| CIKUTA | Дата: СУББОТА, ВЧЕРА, 14:29 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6662
Статус: OFFLINE
| "ЛЮБОВЬ", САНГВИНИК ЛИШЁННЫЙ ВООБРАЖЕНИЯ
«Любовь»: сангвиник, лишённый воображения
Постановка проблемы: что значит «сангвиник без воображения»
Сангвиник — по Павлову, обладатель сильной, уравновешенной, подвижной нервной системы; по Айзенку — экстраверт с эмоциональной устойчивостью. Это человек живой, общительный, продуктивный, когда ему интересно, легко переживающий неудачи. Кант характеризовал сангвиника так: «стремление к наслаждению, соединённое с лёгкой возбудимостью чувствований и с их малой продолжительностью. Он увлекается всем, что приятно. Склонности его непостоянны». В системе Юнга сангвиник ближе всего к экстравертному ощущающему типу — фокус на материальном мире, конкретных фактах, удовольствиях, действие здесь и сейчас.
Но что происходит, если у такого человека подавлена или неразвита интуиция — функция, которая, по Юнгу, «передаёт субъекту восприятие бессознательным путём», позволяет видеть не то, что есть, а то, что может быть? Юнг прямо говорил: подчинённая функция «инфантильна и деспотична», и единственный способ работы с ней — активное воображение. Сангвиник, лишённый воображения, — это экстраверт, ориентированный на поверхность впечатлений, не способный (или не желающий) выйти за пределы видимого и осязаемого. Он любит быстро, искренне, поверхностно. Для него любовь — факт, а не миф; событие, а не символ.
Именно этот психологический тип становится оптикой, через которую мы рассмотрим феномен любви — в его содержании и форме, цели и средствах, причинах и следствиях, в свете философии и поэзии.
Содержание и форма
Содержание любви для сангвиника без воображения — это прежде всего чувственное присутствие другого: его голос, мимика, тепло, близость. Не идеальный образ, не метафизическое слияние, а конкретная, телесная реальность. Фромм предупреждал: любовь, сведённая к обладанию, «не дарует жизнь, а подавляет, губит, душит, убивает её». Но для сангвиника без воображения именно обладание — естественная форма: он не строит в голове идеальный образ партнёра, он воспринимает его таким, какой он есть, и быстро переносит разочарование.
Форма этой любви — действие, а не созерцание. Сангвиник не томится, не пишет сонетов на расстоянии. Он подходит, говорит, обнимает, дарит. Когда ему скучно — уходит. По Павлову, сангвиник «быстро отзывается на окружающие события, сравнительно легко переживающий неудачи». Форма его любви — смена впечатлений, серия ярких моментов, не нанизанных на нить глубокого внутреннего смысла.
Здесь уместно вспомнить Ларошфуко: «Любовь, подобно огню, не знает покоя: она перестаёт жить, как только перестаёт надеяться и бояться». Сангвиник без воображения именно так и любит — пока есть новизна, пока есть стимул. Когда стимул иссякает, любовь не угасает мучительно — она просто сменяется следующим впечатлением. И ещё: «Иные потому и влюбляются, что наслышаны о любви» — для сангвиника чужой опыт, общественное мнение, мода на чувство могут стать толчком, если нет внутреннего источника воображения.
Цель и средства
Цель любви в трактовке Фромма — не обладание, а «проявление интереса и заботы, познание, душевный отклик, изъявление чувств, наслаждение». Любовь, по Фромму, — не чувство, а искусство, требующее навыков: заботы, ответственности, уважения, знания. Для сангвиника без воображения эта цель почти недостижима в её полноте — потому что «знание» другого требует глубокого проникновения, а «уважение» — способности видеть в партнёре не функцию своего удовольствия, а самостоятельную личность.
Ницше шёл дальше: он противопоставлял любовь «к ближнему» — любви «к дальнему». «Выше любви к ближнему стоит любовь к дальнему и будущему; выше ещё, чем любовь к человеку, ставлю я любовь к вещам и призракам». Любовь к «дальнему» — это любовь к тому, кем человек может стать, требовательная, созидательная. Сангвиник без воображения не видит «дальнего» — он видит только «ближнего», конкретного, наличного. Его цель — удовольствие и контакт, а не преображение.
Средства, которыми сангвиник достигает цели, — обаяние, лёгкость, социальная адаптивность. По Юнгу, экстравертный ощущающий тип «любит действие, наслаждается моментом, практичен». Эти средства эффективны для начала отношений, но недостаточны для их глубины. Фромм описывал это так: влюблённость «рождается из сильных эмоций, новизны, идеализации другого человека. Она может быть очень яркой, но далеко не всегда долговечной». Любовь же — «ежедневный выбор».
Соловьёв видел цель любви радикальнее: «создание истинного человека, как свободное единство мужского и женского начала, сохраняющих свою формальную обособленность, но преодолевших свою существенную рознь». Для сангвиника без воображения такая формулировка — звук пустой. Он не мыслит категориями «всеединства» и «образа Божия». Но в этом и трагедия его любви: не имея воображения, он не способен увидеть в другом идеальный образ, который, по Соловьёву, «показывает нам сквозь эмпирическую видимость далёкий идеальный образ любимого предмета» — не для того, чтобы им только любовались, а чтобы «силой истинной веры, действующего воображения и реального творчества преобразовали по этому истинному образцу не соответствующую ему действительность».
Ключевое слово Соловьёва — действующее воображение. Именно его нет у нашего сангвиника.
Причины и следствия
Причина, по которой сангвиник без воображения любит, — не метафизическая жажда единства (Соловьёв), не «любовь к судьбе» (amor fati Ницше), не экзистенциальное преодоление одиночества (Фромм). Его причина проще: реакция на стимул. Красивое лицо, приятный голос, комфортное общение. Павловская «сильная, уравновешенная, подвижная» нервная система быстро откликается и быстро привыкает. В юнговских терминах — доминирующая экстравертная ощущающая функция реагирует на внешний объект, а подчинённая интровертная интуиция, которая могла бы наполнить встречу смыслом, — молчит.
Ницше понимал это состояние: «Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому хочет он женщину — как самую опасную игрушку». Но там, где нет воображения, нет и опасности — есть лишь игра без ставок.
Следствия складываются в печальную картину:
Быстрая смена объектов — «склонности его непостоянны, и нельзя слишком много на них рассчитывать» (Кант о сангвинике).
Отсутствие глубины — Фромм: «Если человек любит только кого-то одного и безразличен к остальным ближним, его любовь — это не любовь, а симбиотический союз». Но симбиоз требует воображения, которого нет; остаётся потребление.
Тоска без источника — Ларошфуко: «Люди часто переходят от любви к честолюбию, но никогда не переходят назад — от честолюбия к любви». Сангвиник без воображения, исчерпав любовные впечатления, ищет новых стимулов в других сферах — и не находит утешения, потому что не умеет вообразить то, чего нет.
Неспособность к жертвенности — Соловьёв считал, что смысл любви — «оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма». Без воображения жертва немыслима: зачем отдавать, если не видишь, ради чего?
Станислав Ежи Лец подхватил: «Человек — побочный продукт любви». И ещё: «Мы всегда возвращаемся к нашей первой любви. Может быть. Но всегда с новыми целями». Для сангвиника без воображения «новые цели» — не рост, а смена декораций.
Любовь в зеркале искусства: поэзия и литература
Пушкин: воображение как спасение
Пушкин — почти полная противоположность нашему типу. Его любовная лирика построена на работе воображения: встреча с любимой resurrects и творческую энергию, и саму жизнь. «В глуши, во мраке заточенья / Тянулись тихо дни мои / Без божества, без вдохновенья, / Без слез, без жизни, без любви». Но вот она появляется — и «для него воскресли вновь / И божество, и вдохновенье, / И жизнь, и слёзы, и любовь». Любовь у Пушкина — не просто факт, а пусковой механизм воображения, который преобразует реальность.
В стихотворении «Простишь ли мне ревнивые мечты…» лирический герой прямо называет воображение ареной страдания: «Ты мне верна: зачем же любишь ты / Всегда пугать моё воображенье?». Ревность здесь — продукт работы фантазии, и именно эта работа делает любовь глубокой, болезненной, настоящей. Сангвиник без воображения не ревнует — потому что не воображает.
«Я вас любил…» — вершина пушкинской этики любви: «Я вас любил безмолвно, безнадежно, / То робостью, то ревностью томим; / Я вас любил так искренно, так нежно, / Как дай вам Бог любимой быть другим». Это возможно только тогда, когда любовь — не реакция на стимул, а внутреннее состояние, которое живёт независимо от ответа. Сангвинику без воображения такое недоступно: если нет ответного стимула, нет и чувства.
Шекспир: любовь, которая не подчиняется разуму
В 116-м сонете Шекспир даёт каноническое определение:
Любовь — не кукла жалкая в руках У времени, стирающего розы На пламенных устах и на щеках, И не страшны ей времени угрозы.
Любовь у Шекспира противостоит времени и измене — это требует постоянства, которое сангвиник без воображения не может обеспечить. Но ещё важнее 141-й сонет: «Мои глаза в тебя не влюблены, — / Они твои пороки видят ясно. / А сердце ни одной твоей вины / Не видит и с глазами не согласно». Здесь любовь — конфликт ощущения (глаза видят) и чувства (сердце не согласно). Этот конфликт невозможен без воображения: нужно вообразить любимого иным, чем он есть, чтобы любить вопреки очевидности. Шекспировский герой — антипод сангвиника без воображения: он видит пороки — и любит. Сангвиник видит пороки — и уходит.
Гёте: воображение, создающее смысл
В «Фаусте» Гёте показал, как любовь становится формой познания. «А любовь для Фауста и есть форма растворения друг в друге субъекта и объекта, высшая форма познания». Любовь Фауста к Гретхен трагична, но именно она — по Платону, через Гёте — придаёт «крылья» душе. Финальная строка трагедии: «Вечная женственность тянет нас вверх» — это триумф воображения, которое превращает конкретную, страдающую, грешную Гретхен в символ, в силу, в спасение.
Для сангвиника без воображения Гретхен — просто девушка. Красивая, доступная, теплая. Мефистофель не нужен: сангвиник сам соблазнится и сам забудет, без всякого дьявола. Но без воображения не будет и спасения — не будет той «вечной женственности», которая тянет вверх. Гёте, как и Данте, утверждал: «Любовь, что движет солнце и светила» — но чтобы увидеть это движение, нужно обладать воображением.
Этика и психология: четыре голоса
Эрих Фромм: любовь как искусство, недоступное без воображения
Фромм настаивал: любовь — это не вещь, а процесс, действие, акт. Существительное «любовь» отрывает действие от субъекта и превращает в идола. Сангвиник без воображения, не способный к «знанию» другого — одному из четырёх компонентов любви (забота, ответственность, уважение, знание), — обречён на «любовь по принципу обладания»: «лишение объекта своей "любви" свободы и держание его под контролем». Фромм описал это состояние с поразительной точностью: после женитьбы «оба начинают надоедать друг другу, и в результате красота их исчезает» — именно потому, что не было плодотворной основы, не было воображения, способного обновлять восприятие партнёра.
Карл Густав Юнг: подчинённая функция и трансцендентная роль воображения
Юнг прямо связывал воображение с трансцендентной функцией — способностью психики соединять противоположности и создавать объединяющие символы. Без активного воображения подчинённая функция (для сангвиника — интровертная интуиция) остаётся «примитивной, медлительной и ранимой». В любви это означает: сангвиник не может вообразить, что чувствует партнёр; не может предвосхитить его реакции; не может создать символ, который связал бы их. Он живёт в мире ощущений, и когда ощущения иссякают, связь рвётся.
Юнг также показал, что только через активное воображение — литературу, искусство, фантазию — человек может интегрировать подчинённую функцию. Для сангвиника без воображения это значит: единственный путь к глубокой любви — научиться воображать.
Фридрих Ницше: любовь к дальнему против любви к ближнему
Ницше переворачивает традицию: «любовь к дальнему» выше «любви к ближнему». «Дальний» — это не человек вдали, а сверхчеловек, то, чем человек может стать. Любить «дальнего» — значит любить не наличное, а возможное. Это требует воображения в высшей степени. Сангвиник без воображения любит только «ближнего» — конкретное тело, конкретное лицо, конкретное удовольствие. Ницшеанская «любовь к судьбе» (amor fati) — «не просто переносить необходимость, но любить её» — тоже требует воображения, чтобы видеть в случайном — закономерное, в страдании — рост.
Но Ницше и предостерегал: «Женщина как самая опасная игрушка» — это формула, которая обнажает страх перед потерей контроля. Сангвиник не боится — он просто не воображает опасности. Ему не нужно «превращать живого человека в объект», потому что он и так видит в нём объект — стимул, источник удовольствия. В этом его невинность и его проклятие.
Владимир Соловьёв: действующее воображение как двигатель любви
Соловьёв — мыслитель, для которого воображение не дополнительный, а основной орган любви. Любовь, по Соловьёву, не средство размножения — «половая любовь и размножение рода находятся между собою в обратном отношении». Её смысл — преодоление эгоизма, создание «одной абсолютной идеальной личности» из двух. Но это возможно лишь через «силу истинной веры, действующего воображения и реального творчества».
Для сангвиника без воображения соловьёвская программа невыполнима. Он не может «преобразовать по истинному образцу не соответствующую ему действительность», потому что не видит образца. Он не может «оправдать индивидуальность чрез жертву эгоизма», потому что жертва требует воображения — нужно представить, что будет после, каков будет результат.
Афоризмы: сангвиник без воображения в зеркале классики
Франсуа де Ларошфуко — мастер-анатом любовной иллюзии — даёт целую галерею наблюдений, позволяющих описать «любовь без воображения»:
«Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел» .
«Есть только одна любовь, но подобий её тысячи» .
«Люди влюбляются лишь потому, что слышали разговоры о любви» .
«В ревности больше себялюбия, чем любви» .
Для сангвиника без воображения эти максимы — не предостережение, а диагноз. Он и есть тот, кто влюбляется «потому что слышал», чья любовь — «подобие», а не оригинал, и кто не ревнует именно потому, что не воображает.
Станислав Ежи Лец добавляет иронический штрих:
«Мы всегда возвращаемся к нашей первой любви. Может быть. Но всегда с новыми целями» .
«Человек — побочный продукт любви» .
«Можно влюбиться из одной только ревности» .
«Люди одиноки, потому что вместо мостов они строят стены» .
Лец, как и Ларошфуко, обнажает парадокс: любовь без воображения порождает одиночество, потому что без воображения нельзя построить мост к другому — только стену удовольствия, которая кажется мостом, пока не кончится стимул.
Итог: диагноз и перспективы
Любовь сангвиника, лишённого воображения, — это любовь поверхности. Она реальна, но мелка; искренна, но недолговечна; деятельна, но лишена глубины. Фромм сказал бы: это любовь по принципу обладания. Юнг — что подчинённая функция не интегрирована. Ницше — что это любовь к «ближнему», а не к «дальнему». Соловьёв — что в ней нет «действующего воображения», а значит, нет и подлинного смысла.
Но вот что важно: ни Павлов, ни Айзенк, ни Юнг не считали свой тип приговором. Темперамент — основа, но не судьба. Юнг прямо предлагал путь: активное воображение — литература, искусство, фантазия, творчество — как способ пробудить подчинённую функцию. Пушкин, Шекспир, Гёте — все они показывают, как воображение превращает любовный стимул в откровение. Любовь без воображения — это голый каркас, на котором может расцвести нечто великое, но только если сангвиник рискнёт закрыть глаза и увидеть больше, чем видит.
CIKUTA
|
| |
|
|
