| CIKUTA | Дата: СРЕДА, ВЧЕРА, 11:04 | Сообщение # 1 |
 ТРУДОГОЛИК
Группа: АДМИНИСТРАТОР
Сообщений: 6631
Статус: OFFLINE
| "ЛЮБОВЬ", САНГВИНИК ТРЕБОВАТЕЛЬНЫЙ
ЛЮБОВЬ: опыт сангвиника-требовательного
Содержание и форма
Любовь — не вещь, а процесс. Так настаивал Эрих Фромм, убеждённый, что язык, превращающий глагол в существительное («у меня огромная любовь»), обманывает: любовь перестаёт быть действием и становится идолом, которому поклоняются вместо того, чтобы любить. Для сангвиника-требовательного это особенно важно: его природа — движение, быстрота, живость, переключение. Но «требовательность» добавляет к сангвинической лёгкости нечто, что ей от природы не свойственно — упорство в достижении качества. Если сангвиник без требования скользит по поверхности чувств, быстро вспыхивая и так же быстро остывая, то сангвиник-требовательный отказывается скользить. Он требует от любви глубины, на которую его темперамент сам по себе не запрограммирован. Это внутреннее противоречие — между лёгкостью натуры и строгостью требования — и есть драматический нерв его любовного опыта.
Форма, в которую любовь облекается у такого человека, — форма активного созидания, а не пассивного ожидания. Фромм выделял четыре элемента истинной любви: заботу, ответственность, уважение и знание. Сангвиник легко справляется с заботой — она деятельна, видна, приносит радость. Уважение даётся труднее: сангвиник эмоционально отзывчив, но может подавить партнёра своим темпераментом. А вот знание — глубокое, терпеливое, без иллюзий — здесь-то и вступает в дело «требовательность». Она не даёт сангвинику удовольствоваться поверхностным образом любимого, заставляет вглядываться.
Карл Юнг добавил бы к этой картине архетипическую глубину: любовь — это встреча не только двух людей, но и двух внутренних образов. Анима — внутренняя женщина в мужчине, источник чувств и связи с бессознательным; анимус — внутренний мужчина в женщине, источник мнения и суждения. Юнг описывал ступени развития анимы: Ева (женщина как биологическая функция), Елена (женщина как трофей), Мария (женщина как носительница ценности) и София (женщина как собеседница, равная партнёрша). Требовательный сангвиник, при всей своей живости, не остановится на Еве или Елене — ему нужен разговор, ему нужна София. Но дойти до этой ступени — значит преодолеть собственную склонность к легкомыслию.
«Мы всегда возвращаемся к нашей первой любви. Может быть. Но всегда с новыми целями». — Станислав Ежи Лец
В этой блестящей лецовской фразе — весь сангвиник-требовательный: он действительно возвращается (сангвиники легки на возврат), но возвращается не на прежний уровень, а с новым требованием к себе и к любви.
Цель и средства
Цель любви — в чём она? Владимир Соловьёв в трактате «Смысл любви» даёт ответ, который для требовательного ума звучит как вызов: смысл любви — оправдание и спасение индивидуальности через жертву эгоизма. Любовь, по Соловьёву, заставляет нас «всем нашим существом признать за другим то безусловное центральное значение, которое, в силу эгоизма, мы ощущаем только в себе». Это не мягкая сентиментальность, а серьёзная этическая задача. И сангвиник-требовательный воспринимает её именно как задачу — не как чувство, которое приходит само, а как проект, который нужно осуществлять.
Соловьёв идёт дальше: «задача любви состоит в том, чтобы оправдать на деле тот смысл любви, который сначала дан только в чувстве; требуется такое сочетание двух данных ограниченных существ, которое создало бы из них одну абсолютную идеальную личность». Полное осуществление любви, по Соловьёву, ещё ни разу не имело места в истории. Для сангвиника-требовательного это не повод для уныния, а повод для азарта: значит, есть к чему стремиться, значит, поле не вспахано до конца.
Средства любви, по Фромму, — это дисциплина, концентрация, терпение и преданность. Для сангвиника дисциплина и терпение — неестественны, и именно поэтому «требовательность» здесь работает как противовес: она заставляет сангвиника тренироваться там, где его темперамент предпочёл бы бросить и пойти дальше. Фромм настаивает: «любовь возможна, только если два человека связаны друг с другом центрами существования». Сангвиник-требовательный не согласится на меньшее.
Ницше же разворачивает перед нами совершенно иную оптику. В «Так говорил Заратустра» он переворачивает традиционную этику: «Выше любви к ближнему стоит любовь к дальнему и будущему; выше ещё, чем любовь к человеку, ставлю я любовь к вещам и призракам». Любовь к ближнему, по Ницше, — это лишь плохо понятая любовь к себе: «Вы жмётесь к ближнему, и для этого есть у вас прекрасные слова. Но я говорю вам: ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе». Требовательный сангвиник, слыша это, не может не вздрогнуть: не в этом ли его собственная слабость — прятать за общительностью и обаянием (сангвиническое свойство) неспособность к настоящей близости? Ницше требует: «не любовь к ближнему советую я вам — я советую вам любовь к дальнему». «Любовь к дальнему» — это любовь к идеалу, к тому, что ещё не осуществлено, к сверхчеловеку как цели.
«Чем свободнее индивидуум и сильнее, тем взыскательнее становится его любовь». — Фридрих Ницше
Это — афоризм, написанный как будто специально для сангвиника-требовательного. Сила и свобода (сангвинические свойства) оборачиваются взыскательностью (требовательное свойство). Не слабость не может любить, а сила — она-то и требует от любви невозможного.
Причины и следствия
Почему сангвиник-требовательный вообще приходит к любви как к проблеме? Потому что его темперамент даёт ему слишком многое легко: он легко завязывает отношения, легко очаровывает, легко получает ответное чувство. И именно эта лёгкость становится причиной его требовательности: он знает цену лёгкому — она невысока. Фромм предупреждает: в обществе потребления любовь часто превращается в сделку, в обмен выгод. Сангвиник, живущий в потоке впечатлений, рискует воспринять партнёра как очередной источник стимуляции. Требовательность — его защита от этого: она говорит — нет, не любой источник подойдёт, не любая яркость есть истина.
Следствие требовательности — одиночество как цена качества. Лец заметил: «Люди одиноки, потому что вместо мостов они строят стены». Но требовательный сангвиник строит не стены, а очень узкие мосты: он открыт (сангвиник), но пропускает немногих (требовательность). Ларошфуко подмечает с прохладной точностью: «Многие никогда бы не влюбились, если бы не были наслышаны о любви». Сангвиник-требовательный знает это и потому не доверяет «наслышанности»: он проверяет, действительно ли он любит, или только думает, что любит, потому что об этом принято думать.
Другое следствие — постоянная внутренняя проверка чувства на глубину. Юнгианская психология даёт для этого инструмент: процесс индивидуации, в ходе которого человек осознаёт и интегрирует свои внутренние противоположности — аниму и анимус, тень и персону. Любовь в этом контексте — не внешнее событие, а зеркало внутренней работы. «Мы смотрели в глаза друг другу. Я видел себя, а она — себя», — фиксирует Лец. Сангвиник-требовательный узнаёт в этих словах свой опыт: любовь как момент, когда человек видит в другом не «объект», а собственное отражение — и пугается, и продолжается.
Ницше видел причину любовных страданий в самом устройстве человеческой души: «В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума». Ларошфуко добавляет: «Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел». Требовательный сангвиник страдает именно от этого разрыва: он хочет не призрака, а реальности — но реальность любви, как её описывает Фромм, требует труда, на который его темперамент не рассчитан.
Произведения искусства: стихи и литература
Пушкин: пробуждение как сангвинический опыт
«Я помню чудное мгновенье» — стихотворение, в котором сангвиник-требовательный узнает себя с поразительной точностью. Композиция кольцевая: встреча — забвение — «без божества, без вдохновенья, без слёз, без жизни, без любви» — и снова встреча, пробуждение. Это сангвинический ритм: быстрое восхищение, быстрое угасание (сангвиники «быстро возникают чувства... но все эти проявления неустойчивы») — и снова вспышка. Но Пушкин не останавливается на вспышке. Финальная строфа — накопление: «И божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь». Союз «и» — не «или», а «и» — это требовательность: всё сразу, полнота, а не фрагмент.
«Гений чистой красоты» — это не Ева и не Елена из юнгианского ряда, а уже Мария, а возможно, и София: образ, в котором любимая существует не как функция и не как трофей, а как носительница идеала. Сангвиник-требовательный в пушкинском герое проходит тот же путь: от мимолётного впечатления — к требованию, чтобы мгновение стало вечностью.
В «Я вас любил…» Пушкин даёт другой, не менее характерный поворот: любовь, которая не требует своего, которая отпускает. «Я вас любил так искренно, так нежно, / Как дай вам Бог любимой быть другим». Это уже не сангвиническая жажда впечатлений — это этическая высота, на которую требовательность возносит темперамент.
Шекспир: любовь как маяк и как болезнь
В 116-м сонете Шекспир формулирует определение, которое сангвиник-требовательный мог бы взять девизом:
«Любовь — не кукла жалкая в руках / У времени, стирающего розы / На пламенных устах и на щеках, / И не страшны ей времени угрозы» .
Любовь как «над бурей поднятый маяк», как звезда, по которой моряк определяет место в океане. Требовательность здесь выражена с предельной ясностью: любовь не меняется, когда находит изменения; она не подчиняется времени. Но Шекспир не идеалист — он показывает и обратную сторону. В 141-м сонете: «Мои глаза в тебя не влюблены, / Они твои пороки видят ясно. / А сердце ни одной твоей вины / Не видит и с глазами не согласно». Здесь — раздвоение, которое знакомо сангвинику-требовательному: разум видит, сердце не слушает. Юнг назвал бы это конфликтом между персоной (внешним образом, который видят глаза) и анимой (внутренним чувством, которое не спрашивает разрешения).
Шекспир показывает любовь как болезнь — «моя любовь — как жар, болезнь души» (147-й сонет). Для сангвиника, у которого «настроение быстро меняется, но обычно преобладает хорошее», любовь-болезнь — опыт особенно болезненный: она разрушает привычную ровность темперамента, лишает его главного ресурса — лёгкости.
Гёте: Фауст и трагедия требовательной любви
В «Фаусте» Гёте любовь — не просто чувство, а испытание на способность к подлинному бытию. Фауст любит Маргариту страстно, но его любовь эгоистична: он «хотел быть счастливым прежде всего сам, думая только о себе». Именно это и есть обвинение, которое требовательность предъявляет сангвинику: ты любишь не другого, а своё удовольствие от другого. Фромм сказал бы — это любовь по принципу обладания, а не бытия.
Но Гёте даёт и другой поворот. Маргарита, приговорённая к смерти, отказывается бежать с Фаустом и Мефистофелем — она выбирает Божий суд. И голос свыше произносит: «Спасена!» — потому что «она любила. И сама Любовь прощает её». Здесь — ницшеанский мотив в христианской оправе: любовь как сила, которая выше добра и зла, которая спасает не потому, что заслужена, а потому, что она есть. Для сангвиника-требовательного это парадокс: его требовательность направлена на качество, а Гёте говорит — спасает не качество, а наличие.
Гёте, как и Данте, завершает «Фауста» мыслью о любви как космической силе: «Любовь, что движет солнце и светила». Это соловьёвская мысль о всеединстве, о том, что любовь — не одно из чувств, а principio бытия.
Афоризмы: голоса классиков
Ларошфуко, мастер холодного нравоучения, видел в любви прежде всего маскировку эгоизма: «В ревности больше себялюбия, чем любви». «Пока люди любят, они прощают». «Кто излечивается от любви первым, всегда излечивается полнее». Для сангвиника-требовательного эти максимы — холодный душ: они заставляют проверять, действительно ли то, что он называет любовью, есть любовь, а не «тысячу подделок», о которых говорит Ларошфуко.
Лец, напротив, работает парадоксом, и его афоризмы ближе к юнгианской оптике — они показывают тень там, где виден свет:
«Можно влюбиться из одной только ревности» . «Не будем пытаться понять друг друга, чтобы друг друга не возненавидеть» . «Человек — побочный продукт любви» .
В последней формуле — юнгианская глубина: человек рождается из любви, он её производное, а не её хозяин. Сангвиник-требовательный, склонный контролировать (требовательность) и скользить (сангвинизм), в этом афоризме встречается с тем, что больше его: любовь не подчиняется ни темпераменту, ни требованию.
Ницше: «Что сделано из любви, всегда за чертой добра и зла». «Требование человека, чтобы его полюбили, есть величайшее из всех самомнений». Это прямое hitsангвиника-требовательного: его требовательность к партнёру может быть не силой, а маскировкой потребности быть любимым — «величайшего самомнения».
Синтез: этика сангвиника-требовательного
Сангвиник-требовательный в любви — это напряжение между естественной лёгкостью и нравственной строгостью. Фромм даёт ему метод: любить — значит давать, а не брать; любовь — это деятельность, а не чувство. Соловьёв даёт ему цель: преодоление эгоизма через признание безусловной ценности другого. Юнг даёт ему карту внутреннего мира: анима и анимус, тень и персона, индивидуация как путь к целостности. Ницше даёт ему зеркало: твоя любовь к ближнему может быть лишь дурной любовью к себе — проверь. Ларошфуко даёт ему скепсис: не всё, что ты называешь любовью, ею является. Лец даёт ему иронию, без которой требовательность превращается в тиранию.
Пушкин показывает, что любовь — пробуждение: от «без божества, без вдохновенья» к «и жизни, и слёз, и любви». Шекспир — что любовь — маяк, не меняющийся при изменениях. Гёте — что любовь выше смерти и выше сделок с дьяволом.
Итог для сангвиника-требовательного звучит так: его темперамент даёт ему энергию и открытость — это дар. Его требовательность даёт ему направление и глубину — это труд. Любовь требует и того, и другого: и лёгкости, и строгости; и отдачи, и различения; и чувства, и знания. Как говорил Фромм: «любовь возможна, только если два человека связаны друг с другом центрами существования, а значит, каждый из них воспринимает себя из глубины своего существования». Сангвиник-требовательный приходит к любви через это противоречие — и именно в нём, а не в обход него, обретает то, что искал.
CIKUTA
|
| |
|
|
