объект любви единственен и незаменим. Но в «Годах странствий Вильгельма Майстера» Гёте даёт и противоположный тип — людей, для которых любовь есть поток, не знающий остановки. Гёте, знавший оба темперамента изнутри, видел: трагедия не там, где любят многих, и не там, где любят одного, — а там, где форма любви не соответствует её содержанию.
Лермонтов
Печорин — сангвиник, искалеченный рефлексией. Он неразборчив в объектах (Бэла, княжна Мери, Вера), но не в выборе — а в смысле. Лермонтов показал, что происходит, когда сангвиник-неразборчивый обретает самосознание: любовь не становится глубже — становится мучительнее. «Зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные...»
Достоевский
Достоевский — величайший анатом неразборчивой любви. Мышкин любит всех и не может выбрать — и разрушает всех, кого любит. Алёша Карамазов любит каждого встречного, но его любовь преображает, а не разрушает, — потому что за ней стоит не темперамент, а вера. Достоевский показывает: сангвиник-неразборчивый без духовной опоры — Мышкин, кончающий безумием; сангвиник-неразборчивый с духовной опорой — Алёша, спасающий других. Разница не в типе, а в почве.
Т. С. Элиот
В «Бесплодной земле» Элиот описывает мир, в котором любовь выродилась в механику: «Она гладит его влажными губами. / Одинокий торговец на борту, / Увидел меня, ухмыльнулся, / Нёс мне горсть изюма...» Это, в сущности, сангвиник-неразборчивый в эпоху модерна: контакт без связи, близость без близости, тело без тела.
Гейне
Гейне — лирик сангвиника-неразборчивого, но с иронией, которая его спасает. «Du bist wie eine Blume» — и следующая девушка тоже «wie eine Blume». Гейне смеётся над собой, и в этом смехе его любовь становится честнее, чем у тех, кто утверждает единственность и лжёт.
VII. Философская критика
Бердяев
Бердяев в «Смысле творчества» настаивал, что любовь — это не состояние, а творческий акт. Любовь сангвиника-неразборчивого — не творческий акт, а реакция: не создание, а воспроизведение. Для Бердяева это ниже любви — это «тёплое животное существование». Но Бердяев признаёт, что и в нём есть отсвет: даже неразборчивая любовь — это преодоление изоляции, пусть и минимальное.
Ильин
Иван Александрович Ильин в работах о духовной жизни разделял любовь-влечение и любовь-жертвенность. Сангвиник-неразборчивый знает первую и не знает второй. Но Ильин, в отличие от Канта, не отрицает ценность влечения: оно — «первая песня души», и даже если не ведёт к жертвенности, не лгёт о себе. Ильинская мысль: не всякая любовь спасает, но всякая любовь — ступень.
Ницше
Ницше в «Так говорил Заратустра» писал: «Пусть ваша любовь и ваша добродетель будут любовью к высшему — и пусть нет у вас ничего, что вы не отдавали бы за истину и честность!» Сангвиник-неразборчивый нарушает обе заповеди: его любовь не к высшему (она к ближайшему), и в ней нет ничего, что он «отдавал бы» — потому что он не отбирает. Но Ницше же предупреждал: не осуждай то, чего не понимаешь. Для Ницше жизненная сила сангвиника — безусловная ценность; вопрос лишь в том, поднимется ли она.
Соловьёв и Лосев
Соловьёв, как уже сказано, видел в любви преодоление эгоизма. Лосев — в «Диалектике мифа» и других трудах — настаивал, что всякое отношение есть форма бытия. Любовь сангвиника-неразборчивого — бытие в форме потока. Не высшая форма, но форма. Лосев не отбрасывал низшие формы — он показывал их место в иерархии.
VIII. Этика и эстетика неразборчивой любви
Этическое измерение. Неразборчивая любовь сангвиника ставит вопрос: можно ли любить этически — многих, недолго, без выбора? Кант сказал бы нет: нравственность требует, чтобы другой всегда был целью, а не средством. Но сангвиник-неразборчивый не делает другого средством — он делает его... эпизодом. И это сложнее для осуждения: эпизод — не средство, но и не цель.
Ларошфуко подметил: «Мало людей достойны того, чтобы их любили ради них самих». Это звучит цинично, но в применении к сангвинику-неразборчивому — милосердно: он не делает различий, потому что различия, возможно, не заслуживают. Его неразборчивость — демократизм чувств.
Эстетическое измерение. Эстетика неразборчивой любви — эстетика импрессионизма, а не экспрессионизма. Она работает пятнами, не линиями; светом, не контуром. Моцарт, сангвиник от природы, писал музыку, которая льётся и не спрашивает о глубине — и в этой льющейся лёгкости есть своя непостижимая глубина. Сангвиник-неразборчивый в любви — как Моцарт в музыке: не глубина, а бесконечность поверхности, которая иной раз глубже глубины.
IX. Афоризмы и параллели
Станислав Ежи Лец сказал: «Любовь не делает слепым — но закрывает один глаз, чтобы лучше прицелиться». Неразборчивый сангвиник не закрывает ни одного глаза — он смотрит обоими, но не целится. Это можно назвать честностью: он не притворяется метким стрелком.
Ларошфуко: «Если судить о любви по её обычным следствиям, она больше похожа на вражду, чем на дружбу». Сангвиник-неразборчивый — единственный, к кому это не относится: у его любви нет «обычных следствий», потому что она не успевает зацепиться. И в этом — парадоксальный иммунитет.
Ещё Ларошфуко: «Постоянство в любви — это либо вечная измена, либо вечное самообольщение». Для сангвиника-неразборчивого постоянства нет — и потому нет ни измены, ни самообольщения. Он честен не потому, что верен, а потому, что не обещает верности.
X. Диагноз и синтез
Сангвиник неразборчивый — это не диагноз и не приговор. Это темпераментная судьба, в которой, как и во всякой судьбе, есть своя правда и своя ограниченность.
Правда — в полноте жизни, в отказе от монополии одного на всё, в тёплом приятии мира как множества.
Ограниченность — в неспособности к жертве, к риску единственного, к тому, что Соловьёв называл «подвигом любви».
Между Вертером, который гибнет от единственности, и Гуаном, который живёт от множественности, — целый спектр человеческого опыта. Искусство, философия и психология сходятся в одном: форма любви важнее её интенсивности. Сангвиник неразборчивый обладает формой — лёгкой, тёплой, подвижной, — но не обладает формой в платоновском смысле: эйдосом, внутренним образом единственного, ради которого стоит отречься от многого.
И всё же: мир без сангвиников-неразборчивых был бы холоднее. Их любовь — это не вершина горы, а подножие, на котором grows трава, по которой ходят все. Без вершины нельзя. Но и без травы — тоже нельзя.
Аристотель учил, что добродетель — это середина. Любовь сангвиника-неразборчивого — не середина, а один из крайних полюсов: полюс лёгкости. Противоположный полюс — одержимость меланхолика. Где середина? Возможно, там, где человек умеет любить глубоко — но не гибнет, когда объект уходит. Это не темперамент — это искусство. И, по Фромму, единственная форма любви, которая стоит имени любви.
CIKUTA
|
| |
|
|
