| CIKUTA | Дата: ПОНЕДЕЛЬНИК, ВЧЕРА, 10:58 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6694
Статус: OFFLINE
| "ЛЮБОВЬ", САНГВИНИК не считающийся с будущим или прошлым
«Любовь» в зеркале сангвиника, не считающегося с будущим или прошлым
I. Постановка проблемы: любовь как акт чистой наличности
Сангвиник, не считающийся с будущим или прошлым, — это темперамент, для которого любовь существует только в модусе настоящего. Не ретроспекция (воспоминание, сожаление, вина) и не проспекция (план, обязательство, страх утраты), а чистое, незамутнённое теперь — вот стихия, в которой этот тип любит. Кант определял сангвиника как человека, чьё «стремление к наслаждению соединено с лёгкой возбудимостью чувствований и с их малой продолжительностью». Павлов описывал соответствующий тип нервной системы как «сильный, уравновешенный, подвижный» и добавлял: «Сангвиник — горячий, очень продуктивный деятель, но лишь тогда, когда у него много интересного дела. Когда же такого дела нет, он становится скучливым, вялым». Ганс Айзенк помещает сангвиника в квадрант экстраверсия + эмоциональная стабильность. Это значит: сангвиник открыт миру, отзывчив, легко возбуждается и легко успокаивается. Его эмоции ярки, но неглубоки; его контакты многочисленны, но поверхностны.
Однако именно здесь возникает парадокс. Если любовь требует глубины, постоянства, жертвенности — всего того, что Фромм называет «искусством», требующим «дисциплины, концентрации, терпения», — то как может сангвиник, живущий мгновением, любить? Или, наоборот: не является ли его способ любить — не углублённо-трагический, а щедро-дарящий — тем самым «чистым» опытом любви, от которого философия и литература часто отвлекают нас, нагружая любовь тяжеловесными метафизическими конструкциями?
II. Античные истоки: от Платона до Теофраста
Платон: эрос как устремлённость к вечному — и его сангвиническое опровержение
Платоновский «Пир» — главный античный текст о любви. Эрос, по Платону, есть промежуточное существо между смертным и бессмертным, между нуждой и полнотой. Любовь — это лестница: от прекрасного тела к прекрасным душам, от душ к идеям, от идей к самому Благу. Диотима учит Сократа: любовь есть «рождение в прекрасном», причём и телесное, и духовное. Цель эроса — бессмертие, достижение вечного, обладание благом.
Для сангвиника, не считающегося с будущим или прошлым, эта конструкция избыточна. Он не стремится к бессмертию — он живёт в мгновении, и мгновение для него не ступенька к вечности, а самодостаточная полнота. Платоновская лестница требует восхождения, а сангвиник не восходит — он пребывает. Его эрос не направлен к Благу как таковому; он направлен к конкретному лицу, к конкретному жесту, к конкретной радости здесь-и-сейчас. В платоновской схеме это могло бы показаться низшей ступенью — любовью к одному прекрасному телу. Но, как покажет позже Лосев, эстетическое есть «предмет самодовлеющего созерцания, предмет бескорыстного любования». Сангвиник — прирождённый эстет в этом лосевском смысле: он любуется, не утилитарно, не прагматично, но ради самого любования.
Аристотель: этика дружбы и мера
Аристотель в «Никомаховой этике» различает три вида дружбы (связанной с любовью): ради пользы, ради удовольствия и ради добродетели. Только последняя — истинная, ибо она основана на взаимном признании ценности другого ради него самого. Аристотель подчёркивает: «любовь (philia) есть чувствование, а дружба — состояние (hexis)» [EN, VIII, 1157b]. Чувствование приходит и уходит; состояние остаётся.
Сангвиник, живущий настоящим, расположен именно к дружбе-удовольствию: он любит потому, что ему приятно любить, а не потому, что это «правильно» или «полезно». Его любовь — спонтанная, не отягощённая моральной телеологией. Но это не порок: Аристотель признаёт дружбу ради удовольствия законной, хоть и непостоянной. Сангвиник не лжёт, когда говорит «я люблю тебя» — в это мгновение он действительно любит. Просто его «мгновение» короче, чем у меланхолика или флегматика.
Теофраст: характеры как прототипология
Теофраст, ученик Аристотеля, в трактате «Характеры» (IV–III вв. до н. э.) впервые систематически описал человеческие типы — 30 или 31 очерк, каждый из которых фиксирует доминирующую черту: льстец, болтун, скряга, хвастун и т. д.. Хотя Теофраст не выделял «сангвиника» как такового (темпераментная типология шла от Гиппократа и Галена), его метод — зафиксировать тип через проявление в поступках и словах — стал прообразом всей последующей характерологии. В духе Теофраста сангвиника, не считающегося с будущим или прошлым, можно описать так:
Он входит в комнату — и комната теплеет. Он говорит «ты прекрасна» — и в это мгновение он не лжёт. Он уходит — и комната остывает, но не от его вины: он просто уже в следующей комнате. Он не коварен, не расчётлив — он просто не задерживается. Его любовь — не крепость, а свет: яркий, тёплый, но не знающий стен.
III. Психология и этика: Фромм, Юнг, Ницше, Соловьёв, Бердяев, Лосев, Ильин
Эрих Фромм: любовь как искусство против любви как вспышки
Фромм в «Искусстве любить» настаивает: любовь — это «активность, а не пассивный аффект; это помощь, а не увлечение». Четыре элемента зрелой любви — забота, ответственность, уважение, знание. Фромм резко различает влюблённость (коллапс границ, кратковременное слияние) и любовь (ежедневный выбор быть присутствующим).
Для сангвиника, не считающегося с будущим или прошлым, влюблённость естественнее любви. Его темперамент — экстраверсия + стабильность — даёт ему энергию и лёгкость, но не даёт того «напряжения, бодрствования, повышенной жизноспособности», которые Фромм требует от зрелой любви. Однако здесь возможна и иная интерпретация: Фромм пишет, что «быть полностью бодрствующим — это условие того, чтобы не скучать». Сангвиник не скучает — он именно бодрствует, его сознание максимально открыто настоящему. Его проблема не в отсутствии бодрствования, а в отсутствии константности: он присутствует тотально, но кратковременно.
Карл Густав Юнг: экстравертный ощущающий тип
Юнг в «Психологических типах» описывает экстравертный ощущающий тип как человека, для которого «объекты производят впечатление и вызывают ощущение». Этот тип живёт реальностью, данной через органы чувств; его сознание сосредоточено на конкретном, наличном, ощутимом. Сангвиник в типологии Юнга тяготеет именно к этому полюсу: экстравертный ощущающий, или экстравертный интуитивный — оба типа характеризуются направленностью вовне и ориентацией на новое.
Сангвиник, не считающийся с будущим или прошлым, — это экстравертный ощущающий тип в чистом виде: он видит, слышит, осязает — и реагирует. Прошлое для него — слабый след; будущее — неясное очертание. Но настоящее — ярко, конкретно, полно. Любовь для него — не идея (как для интровертного интуитивного), не чувство-оценка (как для чувствующего типа), а живое сенсорное присутствие: прикосновение, взгляд, голос, смех.
Ницше: amor fati против темпоральной привязанности
Ницше в «Весёлой науке» формулирует свою знаменитую концепцию: «Я хочу всё больше учиться смотреть на необходимое в вещах как на прекрасное: так буду я одним из тех, кто делает вещи прекрасными. Amor fati: пусть это будет отныне моей любовью!». И в «Ecce Homo»: «Моя формула для величия человека есть amor fati: не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади, ни во веки вечные».
Поразительно: Ницшеанская формула amor fati — «не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади» — это философское самоописание сангвиника, не считающегося с будущим или прошлым, но в особом, героическом модусе. Ницше не наивен: он понимает, что полное принятие настоящего требует не легкомыслия, а величия. Sanгвиник в своём обыденном проявлении не «преодолевает» необходимость — он её просто не замечает. Но в своём высшем, ницшеанском проявлении он любит необходимость — то есть принимает мир как он есть, без попытки убежать в прошлое (ностальгия) или будущее (утопия).
Ницше противопоставляет amor fati (любовь к судьбе) христианской любви-жалости, считая последнюю формой ressentiment. Но он же признаёт: «Эротика неразрывно связана с красотой. Эротическое потрясение — путь выявления красоты в мире» (это Бердяев о Ницше). Любовь-эрос, по Ницше, есть утверждение жизни в её полноте — не бегство от неё.
Владимир Соловьёв: смысл любви как преодоление эгоизма
Соловьёв в трактате «Смысл любви» (1892–1893) строит метафизику, в которой половая любовь есть единственная сила, способная «действительно упразднить эгоизм, не упраздняя индивидуальности, а, наоборот, утверждая и поднимая её». Смысл любви — не в размножении (это доказывается обратным отношением силы размножения и силы любви на лестнице организмов), а в «создании истинного человека как свободного единства мужского и женского начала».
Для сангвиника, не считающегося с будущим или прошлым, соловьёвская конструкция сложна, но не чужда. Соловьёв подчёркивает: «Смысл и достоинство любви как чувства состоит в том, что она заставляет нас действительно всем нашим существом признать за другим то безусловное центральное значение, которое, в силу эгоизма, мы ощущаем только в самих себе». Сангвиник не сильно эгоистичен — его экстраверсия естественно направляет его вовне, к другому. Но его проблема в том, что это признание другого неустойчиво: сегодня — безусловное, завтра — забытое. Соловьёв требует, чтобы любовь вела к «восстановлению образа Божия» — то есть к вечности. Сангвиник же не думает о вечности. Его любовь — не путь к Богу, а путь к другому человеку — здесь, сейчас, без метафизического трансцендирования.
Николай Бердяев: трагизм любви и творческий эрос
Бердяев, высоко ценивший Соловьёва, идёт дальше: «Любовь по природе своей трагична, жажда её эмпирически неутолима». Любовь — творческий акт, который «разрывает границы, сковывающие её формы». Бердяев различает любовь-эрос (восхождение, поиск прекрасного) и любовь-жалость (нисхождение, сострадание) и настаивает, что они должны быть соединены. Он же говорит: «Эротическое потрясение — путь выявления красоты в мире».
Бердяевский «трагизм любви» — это опыт, чуждый сангвинику. Сангвиник не трагичен; он не переживает любовь как неутолимую жажду, как неразрешимое противоречие. Для него любовь — не проблема, а решение; не вопрос, а ответ. Но Бердяев также указывает на творческую природу эроса — и здесь сангвиник, в своей спонтанности, может оказаться ближе к творческому импульсу, чем меланхолик, застрявший в рефлексии. Сангвиник творит любовь — не обдуманно, а играючи. Его любовь — игра, а игра, по Лосеву, есть «основа всего художественно-эстетического бытия».
Алексей Лосев: эстетика как форма любви
Лосев, развивая эстетику всеединства, определяет эстетическое как «выражение той или иной предметности, данной как самодовлеющая созерцательная ценность». Эстетическое — это «предмет бескорыстного любования». В любви Лосев видит не наслаждение и не простое чувственное влечение, а «земную проекцию Любви Божественной, один из путей восхождения к Небесной Родине через жертву и страдание».
Для сангвиника «бескорыстное любование» — естественный модус существования. Он любуется — без цели, без расчёта, без мысли о «восхождении». Лосевская категория эстетического как самодовлеющего идеально описывает сангвинический опыт любви: это любовь, которая не отсылает ни к чему иному, кроме себя самой. Она не средство к размножению (Соловьёв), не путь к Богу (Лосев), не искусство, требующее дисциплины (Фромм) — она самоценна. В этом — её эстетическая природа и её этическая слабость.
Иван Ильин: духовная любовь как «голод души по Божественному»
Ильин в книге «Путь духовного обновления» (и в статье «Истинная любовь» из «Книги раздумий») описывает любовь как «искру Божию в человеке». Духовная любовь — это «не что иное, как вкус к совершенству или верный духовный орган для восприятия Божественного совершенства». Ильин подчёркивает: «Там, где начинается любовь, там кончаются безразличие, вялость, экстенсивность: человек собирается и сосредоточивается».
Сангвиник, не считающийся с будущим или прошлым, противоположен ильинскому идеалу в одном важном отношении: Ильин требует сосредоточенности и интенсивности, а сангвиник экстенсивен — он распространяется, не углубляется. Но Ильин же даёт ключ: «Любовь даёт человеку, по слову Платона, сразу душевное богатство и душевную бедность». Сангвиник богат — он отдаёт легко, щедро, не считая. Но он и беден — ибо не может удержать то, что отдал, и не может вернуться к тому, что потерял. Его любовь — это щедрость без памяти.
Ильин пишет и о «настоящей любви» между мужчиной и женщиной: «Кто "может по-иному" и "может с другими", тот ещё ничего не знает о любви. Любовь — это избранность». Это прямой упрёк сангвинику: его темперамент позволяет ему «по-иному» и «с другими». Но возможна и контрчитка: сангвиник в момент любви не может по-иному — в это конкретное мгновение он действительно избран и избирает. Просто мгновение коротко.
IV. Типология темперамента: Павлов и Айзенк
Павлов: сильный, уравновешенный, подвижный
Павлов экспериментально обосновал темперамент через три свойства нервной системы: силу, уравновешенность, подвижность процессов возбуждения и торможения. Сангвиник — это «сильный, уравновешенный, подвижный» тип. Сильная нервная система означает: сангвиник выдерживает длительные нагрузки и быстро восстанавливается. Уравновешенность — баланс возбуждения и торможения. Подвижность — быстрый переход от одного к другому.
Именно подвижность делает сангвиника «не считающимся с будущим или прошлым»: его нервная система не «залипает» на одном состоянии, а стремительно переключается. Прошлое не задерживается в его нервных путях как паттерн; будущее не успевает сформироваться как устойчивая антиципация. Это не моральный выбор, а физиологическая данность.
Айзенк: экстраверсия и стабильность
Айзенк в своей факторной модели личности располагает сангвиника в квадранте: высокая экстраверсия + низкий нейротизм (эмоциональная стабильность). Экстраверсия означает направленность энергии вовне, потребность в стимуляции, общительность. Низкий нейротизм — эмоциональную устойчивость, невосприимчивость к тревоге.
Это значит, что сангвиник не тревожится о будущем и не сожалеет о прошлом — не потому, что он «выбрал» жить настоящим, а потому, что его нервная система не генерирует устойчивого фона тревоги или вины. Его «не считание» с прошлым и будущим — это не философская позиция, а психофизиологический факт.
V. Литература: любовь как мгновение
Пушкин: любовь как избыток
Пушкин — сам, по мнению многих исследователей, сангвиник по темпераменту — даёт, возможно, самое адекватное поэтическое выражение сангвинической любви. «Я помню чудное мгновенье» — вся поэтика здесь построена на мгновении: «мимолётное виденье», «гений чистой красоты». Любовь приходит — и уходит. Но приходит — как «пробужденье», как воскресение. Между встречами — «без божества, без вдохновенья, без слёз, без жизни, без любви». Но не сожаление, а возрождение: «И сердце бьётся в упоенье, / И для него воскресли вновь / И божество, и вдохновенье, / И жизнь, и слёзы, и любовь».
В «Я вас любил» любовь уже «угасла не совсем» — но нет ни обиды, ни цепляния: «Я не хочу печалить вас ничем». Это сангвиническая этика любви: благодарить за мгновение, не требовать вечности. Пушкин не ищет вечной любви — «вечной для него была только потребность любить». В «На холмах Грузии» — «И сердце вновь горит и любит — оттого, / Что не любить оно не может». Любовь как неизбывная способность, а не как привязанность к объекту.
Шекспир: от комедии к трагедии темперамента
Шекспир сам, по некоторым оценкам, был сангвиником. В его творчестве сангвинический тип воплощён в нескольких ключевых фигурах. В «Бесплодных усилиях любви» Шекспир прямо упоминает четыре темперамента, выводя их через шутовское определение возлюбленной: «Всех четырёх, или трёх, или двух, или одного из четырёх». Бирон, protagonist пьесы, — типичный сангвиник: остроумный, жизнелюбивый, легко влюбляющийся. Сама пьеса — комедия о том, что любовь не поддаётся академическому планированию: молодые люди клянутся три года не смотреть на женщин — и тут же влюбляются.
В трагедиях сангвиник предстаёт иначе. Исследователь шекспировских темпераментов отмечает, что в «Гамлете» сангвиником является Клавдий — «всегда бодр, предупредителен, контактен и доброжелателен. Никто не видит его грустным, подавленным или просто погружённым в себя». Клавдий — сангвиник, доведённый до моральной слепоты: его «нечувствительность к чужим страданиям» — обратная сторона его темпераментальной лёгкости. В «Отелло» сангвиником является Кассио — «полностью самодостаточный, самый безобидный, добродушный и жизнелюбивый». Именно его сангвиническая лёгкость становится оружием в руках Яго: Кассио не способен понять ревность — потому что сам не ревнив.
Шекспир показывает: сангвиник в любви не трагичен — но он может быть трагически невинен. Ромео — возможно, сангвиник: его любовь — «акт, деяние, неостановимый порыв». Юность, стремительность, абсолютная отдача. Но когда щедрость любви встречает стену вражды, «она не сжимается, а вспыхивает ярче — и сгорает».
Гёте: Фауст — сангвиник, который не может остановиться
Фауст — фигура, в которой сангвиническое неутоление сливаются с метафизическим беспокойством. Фауст не удовлетворён настоящим — он стремится за его пределы. Его любовь к Маргарите (Гретхен) — это вспышка, мгновение, за которым следует разрушение. Фауст — не чистый сангвиник: в нём слишком много рефлексии. Но его темпераментальная жажда нового — «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — это сангвинический импульс, доведённый до предела. Мефистофель торжествует именно потому, что Фауст не может остановиться — не может быть удовлетворён настоящим.
Парадокс: сангвиник, не считающийся с будущим или прошлым, — это Фауст до искушения, Фауст, который ещё не заключил сделку. Его «не считание» — невинно. Но как только оно становится принципом — «остановись, мгновенье» — оно оборачивается проклятием.
Лермонтов: противосангвиническая любовь
Лермонтов — антипод сангвиника. Его любовная лирика пронизана памятью, сожалением, неутолённостью. «Нет, не тебя так пылко я люблю, / Не для меня красы твоей блистанье: / Люблю в тебе я прошлое страданье / И молодость погибшую мою». Здесь любовь направлена в прошлое — это прямо противоположно сангвинической модели. «Мне грустно, потому что я тебя люблю» — любовь как страдание, как тоска, как невозможность. Лермонтовский Демон — воплощённая трагедия темперамента, не способного к простому, светлому настоящему.
Лермонтов даёт негативный фон, на котором сангвиническая любовь видна отчётливее: его герои не могут не считаться с прошлым — они им одержимы. Сангвиник же свободен от этой одержимости — и в этой свободе есть как лёгкость, так и поверхностность.
Достоевский: может ли сангвиник любить по-настоящему?
Достоевский — философ, для которого любовь всегда трагична, всегда есть «проявление человеческого своеволия», она «раскалывает и раздваивает человеческую природу». «Любовь у Достоевского исключительно дионисична. Она терзает человека».
Князь Мышкин — персонаж, которого можно прочитать как парадоксальный вариант сангвиника: он щедр, он отдаёт, он не ревнует. Но его щедрость — не сангвиническая лёгкость, а мистическая жертвенность. Мышкин «бессилен соединиться и с Аглаей, и с Настасьей Филипповной, он по природе своей не способен к браку». Его любовь — «бескровна и бесплотна». Мышкин — сангвиник, доведённый до святости, — но это уже не темперамент, а благодать.
Достоевский ставит вопрос, который проходит через всю русскую литературу: может ли лёгкая любовь быть настоящей? Его ответ — скорее нет. Но Достоевский же признаёт: «Любовь — единственная сила, которая человека преображает в истинного философа». Сангвиник — не философ. Но, может быть, именно потому, что он не рефлексирует о любви, он живёт ею чище, чем те, кто её анализирует.
Т. С. Элиот: время, которого нет
Элиот в «Любовной песне Дж. Альфреда Пруфрока» (1915) создаёт фигуру, полярную сангвинику: Пруфрок — нерешительный, парализованный рефлексией, измеряющий жизнь «чайными ложками». Его лейтмотив: «Будет время, будет время» — и это «позже» наступает бесконечно, но никогда не наступает сейчас. Пруфрок не может любить, потому что он живёт в будущем (ожидании) и прошлом (страхе), но не в настоящем.
В «Четырёх квартетах» Элиот формулирует парадокс времени, который напрямую касается нашей темы: «Время настоящее и время прошедшее / Возможно, оба — во времени будущем, / А время будущее — во времени прошедшем». Но он же настаивает: прошлое, настоящее и будущее неразрывно переплетены, «истина открывается в кратких мгновениях озарения». Это озарение — мгновение, в котором сангвиник живёт постоянно, но которое для Элиота — редкий дар, а для сангвиника — естественное состояние.
Гейне: ирония и хрупкость мгновения
Гейне — поэт, чья любовная лирика сочетает сангвиническую лёгкость с меланхолическим самомнением. «В саду запели соловьи / И сладко и тревожно, / Пусть коротка пора любви, / Люби, пока возможно!» — это прямой призыв к сангвинической этике: люби, пока можешь, не думая о последствиях. Но Гейне же тут же оборачивает эту лёгкость в горечь: «Любовь, как хлеб, дарили / С вином мешали яд». Гейне знает: мгновение любви — прекрасно, но оно отравлено сознанием своей конечности. Сангвиник, не считающийся с будущим или прошлым, этого яда не чувствует — или, точнее, не успевает почувствовать.
VI. Афоризмы: молнии в одну строку
Франсуа де Ларошфуко
Ларошфуко — холодный аналитик любви, скептик, обнажающий механику чувства. Его максимы работают как идеальный контраст к сангвинической модели:
«Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел» .
Это упрёк именно сангвинику: ты говоришь о любви легко — но не обманываешь ли ты себя?
«Любовь одна, но подделок под неё — тысячи» .
Сангвиник, легко любящий и легко разлюбляющий, — это «подделка»? Или, наоборот, его мгновенная, искренняя вспышка — это и есть та единственная «настоящая любовь», которой «мало кто видел»?
«Когда женщина влюбляется впервые, она любит своего любовника; в дальнейшем она любит уже только любовь» .
Это переход от сангвинического (любовь к конкретному лицу) к меланхолическому (любовь к самому чувству любви) — переход, который сангвиник, не считающийся с прошлым, не совершает: он всегда любит любовника, а не любовь.
«Пока люди любят, они прощают» .
Это сангвиническая истина в чистом виде: прощение естественно, пока длится чувство. Когда чувство проходит — у сангвиника нет ни злопамятства, ни мстительности: он просто перешёл к следующему.
«Философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего торжествуют над философией» .
Для сангвиника это почти тавтология: он и не пытается «торжествовать над горестями» — он их просто не накапливает.
Станислав Ежи Лец
Лец — афорист XX века, чьи «Непричёсанные мысли» превращают парадокс в рабочий инструмент:
«Можно влюбиться из одной только ревности» .
Это anti-сангвиническая мысль: ревность — чувство, основанное на прошлом и будущем, — может породить любовь. Но сангвиник не ревнует — и потому его любовь, если она рождается, рождается из иного источника: из щедрости, из избытка, из радости.
«Человек — побочный продукт любви» .
Афоризм, обнажающий онтологическое следствие: если любовь — это то, из чего рождается человек, то сангвиник, живущий любовью как настоящим, — это человек, не отягощённый собственным происхождением. Он не помнит, откуда пришёл, и не думает, куда уйдёт. Он — чистый «побочный продукт».
«Я провёл день очень плодотворно. Я жил» .
Это могло бы быть девизом сангвиника, не считающегося с будущим или прошлым: жить — это уже плодотворно.
VII. Анализ: содержание и форма, цель и средства, причины и следствия
Содержание и форма
Содержание сангвинической любви, не считающейся с будущим или прошлым, — это чистая присутственность: радость, тепло, отдача, контакт. Это любовь, в которой нет вины (она обращена в прошлое) и нет страха (он обращён в будущее). Форма этой любви — мгновение: вспышка, всплеск, искра. Не роман, не роман-в-стихах, не эпопея — а лирическое стихотворение. Не симфония, а песня. Не марафон, а танец.
Форма определяет содержание: то, что длится мгновение, не может быть трагедией (трагедия требует времени). Оно может быть только эпифанией — явлением, откровением. «Я помню чудное мгновенье» — это эпифания. «Я вас любил» — это эпифания угасания. Обе — чистая форма сангвинической любви.
Цель и средства
Если цель любви, по Соловьёву, — «оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма», то сангвиник достигает этой цели не жертвуя, а растрачивая. Его эгоизм не «приносится в жертву» — он просто не успевает сформироваться. Сангвиник не отказывается от себя ради другого; он расширяет себя, включая другого — и так же легко исключает.
Если цель любви, по Фромму, — «забота, ответственность, уважение, знание», то сангвиник естественен в первом (забота как живое участие) и втором (ответственность как отклик в моменте), но уязвим в третьем (уважение как устойчивое видение) и четвёртом (знание как глубокое понимание). Его средство — присутствие; его ограничение — отсутствие глубины.
Если цель любви, по Ильину, — «вкус к совершенству», то сангвиник имеет этот вкус, но не удерживает его: он пробует совершенство на вкус — и идёт дальше.
Причины и следствия
Причина сангвинической любви, не считающейся с будущим или прошлым, — темпераментальная, психофизиологическая: сильная, уравновешенная, подвижная нервная система (Павлов), экстраверсия + эмоциональная стабильность (Айзенк), направленность энергии вовне (Юнг). Это не моральный выбор, не философская позиция — это данность темперамента.
Следствия многослойны:
Этическое: сангвиник не способен к предательству в обычном смысле — потому что не заключает контракта. Он не обещает вечности — и потому не нарушает обещания. Но он не обещает — и потому не создаёт безопасности. Его любовь — это дар без гарантии.
Эстетическое: его любовь — это «предмет бескорыстного любования» (Лосев), самодовлеющая ценность, не отсылающая ни к чему за пределами себя. В этом — её красота и её предел: красота мгновения, не знающего вечности.
Психологическое: сангвиник менее ревнив, менее тревожен, менее склонен к злопамятству — но более уязвим к обесцениванию: тот, кто любит легко, рискует быть воспринятым как любящий «ненастоящего». Его щедрость может быть прочитана как поверхностность.
Экзистенциальное: сангвиник, не считающийся с будущим или прошлым, — это человек, живущий до падения в историю. Его любовь — до-исторична, до-трагична. В ницшеанском смысле он ближе всего к amor fati — но без усилия, без величия, без боли.
VIII. Синтез: сангвиник как этико-эстетический тип любви
Сангвиник, не считающийся с будущим или прошлым, — это не «худший» и не «лучший» любящий. Это особый тип, в котором любовь дана как:
избыток, а не нужда (противоположно Фромму, у которого любовь рождается из экзистенциального одиночества);
мгновение, а не процесс (противоположно Соловьёву, у которого любовь — путь к «созданию истинного человека»);
игра, а не дисциплина (противоположно Фромму и Ильину);
эпифания, а не драма (противоположно Достоевскому и Бердяеву);
щедрость, а не жертва (парадоксально близко Соловьёву, но без метафизической цели).
В литературе этот тип представлен Пушкиным (в его солнечной лирике), Шекспиром (в комедиях и в фигурах Кассио, Ромео), Гейне (в его сангвинических вспышках, оборачивающихся иронией). В философии — Ницше (amor fati без «величия человека»), Лосев (эстетика как бескорыстное любование). В психологии — экстравертный ощущающий тип Юнга, сангвиник Павлова—Айзенка.
Его этическое величие — в способности отдавать, не считая. Его этическая слабость — в неспособности удерживать, не теряя. Его эстетическая красота — в чистоте мгновения, не отягощённого ни виной, ни страхом. Его эстетическая ограниченность — в отсутствии глубины, которая делает мгновение просвечивающим вечностью.
Может быть, в этом и состоит окончательная формула: сангвиник, не считающийся с будущим или прошлым, любит так, как утренний свет касается стены — ярко, тепло, безразлично к тому, что было ночью и что будет вечером. Это не мало. Но это — не всё.
CIKUTA
|
| |
|
|
