Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома (83)

 Надобно, однако ж, сказать всю правду: по этому примеру отнюдь нельзя
судить об обращении начальства в Сибири с ссыльными из дворян, кто бы они ни
были, эти ссыльные, русские или поляки. Этот пример только показывает, что
можно нарваться на лихого человека, и, конечно, будь этот лихой человек
где-нибудь отдельным и старшим командиром, то участь ссыльного, в случае,
если б его особенно невзлюбил этот лихой командир, была бы очень плохо
обеспечена. Но нельзя не признаться, что самое высшее начальство в Сибири,
от которого зависит тон и настрой всех прочих командиров, насчет ссыльных
дворян очень разборчиво и даже в иных случаях норовит дать им поблажку в
сравнении с остальными каторжными, из простонародия. Причины тому ясные: эти
высшие начальники, во-первых, сами дворяне; во-вторых, случалось еще прежде,
что некоторые из дворян не ложились под розги и бросались на исполнителей,
отчего происходили ужасы; а в-третьих, и, мне кажется, это главное, уже
давно, еще лет тридцать пять тому назад, в Сибирь явилась вдруг, разом,
большая масса ссыльных дворян, и эти-то ссыльные в продолжение тридцати лет
умели поставить и зарекомендовать себя так по всей Сибири, что начальство
уже по старинной, преемственной привычке поневоле глядело в мое время на
дворян-преступников известного разряда иными глазами, чем на всех других
ссыльных. Вслед за высшим начальством привыкли глядеть такими же глазами и
низшие командиры, разумеется заимствуя этот взгляд и тон свыше, повинуясь,
подчиняясь ему. Впрочем, многие из этих низших командиров глядело тупо,
критиковали про себя высшие распоряжения и очень, очень рады бы были, если б
им только не мешали распорядиться по-своему. Но им не совсем это позволяли.
Я имею твердое основание так думать, и вот почему. Второй разряд каторги, в
котором я находился и состоявший из крепостных арестантов под военным
начальством, был несравненно тяжеле остальных двух разрядов, то есть
третьего (заводского) и первого (в рудниках). Тяжеле он был не только для
дворян, но и для всех арестантов именно потому, что начальство и устройство
этого разряда - все военное, очень похожее на арестантские роты в России.
Военное начальство строже, порядки теснее, всегда в цепях, всегда под
конвоем, всегда под замком: а этого нет в такой силе в первых двух разрядах.
Так по крайней мере говорили все наши арестанты, а между ними были знатоки
дела. Они все с радостью пошли бы в первый разряд, считающийся в законах
тягчайшим, и даже много раз мечтали об этом. Об арестантских же ротах в
России все наши, которые были там, говорили с ужасом и уверяли, что во всей
России нет тяжеле места, как арестантские роты по крепостям, и что в Сибири
рай сравнительно с тамошней жизнью. Следовательно, если при таком строгом
содержании, как в нашем остроге, при военном начальстве, на глазах самого
генерал-губернатора, и, наконец, ввиду таких случаев (иногда бывавших), что
некоторые посторонние, но официозные люди, по злобе или по ревности у
службе, готовы были тайком донести куда следует, что такого-то, дескать,
разряда преступникам такие-то неблагонамеренные командиры дают поблажку, -
если в таком месте, говорю я, на преступников-дворян смотрели несколько
другими глазами, чем на остальных каторжных, то тем более смотрели на них
гораздо льготнее в первом и третьем разряде. Следственно, по тому месту, где
я был, мне кажется, я могу судить в этом отношении и о всей Сибири. Все
слухи и рассказы, доходившие до меня на этот счет от ссыльных первого и
третьего разрядов, подтверждали мое заключение. В самом деле, на всех нас,
дворян, в нашем острога начальство смотрело внимательнее и осторожнее.
Поблажки нам насчет работы и содержания не было решительно никакой: те же
работы, те же кандалы, те же замки - одним словом, все то же самое, что и у
всех арестантов. Да и облегчить-то нельзя было. Я знаю, что в этом городе в
то недавнее давнопрошедшее время было столько доносчиков, столько интриг,
столько рывших друг другу яму, что начальство, естественно, боялось доноса.
А уж чего страшнее было в то время доноса о том, что известного разряда
преступникам дают поблажку! Итак, всякий побаивался, и мы жили наравне со
всеми каторжными, но относительно телесного наказания было некоторое
исключение. Правда, нас бы чрезвычайно удобно высекли, если б мы заслужили
это, то есть проступились в чем-нибудь. Этого требовал долг службы и
равенства - перед телесным наказанием. Но так, зря, легкомысленно нас
все-таки бы не высекли, а с простыми арестантами такого рода легкомысленное
обращение, разумеется, случалось, особенно при некоторых субалтерных
командирах и охотниках распорядиться и внушить при всяком удобном случае.
Нам известно было, что комендант, узнав об истории с стариком Ж-ким, очень
вознегодовал на майора и внушил ему, чтоб он на будущее время изволил
держать руки покороче. Так рассказывали мне все. Знали тоже у нас, что сам
генерал-губернатор, доверявший нашему майору и отчасти любивший его как
исполнителя и человека с некоторыми способностями, узнав про эту историю,
тоже выговаривал ему. И майор наш принял это к сведению. Уж как, например,
ему хотелось добраться до М-го, которого он ненавидел через наговоры А-ва,
но он никак не мог его высечь, хотя и искал предлога, гнал его и
подыскивался к нему. Об истории Ж-го скоро узнал весь город, и общее мнение
было против майора; многие ему выговаривали, иные даже с неприятностями.
Вспоминаю теперь и мою первую встречу с плац-майором. Нас, то есть меня и
другого ссыльного из дворян, с которым я вместе вступил в каторгу, напугали
еще в Тобольске рассказами о неприятном характере этого человека. Бывшие там
в это время старинные двадцатипятилетние ссыльные из дворян, встретившие нас
с глубокой симпатией и имевшие с нами сношения все время, как мы сидели на
пересыльном дворе, предостерегали нас от будущего командира нашего и
обещались сделать все, что только могут, через знакомых людей, чтоб защитить
нас от его преследования. В самом деле, три дочери генерал-губернатора,
приехавшие из России и гостившие в то время у отца, получили от них письма
и, кажется, говорили ему в нашу пользу. Но что он мог сделать? Он только
сказал майору, чтоб он был несколько поразборчивее. Часу в третьем пополудни
мы, то есть я и товарищ мой, прибыли в этот город, и конвойные прямо повели
нас к нашему повелителю. Мы стояли в передней, ожидая его. Между тем уже
послали за острожным унтер-офицером. Как только явился он, вышел и
плац-майор. Багровое, угреватое и злое лицо его произвело на нас чрезвычайно
тоскливое впечатление: точно злой паук выбежал на бедную муху, попавшуюся в
его паутину.
 - Как тебя зовут? - спросил он моего товарища. Он говорил скоро, резко,
отрывисто и, очевидно, хотел произвести на нас впечатление.
 - Такой-то.
 - Тебя? - продолжал он, обращаясь ко мне, уставив на меня свои очки.
 - Такой-то.
 - Унтер-офицер! сейчас их в острог, выбрить в кордегардии
по-гражданскому, немедленно, половину головы; кандалы перековать завтра же.
Это какие шинели? откуда получили? - спросил он вдруг, обратив внимание на
серые капоты с желтыми кругами на спинах, выданные нам в Тобольске и в
которых мы предстали пред его светлые очи. - Это новая форма! Это, верно,
какая-нибудь новая форма... Еще проектируется... из Петербурга... - говорил
он, повертывая нас поочередно. - С ними нет ничего? - спросил он вдруг
конвоировавшего нас жандарма.