Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома (85)

 Он вышел на поселенье и остался в нашем же городе. Вскоре ему дали
место. Сначала он часто приходил к нашему острогу и, когда мог, сообщал нам
разные новости. Преимущественно политические очень интересовали его.
 Из остальных четырех, то есть кроме М-го, Т-го, Б-го и Ж-го, двое были
еще очень молодые люди, присланные на короткие сроки, малообразованные, но
честные, простые, прямые. Третий, А-чуковский, был уже слишком простоват и
ничего особенного не заключал в себе, но четвертый, Б-м, человек уже
пожилой, производил на всех нас прескверное впечатление. Не знаю, как он
попал в разряд таких преступников, да и сам он отрицал это. Это была грубая,
мелкомещанская душа, с привычками и правилами лавочника, разбогатевшего на
обсчитанные копейки. Он был безо всякого образования и не интересовался
ничем, кроме своего ремесла. Он был маляр, но маляр из ряду вон, маляр
великолепный. Скоро начальство узнало о его способностях, и весь город стал
требовать Б-ма для малеванья стен и потолков. В два года он расписал почти
все казенные квартиры. Владетели квартир платили ему от себя, и жил он таки
небедно. Но всего лучше было то, что на работу с ним стали посылать и других
его товарищей. Из троих, ходивших с ним постоянно, двое научились у него
ремеслу, и один из них, Т-жевский, стал малевать не хуже его. Наш
плац-майор, занимавший тоже казенный дом, в свою очередь потребовал Б-ма и
велел расписать ему все стены и потолки. Тут уж Б-м постарался: у
генерал-губернатора не было так расписано. Дом был деревянный, одноэтажный,
довольно дряхлый и чрезвычайно шелудивый снаружи: расписано же внутри было,
как во дворце, и майор был в восторге... Он потирал руки и поговаривал, что
теперь непременно женится. "При такой квартире нельзя не жениться", -
прибавлял он очень серьезно. Б-мом был он все более и более доволен, а чрез
него и другими, работавшими с ним вместе. Работа шла целый месяц. В этом
месяце майор совершенно изменил свое мнение о всех наших и начал им
покровительствовать. Дошло до того, что однажды вдруг он потребовал к себе
из острога Ж-го.
 - Ж-кий! - сказал он, - я тебя оскорбил. Я тебя высек напрасно, я знаю
это. Я раскаиваюсь. Понимаешь ты это? Я, я, я - раскаиваюсь!
 Ж-кий отвечал, что он это понимает.
 - Понимаешь ли ты, что я, я, твой начальник, призвал тебя с тем, чтоб
просить у тебя прощения! Чувствуешь ли ты это? Кто ты передо мной? червяк!
меньше червяка: ты арестант! а я - божьею милостью 13 майор. Майор!
понимаешь ли ты это?
 ----
 13 Буквальное выражение, впрочем в мое время употреблявшееся не одним
нашим майором, а и многими мелкими командирами, преимущественно вышедшими из
нижних чинов. (Прим. автора).

 Ж-кий отвечал, что и это понимает.
 - Ну, так теперь я мирюсь с тобой. Но чувствуешь ли, чувствуешь ли это
вполне, во всей полноте? Способен ли ты это понять и почувствовать? Сообрази
только: я, я, майор... и т. д.
 Ж-кий сам рассказывал мне всю эту сцену. Стало быть, было же и в этом
пьяном, вздорном и беспорядочном человеке человеческое чувство. Взяв в
соображение его понятия и развитие, такой поступок можно было считать почти
великодушным. Впрочем, пьяный вид, может быть, тому много способствовал.
 Мечта его не осуществилась: он не женился, хотя уж совершенно было
решился, когда кончили отделывать его квартиру. Вместо женитьбы он попал под
суд, и ему велено было подать в отставку. Тут уж и все старые грехи ему
приплели. Прежде в этом городе он был, помнится, городничим... Удар упал на
него неожиданно. В остроге непомерно обрадовались известию. Это был
праздник, торжество! Майор, говорят, ревел, как старая баба, и обливался
слезами. Но делать нечего. Он вышел в отставку, пару серых продал, потом все
имение и впал даже в бедность. Мы встречали его потом в штатском изношенном
сюртуке, в фуражке с кокардочкой. Он злобно смотрел на арестантов. Но все
обаяние его прошло, только что он снял мундир. В мундире он был гроза, бог.
В сюртуке он вдруг стал совершенно ничем и смахивал на лакея. Удивительно,
как много составляет мундир у этих людей.

IX 
 ПОБЕГ

 Вскоре после смены нашего плац-майора случились коренные изменения в
нашем остроге. Каторгу уничтожили и вместо нее основали арестантскую роту
военного ведомства, на основании российских арестантских рот. Это значило,
что уже ссыльных каторжных второго разряда в наш острог больше не приводили.
Начал же он заселяться с сей поры единственно только арестантами военного
ведомства, стало быть, людьми, не лишенными прав состояния, теми же
солдатами, как и все солдаты, только наказанными, приходившими на короткие
сроки (до шести лет наибольше) и по выходе из острога поступавшими опять в
свои батальоны рядовыми, какими были они прежде. Впрочем, возвращавшиеся в
острог по вторичным преступлениям наказывались, как и прежде, двадцатилетним
сроком. У нас, впрочем, и до этой перемены было отделение арестантов
военного разряда, но они жили с нами потому, что им не было другого места.
Теперь же весь острог стал этим военным разрядом. Само собою разумеется, что
прежние каторжные, настоящие гражданские каторжные, лишенные всех своих
прав, клейменые и обритые вдоль головы, остались при остроге до окончания их
полных сроков; новых не приходило, а оставшиеся помаленьку отживали сроки и
уходили, так что лет через десять в нашем остроге не могло остаться ни
одного каторжного. Особое отделение тоже осталось при остроге, и в него все
еще от времени до времени присылались тяжкие преступники военного ведомства,
впредь до открытия в Сибири самых тяжелых каторжных работ. Таким образом,
для нас жизнь продолжалась в сущности по-прежнему: то же содержание, та же
работа и почти те же порядки, только начальство изменилось и усложнилось.
Назначен был штаб-офицер, командир роты и, сверх того, четыре обер-офицера,
дежуривших поочередно по острогу. Уничтожены были тоже инвалиды; вместо них
учреждены двенадцать унтер-офицеров и каптенармус. Завелись разделы по
десяткам, завелись ефрейтора из самих арестантов, номинально разумеется, и
уж само собою Аким Акимыч тотчас же оказался ефрейтором. Все это новое
учреждение и весь острог со всеми его чинами и арестантами по-прежнему
остались в ведомстве коменданта как высшего начальника. Вот и все, что
произошло. Разумеется, арестанты сначала очень волновались, толковали,
угадывали и раскусывали новых начальников; но когда увидели, что в сущности
все осталось по-прежнему, тотчас же успокоились, и жизнь наша пошла
по-старому. Но главное то, что все были избавлены от прежнего майора; все
как бы отдохнули и ободрились. Исчез запуганный вид; всяк знал теперь, что в
случае нужды мог объясняться с начальником, что правого разве по ошибке
накажут вместо виновного. Даже вино продолжало продаваться у нас точно так
же и на тех же основаниях, как и прежде, несмотря на то что вместо прежних
инвалидов настали унтер-офицеры. Эти унтер-офицеры оказались большею частью
людьми порядочными и смышлеными, понимающими свое положение. Иные из них,
впрочем, выказывали вначале поползновение куражиться и, конечно по
неопытности, думали обращаться с арестантами, как с солдатами. Но скоро и
эти поняли, в чем дело. Другим же, слишком долго не понимавшим, доказали уж
сущность дела сами арестанты. Бывали довольно резкие столкновения: например,
соблазнят, напоят унтер-офицера да после того и доложат ему, по-свойски
разумеется, что он пил вместе с ними, а следственно... Кончилось тем, что
унтер-офицеры равнодушно смотрели или, лучше, старались не смотреть, как
проносят пузыри и продают водку. Мало того: как и прежние инвалиды, они
ходили на базар и приносили арестантам калачей, говядину и все прочее, то
есть такое, за что могли взяться без большого зазору. Для чего это все так
переменилось, для чего завели арестантскую роту, этого уж я не знаю.
Случилось уже это в последние годы моей каторги. Но два года еще суждено мне
было прожить при этих новых порядках...