| CIKUTA | Дата: СУББОТА, ВЧЕРА, 17:06 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6662
Статус: OFFLINE
| «ЛЮБОВЬ», САНГВИНИК СОБСТВЕННИЧЕСКИЙ
«ЛЮБОВЬ»: сангвиник собственнический
Развёрнутый философско-психологический и литературный анализ
I. Постановка проблемы: что такое «сангвиник собственнический»
Любовь — не одно чувство, а целый спектр модусов существования. Когда мы говорим о сангвинике собственническом, мы имеем в виду конкретный тип любовного переживания: экстравертный, эмоционально стабильный, ориентированный на обладание. Это не патология и не «неправильная любовь» — это один из способов быть в отношениях, у которого есть свои причины, своя форма, свои цели и, неизбежно, свои следствия.
Сангвиник по классификации Гиппократа—Галена — тип, связанный с преобладанием крови (лат. sanguis), что традиционно означает подвижность, жизнерадостность и общительность. И. П. Павлов обосновал физиологическую основу этого темперамента: сильный, уравновешенный, подвижный тип нервной системы. Г. Айзенк поместил сангвиника в квадрант «экстраверсия + эмоциональная стабильность». Сангвиник — экстраверт, черпающий энергию из взаимодействий, легко адаптирующийся, стрессоустойчивый, но склонный к поверхностности и быстрой смене интересов.
Собственнический модус — термин, идущий от Эриха Фромма, который в книге «Иметь или быть» противопоставил любовь-обладание любви-бытию. Любовь-обладание — это стремление «лишить объект своей "любви" свободы и держать его под контролем. Такая любовь не дарует жизнь, а подавляет, губит, душит, убивает её». Фромм подчёркивает, что в обществе потребления любовь превращается в своего рода собственность: после ухаживания, когда партнёр «завоёван», энергия быть привлекательным исчезает, и начинается совместное владение тем, что есть.
Соединение сангвинического темперамента с собственническим модусом даёт характерный портрет: человек, который любит ярко, открыто, экстравертно — но любит обладая, а не отдавая. Его любовь — не тихая жертва и не глубокое перерождение, а радостное присвоение, в котором партнёр становится частью «моего» — моего мира, моего счастья, моего имиджа.
II. Содержание и форма
Содержание: что переживается
Содержание собственнической любви сангвиника — удержание и наслаждение. Это не голый расчёт, не холодная транзакция. Сангвиник действительно чувствует — сильно, живо, заразительно. Его любовь полна тепла, щедрости, экспрессии. Но центр тяжести смещён: другой человек ценен постольку, поскольку он принадлежит мне, наполняет мою жизнь, делает её ярче.
Фромм описывает это с пронзительной точностью: «Теперь вместо того, чтобы любить друг друга, они довольствуются совместным владением тем, что имеют: деньгами, общественным положением, домом, детьми». Любовь превращается в «мирное совместное владение собственностью, некую корпорацию, в которой эгоизм одного соединяется с эгоизмом другого и образует нечто целое: "семью"».
Сангвиник придаёт этому модусу особый колорит: он не страдает от собственничества — он им наслаждается. В отличие от меланхолика, который ревнует мучительно и разрушительно, сангвиник присваивает легко, почти весело. Его ревность — не тяжёлый мрак, а вспышка, за которой следует примирение. Но это не делает собственничество менее реальным.
Владимир Соловьёв в трактате «Смысл любви» видел задачу любви в «оправдании и спасении индивидуальности через жертву эгоизма». Любовь, по Соловьёву, — «перенесение всего нашего жизненного интереса из себя в другое, как перестановка самого центра нашей личной жизни». Собственническая любовь сангвиника делает ровно обратное: она переносит центр другого в себя, включает его в свой мир как часть своей личности. Не жертва эгоизма, а расширение эгоизма.
Форма: как это выглядит
Форма собственнической любви сангвиника — экспансивная, видимая, социально артикулированная. Сангвиник не любит втихомолку. Его любовь демонстративна: жесты, слова, подарки, публичные признания. Он вводит партнёра в свой круг, делает его «своим» в глазах других. Это любовь, которая нуждается в зрителе.
В терминологии Карла Юнга, сангвиник — экстраверт, и его чувство (если это чувственный тип) направлено вовне. Юнг предупреждал: проекция может подменить узнавание. Человек влюбляется не в живого человека, а в образ, который сам на него навёл. Для сангвиника собственнического типа этот риск особенно велик: его экстраверсия делает проекцию социально подкреплённой — окружающие видят «какую прекрасную пару» они составляют, и это внешнее подтверждение цементирует иллюзию.
Юнг описывал два механизма влюблённости: любовь-тень (встреча с вытесненным «Я») и любовь-свет (человек как проводник скрытого потенциала). Собственническая любовь сангвиника ближе к первому: партнёр замещает те части, которые сангвиник не проживает сам, — но вместо того чтобы, осознав проекцию, вернуться к себе, он удерживает заместителя. Присвоение тени вместо интеграции.
III. Цели и средства
Цель
Цель собственнической любви — обладание другим как условие собственного благополучия. Не рост, не взаимное преображение, а сохранение и приумножение того, что есть. Сангвиник хочет, чтобы было хорошо — и «хорошо» определяется через наличие: партнёр рядом, партнёр верен, партнёр мо́й.
Ницше с присущей ему безжалостностью формулировал: «Счастье мужчины называется: я хочу. Счастье женщины называется: он хочет». В контексте собственнического сангвиника это читается иначе: счастье сангвиника называется — «это моё». Не «я хочу» как воля к преодолению, а «я имею» как воля к удержанию.
Воля к власти у Ницше — не жажда господства, а «внутренняя энергия, проявляющаяся в искусстве, науке или личных достижениях». В любви-обладании эта воля вырождается: вместо созидания нового — удержание приобретённого. Ницше в «Так говорил Заратустра» писал: «Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому хочет он женщины как самой опасной игрушки». Собственнический сангвиник не играет — он забирает игрушку и не хочет делить.
Средства
Средства собственнической любви — обаяние, щедрость, контроль через мягкость. Сангвиник покоряет не насилием, а притяжением. Он обаятелен, заботлив, щедр на жесты — и именно эта щедрость становится инструментом присвоения. Даря, он связывает. Заботясь, он делает зависимым.
Альфред Адлер (опиравшийся, по его собственному признанию, на Ницше) описывал этот механизм: «Также и в любви мы видим множество уловок и попыток подчинить себе своего партнёра. Жажда власти у мужчины домогается со ссылкой на "природное установление" подчинения со стороны женщины; в результате — безрадостная картина разрушения всех непосредственных отношений и паралич созидающих ценности сил».
Фромм добавляет: в модусе обладания «любовь означает лишение объекта своей "любви" свободы и держание его под контролем». Но контроль сангвиника — не тоталитарный. Это контроль через радость: я даю тебе столько тепла, что тебе незачем уходить. Брак, по Фромму, становится «корпорацией», где «эгоизм одного соединяется с эгоизмом другого».
Ларошфуко подмечал ту же логику с обратной стороны: «В ревности больше себялюбия, чем любви». И ещё: «Постоянство в любви бывает двух родов: мы постоянны или потому, что все время находим в любимом человеке новые качества, достойные любви, или же потому, что считаем постоянство долгом чести». Первый род — любовь-бытие; второй — любовь-обладание, облечённая в этическую форму.
IV. Причины и следствия
Причины
Почему сангвиник склоняется к собственничеству? Несколько уровней:
Биологический (Павлов, Айзенк). Сильная, уравновешенная, подвижная нервная система даёт сангвинику энергию и адаптивность, но не склонность к глубокому внутреннему анализу. Сангвиник схватывает ситуацию на лету, но «не углубляется в детали и не доводит дела до конца». В любви это означает: он быстро влюбляется, быстро привязывается — и так же быстро переходит от влюблённости к «обладанию», минуя стадию осмысления.
Психологический (Фромм). Собственнический модус — не индивидуальная патология, а социальный характер. «Общество, идеалами которого являются стяжательство, прибыль и собственность, порождает социальный характер, ориентированный на обладание». Сангвиник, будучи экстравертом, особенно восприимчив к социальным нормам: он «читает» общество и подстраивается. Если общество говорит «люби — значит владей», сангвиник делает это с максимальным энтузиазмом.
Архетипический (Юнг). Экстравертный чувствующий тип склонен к идентификации с объектом любви — анимой или анимусом, — не различая живого человека и внутренний образ. «Твоя психика узнаёт собственный рисунок, отражённый вовне». Собственничество здесь — попытка удержать проекцию, чтобы не потерять контакт с собственной непроявленной частью.
Философский (Ницше, Соловьёв). Ницше видел в любви инстинкт жизни, но предупреждал, что она может выродиться в «дурную любовь к самим себе»: «Ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе». Соловьёв шёл дальше: любовь — преодоление эгоизма, «перестановка самого центра нашей личной жизни». Собственническая любовь сангвиника — любовь, в которой перестановки не происходит: центр остаётся в «я», а «другой» лишь расширяет его владения.
Следствия
Ближайшие. Партнёр ощущает тепло, но также — невидимую клетку. Сангвиник собственнического типа — замечательный партнёр на поверхности: щедрый, весёлый, надёжный в бытовом смысле. Но со временем другой человек начинает чувствовать, что он не «увиден», а «присвоен». Фромм описывает: «Ни тот, ни другой из партнёров уже больше не прилагает усилий для того, чтобы быть привлекательным и вызывать любовь, поэтому оба начинают надоедать друг другу, и в результате красота их исчезает».
Глубинные. Соловьёв считал, что подлинная любовь должна «увековечить любимое, избавить его от смерти и тления, окончательно переродить его в красоте». Собственническая любовь не перерождает — она консервирует. Она фиксирует партнёра в том виде, в каком он был «присвоен», и сопротивляется его изменению. Но живой человек — не вещь, и удержание живого неизбежно его мертвит.
Социальные. Фромм: «Если человек любит только кого-то одного и безразличен к остальным ближним, его любовь — это не любовь, а симбиотический союз». Собственническая любовь сангвиника парадоксально сужает его экстравертную природу: чем сильнее он «владеет» партнёром, тем меньше его любовь распространяется на мир. Из «души компании» он превращается в хозяина двоих.
V. Произведения искусства: литературные проекции
Шекспир: «Отелло» — трагедия присвоения
«Отелло» — трагедия, в которой собственническая любовь достигает своего предела. Отелло не был ревнив по природе: сам он говорит «меня не сделаешь ревнивым намёками». Его ревность — не врождённая подозрительность, а реакция на утрату обладания. Страшная фраза Отелло о том, что он был бы счастлив, «если бы все войско перебывало в её объятиях, лишь бы только он этого не знал», — это не забота о Дездемоне, а забота о своём неведении, о сохранении образа, который он присвоил.
Психолог Шекспира (по работе А. Стороженко) различает ревность «проистекающую из естественного страха потерять любимое существо» и «ревнивость — чувство низкое, имеющее свой источник в зависти и мелком самолюбии». Ревность Отелло — первого рода: она благородна, идеалистична. Но именно идеалистичность делает её разрушительной. Отелло любит образ Дездемоны — и когда образ рушится, мир превращается «в хаос». Он убивает не женщину, а осколок разбитого идеала.
Ларошфуко: «Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел». Отелло думал, что любит — но любил привидение.
Шекспир: Сонет 130 — анти-собственнический жест
Сонет 130 — поразительный контрпример. Шекспир намеренно отказывается от идеализации: «Её глаза на звёзды не похожи, / Нельзя уста кораллами назвать» (пер. Маршака). Он не присваивает возлюбленную через превращение её в богиню — он видит её земной, несовершенной, настоящей — и любит именно такой.
Это — форма любви-бытия по Фромму: не обладание идеалом, а отношение к живому. «И всё ж она уступит тем едва ли, / Кого в сравненьях пышных оболгали». Любовь, которая не нуждается в фальшивых метафорах, — это любовь, свободная от собственничества.
Пушкин: «Я вас любил» — сангвиник, преодолевший собственничество
«Я вас любил: любовь ещё, быть может, / В душе моей угасла не совсем; / Но пусть она вас больше не тревожит; / Я не хочу печалить вас ничем».
Это стихотворение — редчайший пример любви, которая переступает через собственничество. Поэт не присваивает, не удерживает, не мучает ревностью — он отпускает. «Я вас любил безмолвно, безнадежно, / То робостью, то ревностью томим» — здесь названы оба полюса: и молчание (уважение к другости), и ревность (собственнический импульс). Но итог — «Как дай вам бог любимой быть другим» — это пожелание блага другому вне зависимости от себя. По Соловьёву, это и есть «перенесение центра жизненного интереса из себя в другое».
Пушкин: «Простишь ли мне ревнивые мечты» — сангвиник в кризисе
«Простишь ли мне ревнивые мечты…» (1823) — картина собственнической любви в муке. Лирический герой знает, что любим, — но это знание не освобождает от пытки. Он страдает не от неверности, а от невозможности присвоить полностью: «Окружена поклонников толпой, / Зачем для всех казаться хочешь милой». Он хочет, чтобы она принадлежала ему одному — но не может контролировать её светскую жизнь, её обаяние, её воздействие на других.
«Но я любим... Наедине со мною / Ты так нежна! Лобзания твои / Так пламенны!» — и здесь обнажается механизм: собственническая любовь сангвиника колеблется между уверенностью обладания («я любим») и страхом потери. Как Ларошфуко: «Кто очень сильно любит, тот долго не замечает, что он-то уже не любим».
Пушкин: «Евгений Онегин» — присвоение через отвержение и запоздалое желание
Онегин — классический сангвиник собственнического типа в его вырожденной форме. Он отвергает Татьяну, потому что не способен к любви-бытию: «Я, сколько ни любил бы вас, / Привыкнув, разлюблю тотчас». Но когда Татьяна становится недоступной — замужней княгиней, — в нём вспыхивает желание обладания. Как замечает психологический анализ, «его привлекла вовсе не она как личность, а её недоступность и холодность». Это не любовь — это рефлекс собственника, увидевшего, что вещь ускользает.
Татьяна, напротив, — пример любви, которая проходит через собственничество к его преодолению. Она любит Онегина всю жизнь, но отказывает ему — не из мести, а из понимания, что любовь не равна обладанию. «Я вас люблю (к чему лукавить?), / Но я другому отдана / И буду век ему верна». Это не формула долга, а формула любви-бытия: другой человек не может быть присвоен, даже если он — смысл твоей жизни.
Гёте: «Фауст» — любовь как присвоение и любовь как спасение
В «Фаусте» Гёте развернул обе стороны любви-обладания. Фауст, получив молодость через Мефистофеля, соблазняет Маргариту — и его любовь с самого начала окрашена присвоением. Он получает от дьявола драгоценности, чтобы подкупить девушку, дарит снотворное для её матери, чтобы устранить препятствие. Это любовь, в которой средства присвоения подменяют суть отношения.
Но Гёте идёт дальше: Маргарита, погубленная Фаустом, — спасена. «Голос свыше: "Спасена!"» — потому что она любила. Её любовь — любовь-бытие, даже в падении. Фауст же спасён не своей любовью к Маргарите, а её любовью к нему — что в терминах Соловьёва означает: любовь другого перерождает тебя, даже если ты сам не способен к перерождению.
Гёте: «Страдания юного Вертера» — собственничество, доведённое до абсурда
Вертер — персонаж, в котором собственническая любовь достигает саморазрушения. Он любит Лотту, обручённую с другим, и не может ею обладать. Но его трагедия — не в отсутствии любви, а в неспособности существовать без обладания. Вертер коллекционирует «следы любви»: розовый бант от платья, силуэт, письма — «метонимические объекты, замена, не уменьшающая, а ещё больше разжигающая страдания». Это идеальная иллюстрация фроммовского модуса обладания: не любить живого человека, а владеть его следами.
Гёте, по собственному признанию, «написал Вертера, чтобы не стать Вертером». «Объективизирование пережитого в поэзии» — то есть переход от обладания к бытию через творчество. Но читатели приняли роман иначе: волна самоубийств — «эффект Вертера» — показала, что собственническая любовь в чистом виде ведёт не к освобождению, а к уничтожению.
VI. Афористическая оптика
Афоризм как жанр — идеальный инструмент для вскрытия собственнической любви, потому что он работает на контрасте: звучит как мудрость, а обнаруживает — механизм.
Ларошфуко:
«В ревности больше себялюбия, чем любви» .
«Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел» .
«Верность, сохранённая ценой больших усилий, ничем не лучше измены» .
«Чем сильнее мы любим женщину, тем больше склонны её ненавидеть» .
«Постоянство в любви бывает двух родов: мы постоянны или потому, что все время находим в любимом человеке новые качества... или же потому, что считаем постоянство долгом чести» .
Каждый афоризм — скальпель, вскрывающий ту же ткань: любовь-обладание маскируется под любовь, но её двигатель — самолюбие, страх, долг, привычка.
Станислав Ежи Лец:
«Можно влюбиться из одной только ревности» .
«Мы любим, чтобы наш внутренний голос доносился к нам снаружи» .
«Люди одиноки, потому что вместо мостов они строят стены» .
«Человек — побочный продукт любви» .
У Леца собственническая любовь не критикуется напрямую — она смеётся над собой. «Влюбиться из ревности» — формула, которая описывает собственнический модус точнее любого трактата: ревность не следствие любви, а её причина.
Ницше (из «Так говорил Заратустра»):
«В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума» .
«Кого окружает пламя ревности, тот обращает наконец, подобно скорпиону, отравленное жало на самого себя» .
«Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому хочет он женщины как самой опасной игрушки» .
«Много коротких безумств — это называется у вас любовью. И ваш брак, как одна длинная глупость, кладёт конец многим коротким безумствам» .
Ницше не различает любовь-обладание и любовь-бытие — он бьёт по всему зданию любви как таковой, показывая, что за фасадом чувства скрывается воля, игра, страх, биология. Но именно эта тотальная подозрительность делает его идеальным диагностом собственничества: если за любовью всегда стоит что-то ещё, то собственническая любовь — это случай, когда «что-то ещё» (воля к присвоению) и есть главное содержание.
VII. Синтез: сангвиник собственнический в координатах философии
Философ Диагноз собственнической любви сангвиника Путь преодоления
Фромм Любовь-обладание: «подавляет, губит, душит» Переход к любви-бытию: продуктивная деятельность, забота, интерес
Юнг Проекция анимы/анимуса вместо встречи с живым человеком Теневая работа: возвращение проекций, интеграция вытесненного
Ницше Любовь как «дурная любовь к самим себе» Amor Fati: принятие жизни во всей полноте, любовь как созидание
Соловьёв Не преодоление эгоизма, а его расширение Перенесение центра жизни в другое, создание «абсолютной идеальной личности»
Павлов/Айзенк Сильный, уравновешенный, подвижный тип; экстраверт, эмоционально стабильный
Осознание склонности к поверхностности; практика глубины и завершённости
VIII. Заключение
Собственническая любовь сангвиника — не болезнь и не порок. Это естественный модус, к которому предрасполагает и темперамент (экстраверсия, эмоциональная устойчивость, подвижность), и социальная норма (общество потребления, где всё — на продажу), и психологический механизм (проекция вместо узнавания).
Но именно потому, что она естественна, она опасна. Как писал Ларошфуко: «Если судить о любви по обычным её проявлениям, то она больше похожа на вражду, чем на дружбу». И добавлял Лец: «Люди одиноки, потому что вместо мостов они строят стены».
Собственническая любовь — стена, которую сангвиник строит с таким обаянием и щедростью, что она кажется мостом. Преодоление — не в отказе от любви, а в переходе от обладания к бытию: от «ты мой» к «ты есть». Пушкин знал этот переход. Шекспир в Сонете 130 знал его. Соловьёв описал его как задачу. Фромм назвал его единственным разумным ответом на вопрос о смысле человеческого существования.
Сангвинику собственнического типа труднее других сделать этот шаг — потому что ему хорошо в его тёплой, обжитой клетке. Но именно ему, с его энергией и обаянием, легче других построить мост — если он захочет.
CIKUTA
|
| |
|
|
