| CIKUTA | Дата: ПОНЕДЕЛЬНИК, ВЧЕРА, 10:44 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6694
Статус: OFFLINE
| "ЛЮБОВЬ", САНГВИНИК РЕБЯЧЛИВЫЙ
«Любовь» и сангвиник ребячливый: развёрнутый анализ
I. Сангвиник ребячливый: психологическая основа
Сангвиник — сильный, уравновешенный, подвижный тип нервной системы, по Павлову. Он экстравертирован, эмоционально стабилен (низкий нейротизм, по Айзенку), быстро откликается на впечатления и так же легко переключается. Его эмоции интенсивны, но поверхностны; его радость заразительна, его неудачи недолговечны.
Ребячливость сангвиника — не infantilism в клиническом смысле, а качество, которое Теофраст уже описал в числе тридцати характеров: «ребячество в старых годах» — тип, сохраняющий детскую живость, игру, неспособность к долгому сосредоточению и легкомыслие. У Павлова этот тип соответствует «живому» типу ВНД: процессы возбуждения и торможения сильны и сбалансированы, но лабильны — быстрый переход от одного состояния к другому. Ребячливый сангвиник любит жизнь в её непосредственности, без метафизической тяжести. Он не копит обиды, не углубляется в страдание, не строит систему из своей боли. Он играет, смеётся, влюбляется — и всё это делает с искренностью ребёнка, которому ещё не объяснили, что мир устроен серьёзно.
По Юнгу, такой человек находится под властью Персоны — социальной маски, адаптивной и гибкой. Его Тень (вытесненные, непрожитые содержания) слабо развита, что и создаёт тот самый «ребячливый» профиль: яркая, подвижная поверхность и относительно неглубокий бессознательный слой. Анима (для мужчины) или Анимус (для женщины) у сангвиника ребячливого проецируется легко и часто — он влюбляется быстро, идеализируя объект, но так же быстро отходит, когда проекция рассеивается. Любовь для него — событие яркое, но не тотальное; она вспыхивает, как пожар в сухой траве, и гаснет, не оставляя пепелища.
II. Античные истоки: от Сократа до Теофраста
Сократ полагал, что истинная любовь (Эрос) вдохновляет человека на поиск истины, способствует духовному росту и преодолению эгоизма. Любовь — философская сила: она рождает стремление к прекрасному, а через него — к благу. Сократический Эрос — это не чувство, а метод: любовь как путь познания.
Платон в «Пире» и «Федре» выстроил лестницу любви: от телесного влечения к отдельному прекрасному телу — к красоте всех тел, затем к красоте душ, занятий, законов, наук и, наконец, к самой идее Прекрасного. Платоновская любовь идеальна — она ведёт от чувственного к сверхчувственному. Любовь для Платона — «духовные дети», произведения искусства и философии, рождённые от соединения любящих. Для ребячливого сангвиника эта вертикаль почти недоступна: он застревает на нижних ступенях лестницы, у красоты отдельного тела и мимолётного восторга, но не поднимается к красоте идей. Его любовь — эрос первого порядка: пылкая, но не восходящая.
Аристотель в «Никомаховой этике» различал любовь-дружбу (philia), любовь-наслаждение и любовь-добродетель. Высшая форма — дружба добродетельных, основанная на взаимном уважении и стремлении к благу. Аристотелевская philia требует постоянства и глубины — качеств, которых сангвинику недостаёт. Его любовь чаще относится к типу «наслаждения» (hedone) — она связана с удовольствием общения, с радостью присутствия, но не с обязательством роста.
Теофраст в «Этических характерах» (III в. до н. э.) впервые систематически описал типы человеческого поведения, среди которых — «ребячество в старых годах» (тип 27). Его описания составлены живо и иронично, но без научной систематизации — что не мешало им оставаться классическим текстом на протяжении двух тысячелетий. Лабрюйер, переводя и дополняя Теофраста, дал уже 1120 характеристик французского общества.
III. Философия любви: от Ницше до Ильина
Фридрих Ницше
Ницше видел в любви парадокс: она и сила, и слабость, и воля к власти, и капитуляция. «В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума». Он предупреждал, что худшие браки — те, где нет дружбы, и считал, что страсть недолговечна, но уважение и взаимный интерес могут длиться вечно. «Избегайте тех, кто хочет подавить вашу индивидуальность».
Для сангвиника ребячливого ницшеанское предупреждение особенно актуально. Его любовь — это именно та форма, которую Ницше называл «любовью как искусным приёмом» — восприятие нового с максимальной любовью, быстрое закрытие глаз на враждебное. Ницшеанская критика любви-потребности, любви-владения падает на благодатную почву: сангвиник любит не объект, а само состояние влюблённости. «В конце концов мы любим наше собственное желание, а не предмет его».
Владимир Соловьёв
Соловьёв в трактате «Смысл любви» (1892–1893) совершил революцию в понимании половой любви. Он доказывал, что смысл любви — не размножение (половая любовь и размножение находятся в обратном отношении: чем выше организм, тем сильнее любовь и слабее плодовитость), а оправдание и спасение индивидуальности через жертву эгоизма.
Соловьёвская любовь — задача, требующая творческого усилия: создать из двух ограниченных существ «одну абсолютную идеальную личность». Это не дано, а задано. Любовь здесь — не чувство, а волевой акт, высшая форма которого — «создание истинного человека, как свободное единство мужского и женского начала».
Ребячливый сангвиник для соловьёвской концепции — тип, где любовь остаётся на уровне чувства, не поднимаясь до задачи. Соловьёвский идеал требует глубины, постоянства, жертвы — того, что Пушкин назвал бы «томленьем грусти безнадежной», а сангвиник просто не переживёт надолго. Его радость несовместима с соловьёвской тёмной серьёзностью восхождения.
Николай Бердяев
Бердяев в «Смысле творчества» (1916) идёт дальше Соловьёва. Любовь для него — творческое дерзновение, не послушание. «Любовь — трагична в этом мире и не допускает благоустройства, не подчиняется никаким нормам». Она — полёт, разрушающий устроение. «Свобода — любовь. Рабство — вражда».
Бердяев утверждает, что любовь утверждает личность, единственную и неповторимую. В творческом акте любви раскрывается тайна лица любимого — любящий «прозревает любимого через оболочку природного мира». Смысл любви — не в статике устроения жизни, а в динамике творческого восхождения. Всякая победа статики над динамикой — «омертвение, окостенение любви».
Сангвиник ребячливый близок Бердяеву в одном: он не терпит статики. Его любовь динамична по природе. Но бердяевская любовь — это трагедия и жертва, а сангвиник не трагичен. Он уходит от трагедии, как от скучной компании. Его динамика — не восхождение, а горизонтальное движение, смена кадров.
Иван Ильин
Ильин в статье «О любви» и книге «Книга раздумий» даёт, пожалуй, самое проникновенное описание настоящей любви в русской философии. Настоящая любовь «приходит внезапно» — человек «теряет чувство свободной бесшабашности, вольной игры. Он вдруг чувствует себя связанным».
Ильин описывает флирт как антипод любви: «мимолётное стрекотание двух безответственных стрекоз… Далёкое от любви, как небо от земли!» Настоящая любовь «тоталитарна» — она требует человека всего. «Кто "может по-иному" и "может с другими", тот ещё ничего не знает о любви».
Для сангвиника ребячливого ильинское определение любви как избрания, «предписанного судьбою», — почти недосягаемый идеал. Его любовные истории часто ближе к тому, что Ильин называет «времяпрепровождением, настроенным не более чем на похоть». Но Ильин не осуждает — он описывает. И его «духовная любовь» не отрицает чувственную, а «прожигает её Божиим лучом, очищает, освящает и облагораживает». Формула Ильина: «Не по милу хорош, а по хорошу мил» — для сангвиника ребячливого звучит почти недостижимо, потому что он любит прежде всего «по милу» — по тому, что нравится, что радует, что легко.
Эрих Фромм
Фромм в «Искусстве любить» (1956) определил любовь не как чувство, а как установку, ориентацию характера, определяющую отношение человека к миру вообще. Любовь — это искусство, которому нужно учиться. Пять элементов: давание, забота, ответственность, уважение, знание.
Фромм различает любовь по принципу бытия (плодотворную) и по принципу обладания (неплодотворную). Первая — «проявление интереса и заботы, познание, душевный отклик, наслаждение». Вторая — «лишение объекта свободы и держание его под контролем». Он описывает формы псевдолюбви: любовь-поклонение (проекция собственных сил на идола), сентиментальную любовь (переживание в фантазии, а не в реальности), невротическую любовь (проекция собственных проблем на партнёра).
Сангвиник ребячливый, по Фромму, склонен к сентиментальной любви — переживанию в фантазии, замещённому удовлетворению от романов и песен о любви. Его чувства реальны, но неглубоки: «энергия каждого направлена на то, чтобы быть, то есть отдавать», пока он не завладеет объектом — а затем «начинается скука». Братская любовь, фундамент всех видов любви по Фромму, требует выхода за пределы эгоцентризма — задача, для сангвиника неестественная, но не невозможная.
Карл Густав Юнг
Юнг ввёл архетипы Анимы (женское начало в мужчине) и Анимуса (мужское в женщине). Анима — источник чувства, настроения, «пророческих наитий, восприимчивости к иррациональному, способности к индивидуальной любви». Анимус — источник мнения, воли, логики.
У сангвиника ребячливого Анима (или Анимус) чаще находится на ранней стадии развития — в форме капризного, требующего внутреннего существа, ищущего вовне того, чего не хватает внутри. «Мы ищем не партнёра, а отражение того, чего не хватает внутри». Проекция Анимы/Анимуса на реального человека порождает влюблённость — яркую, но основанную на иллюзии. Когда проекция рассеивается (а у подвижного сангвиника это происходит быстро), наступает разочарование — и поиск нового объекта проекции.
Алексей Фёдорович Лосев
Лосев, «философ мифа, числа и имени», рассматривал любовь в контексте эстетики — как выражительность, слияние внутренне-идеального и внешне-материального. У Платона, которого Лосев детально анализировал, калокагатия — единство прекрасного и доброго — возможна только при соразмерности тела и души. Лосев подчёркивал, что эстетика античности космологична и мифологична: красота космоса — в геометрически-астрономических пропорциях и музыкальной настроенности небесных сфер.
Для сангвиника ребячливого лосевская эстетика любви — не система, а опыт: он чувствует красоту, но не формулирует её закон. Он живёт в платоновской пещере, среди теней, и его любовь — к теням, не к идеям. Но именно эта непосредственность, это нерасчленённое переживание красоты и есть то, что Лосев называл «выразительностью» — слиянием внутреннего и внешнего, пусть и не осознанное.
IV. Любовь в литературе и искусстве
Пушкин
Пушкин — самый сангвинический поэт русской литературы. Его любовная лирика — парадокс: глубина, выраженная через лёгкость. «Я вас любил: любовь ещё, быть может, / В душе моей угасла не совсем; / Но пусть она вас больше не тревожит; / Я не хочу печалить вас ничем».
Здесь — идеальная формула сангвинической любви: искренность без драматизма, благодарность без претензии, отпускание без боли. Пушкинский лирический герой «не хочет печалить» — это позиция человека, для которого любовь — не катастрофа, а дар. «На холмах Грузии» — «печаль моя светла» — это не меланхолия, а светлая грусть, переживание, не разрушающее, а наполняющее.
«Я помню чудное мгновенье» — вся пушкинская философия любви в одном стихотворении: забвение и возвращение, угасание и возрождение, «и жизнь, и слёзы, и любовь». Любовь для Пушкина — положительная сила, которая «может творить с человеком невероятные вещи». Это сангвиническое мироощущение в его лучшем виде: любовь как импульс к жизни, не как её разрушение.
Шекспир
Шекспир исследует любовь как «разрушительную и трансформирующую силу, неизбежно ведущую к трагическим последствиям». «Ромео и Джульетта» — любовь как «стихийный и абсолютный бунт против мира». «Отелло» — любовь, где «сомнение, однажды возникнув, превращает её в абсолютную ревность». «Король Лир» — «слепая отеческая страсть, жаждущая публичных признаний».
В сонетах Шекспира любовь — «звезда, которою моряк определяет место в океане», но и сила, которую время ослабляет: «Всякую любовь рождает время, и время ослабляет это пламя». «Любовь не признает никакого подчинения»; «Любовь с рассудком редко живёт в ладу»; «Путь истинной любви никогда не был гладким».
Шекспировский взгляд на любовь — антипод сангвинической лёгкости. У Шекспира любовь всегда стоит на краю гибели. Для сангвиника ребячливого шекспировская тотальность любви — это то, что он интуитивно избегает: он не хочет погибать от страсти, он хочет жить и играть. Но именно поэтому шекспировские трагедии остаются для него не пережитыми, а только зрелищем — сентиментальной любовью по Фромму, потребляемой, но не проживаемой.
Гёте
В «Фаусте» Гёте соединил платоновскую концепцию Эроса с христианской идеей искупления через любовь. Любовь Фауста к Маргарите — форма познания, высшая форма растворения друг в друге субъекта и объекта, «а вовсе не приключение похоти». Но Фауст — эгоист, «занятый почти исключительно своими внутренними ощущениями».
Финал «Фауста» — «Вечная женственность тянет нас вверх» — гётевский ответ на вопрос о смысле любви: она спасает. «Любовь, что движет солнце и светила» (Данте) — у обоих поэтов любовь провозглашена высшей силой вселенной. Голос свыше: «Спасена!» — Маргарита спасена именно любовью.
Для сангвиника ребячливого гётевский Фауст — недостижимый идеал: тот, кто через любовь поднимается к высшим сферам. Но история Гретхен — предостережение: любовь, не доведённая до ответственности, разрушает невинного. Фауст виновен, «потому что, любя Маргариту, хотел быть счастливым, прежде всего сам». В этой формулировке — диагноз ребячливой любви.
Лермонтов, Достоевский, Т. С. Элиот, Гейне
Лермонтов — антагонист сангвинического мироощущения. Его любовь отравлена тоской и невозможностью: «Любить... но кого же? на время — не стоит труда, / А вечно любить невозможно». Лермонтовский герой — меланхолик, для которого любовь — не дар, а рана. Печорин — тип, прямо противоположный сангвинику: глубокий, но разрушительный, любящий изнутри своей пустоты.
Достоевский исследует любовь как путь через страдание к преображению. В «Преступлении и наказании» Соня спасает Раскольникова не аргументом, а присутствием — жертвенной, безусловной любовью. В «Идиоте» Настасья Филипповна и Аглая — две формы любви, обе ведущие к катастрофе. Достоевский, как и Гёте, утверждает: «Каждое человеческое существо ценно, и нельзя быть равнодушным к страданию одного несчастного и безвинного». Для сангвиника ребячливого достоевский мир — чрезмерен: слишком много боли, слишком глубоко. Он читает Достоевского, как смотрит Шекспира, — со стороны.
Т. С. Элиот в «Бесплодной земле» и «Четырёх квартетах» описывает мир, где любовь утратила способность соединять. «The Waste Land» — любовь как фрагмент, обломок, неспособный стать целым. Это постмодернистский диагноз, к которому сангвиник ребячливый подходит с другой стороны: для него любовь не фрагментирована, а просто неглубока. Он не переживает утрату целого, потому что никогда не знал целого.
Гейне — лирик, чья любовь иронична, горька и мимолётна. «На севере диком стоит одиноко / На голой вершине сосна» — образ любовного томления, но с улыбкой. Гейне ближе к сангвинику: его печаль не разрушительна, его ирония — форма жизнеутверждения. Он влюбляется и страдает, но с грацией, без обречённости.
V. Афористика: Ларошфуко и Лец
Франсуа де Ларошфуко — мастер холодного, аналитического афоризма. «Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел». «Иные потому и влюбляются, что наслышаны о любви». «Любовь одна, но подделок под неё — тысячи». «Люди часто переходят от любви к честолюбию, но никогда не переходят назад — от честолюбия к любви».
Ларошфуко — идеальный комментатор ребячливого сангвиника. «Иные потому и влюбляются, что наслышаны о любви» — это почти клиническое описание: сангвиник влюбляется в саму идею влюблённости, в образ, заимствованный из культуры, а не в реального человека. «Чиста и свободна от влияния других страстей только та любовь, которая таится в глубине нашего сердца и неведома нам самим» — для сангвиника это недоступно: его любовь всегда на поверхности, всегда заметна, всегда говорлива.
«Когда женщина влюбляется впервые, она любит своего любовника; в дальнейшем она любит уже только любовь» — формула, описывающая переход от объекта к состоянию, характерный для зрелого сангвиника: любовь становится не связью с человеком, а образом жизни.
Станислав Ежи Лец — афорист иного склада, ироничный и парадоксальный. «Можно влюбиться из одной только ревности». «Человек — побочный продукт любви». «Мы всегда возвращаемся к нашей первой любви». «Если бы повысилось искусство вести беседу, понизилась бы рождаемость».
Лецовская ирония ближе к сангвиническому мироощущению: его афоризмы не отягощают, а вскрывают парадокс без трагизма. «Можно влюбиться из одной только ревности» — это диагноз ребячливой влюблённости: не объект вызывает любовь, а соревновательный инстинкт, детская потребность в обладании.
VI. Содержание и форма, цель и средства, причина и следствие
Содержание и форма
Содержание любви сангвиника ребячливого — радость, игра, движение. Любовь для него не драма и не задача (как у Соловьёва), не творческое дерзновение (как у Бердяева), не поиск истины (как у Сократа), а состояние, в котором жизнь ощущается полнее. Это эрос платоновской лестницы, остановившийся на второй-третьей ступени: красота тел, красота занятий, но не красота идей.
Форма — подвижная, яркó выраженная, экспрессивная. Сангвиник любит громко: он говорит о своих чувствах, демонстрирует их, шутит. Форма его любви — разговор, письмо, жест, улыбка. Пушкинская прозрачность и пушкинская лёгкость — лучший литературный аналог. Нет тяжеловесных признаний, нет гётевского «вечного женственного», нет лермонтовского проклятия — есть благодарность и лёгкая печаль.
Цель и средства
Цель сангвинической любви — не спасение (Соловьёв), не познание тайны лица (Бердяев), не преодоление одиночества через плодотворную связь (Фромм), а переживание полноты момента. Цель совпадает с процессом: любовь не для чего-то, она есть само бытие в его яркости.
Средства — непосредственность, спонтанность, обаяние. Сангвиник не планирует любовь, он в неё падает. Он не строит стратегию ухаживания, он следует импульсу. Его главное средство — радостное присутствие, способность сделать другой человек счастливыми здесь и сейчас. Но то же средство — его слабость: радость поверхностна, импульс краток, «он быстро переключается с одной темы на другую».
Причина и следствие
Причина любви сангвиника ребячливого — не голод души (Ильин), не потребность в спасении (Соловьёв), не проекция Анимы (Юнг), а отзывчивость на красоту и радость. Он любит, потому что мир красив, потому что другой человек вызывает восторг, потому что жизнь — это игра. Причина его любви — не недостаток, а избыток: избыток жизненной силы, ищущей выхода. По Фромму, это ближе к любви по принципу бытия — «давание от полноты». Но без глубины это даёт только первый уровень: «быть», но не «становиться».
Следствие — двоякое. С одной стороны, сангвиник ребячливый приносит свет. Его любовь не разрушает (как у Шекспира), не истощает (как у Достоевского), не парализует (как у Лермонтова). Она дарит радость, утверждает жизнь, создаёт атмосферу тепла. В этом — его пушкинское величие: «Я не хочу печалить вас ничем».
С другой стороны, его любовь не преобразует. Она не поднимает на платоновскую высоту, не совершает соловьёвского «оправдания индивидуальности», не раскрывает бердяевской «тайны лица». Сангвиник любит и уходит, оставляя тепло, но не меняя сути — ни своей, ни другого. Его любовь — дар, но не путь.
VII. Синтез: сангвиник ребячливый в зеркале философии
Ребячливый сангвиник стоит на перекрёстке. По темпераменту — он живой, сильный, уравновешенный (Павлов). По характеру — ребячливый, играющий, поверхностный (Теофраст). По любви — он ближе к пушкинскому идеалу: светлая печаль, благодарность, лёгкость. По философии — он одновременно в платоновской пещере (любит тени, не идеи), в фроммовской сентиментальной любви (переживает в фантазии), и в ницшеанском «безумии с крупицей разума».
Его потенциал — в движении от сангвиника ребячливого к сангвинику зрелому. Это движение описано у всех: у Платона — как восхождение по лестнице Эроса; у Соловьёва — как жертва эгоизма ради создания «истинного человека»; у Ильина — как переход от «милого» к «хорошему»; у Фромма — как обучение искусству любить; у Юнга — как интеграция Анимы/Анимуса.
Это движение не отменяет сангвинической радости — оно её углубляет. Пушкин показал, как это может выглядеть: «И сердце вновь горит и любит — оттого, что не любить оно не может». Любовь, не теряющая света, но обретающая глубину. Любовь, в которой ребячливость становится не слабостью, а достоинством — способностью радоваться, не разучившись страдать.
«Любовь для души любящего означает то же, что душа — для тела, которое она одухотворяет». — Ларошфуко
«Можно влюбиться из одной только ревности». — Лец
«Не по милу хорош, а по хорошу мил». — Ильин
«Любовь — горная, а не равнинная, с ней нечего делать тем, которые устрояют приспособление к равнинной жизни». — Бердяев
CIKUTA
|
| |
|
|
