Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома (74)

 Наконец за двадцать восемь рублей торг состоялся. Доложили майору, и
покупка была решена. Разумеется, тотчас же вынесли хлеба с солью и с честию
ввели нового Гнедка в острог. Кажется, не было арестанта, который при этом
случае не потрепал его по шее или не погладил по морде. В этот же день
запрягли Гнедка возить воду, и все с любопытством посмотрели, как новый
Гнедко повезет свою бочку. Наш водовоз Роман поглядывал на нового конька с
необыкновенным самодовольствием. Это был мужик лет пятидесяти, молчаливого и
солидного характера. Да и все русские кучера бывают чрезвычайно солидного и
даже молчаливого характера, как будто действительно верно, что постоянное
обращение с лошадьми придает человеку какую-то особенную солидность и даже
важность. Роман был тих, со всеми ласков, несловоохотен, нюхал из рожка
табак и постоянно с незапамятных времен возился с острожными Гнедками.
Новокупленный был уже третий. У нас были все уверены, что к острогу идет
гнедая масть, что нам это будто бы к дому. Так подтверждал и Роман. Пегого,
например, ни за что не купили бы. Место водовоза постоянно, по какому-то
праву, оставалось навсегда за Романом, и у нас никто никогда и не вздумал бы
оспаривать у него это право. Когда пал прежний Гнедко, никому и в голову не
пришло, даже и майору, обвинить в чем-нибудь Романа: воля божия, да и
только, а Роман хороший кучер. Скоро Гнедко сделался любимцем острога.
Арестанты хоть и суровый народ, но подходили часто ласкать его. Бывало,
Роман, воротясь с реки, запирает ворота, отворенные ему унтер-офицером, а
Гнедко, войдя в острог, стоит с бочкой и ждет его, косит на него глазами.
"Пошел один!" - крикнет ему Роман, и Гнедко тотчас же повезет один, довезет
до кухни и остановится, ожидая стряпок и парашников с ведрами, чтоб брать
воду. "Умник, Гнедко! - кричат ему, - один привез!.. Слушается".
 - Ишь в самом деле: скотина, а понимает!
 - Молодец, Гнедко!
 Гнедко мотает головою и фыркает, точно он и в самом деле понимает и
доволен похвалами. И кто-нибудь непременно тут же вынесет ему хлеба с солью.
Гнедко ест и опять закивает головою, точно проговоривает: "Знаю я тебя,
знаю! И я милая лошадка, и ты хороший человек! "
 Я тоже любил подносить Гнедку хлеба. Как-то приятно было смотреть в его
красивую морду и чувствовать на ладони его мягкие, теплые губы, проворно
подбиравшие подачку.
 Вообще наши арестантики могли бы любить животных, и если б им это
позволили, они с охотою развели бы в остроге множество домашней скотины и
птицы. И, кажется, что бы больше могло смягчить, облагородить суровый и
зверский характер арестантов, как не такое, например, занятие? Но этого не
позволяли. Ни порядки наши, ни место этого не допускали.
 В остроге во все время перебывало, однако же, случайно несколько
животных. Кроме Гнедка, были у нас собаки, гуси, козел Васька, да жил еще
некоторое время орел.
 В качестве постоянной острожной собаки жил у нас, как уже и сказано
было мною прежде, Шарик, умная и добрая собака, с которой я был в постоянной
дружбе. Но так как уж собака вообще у всего простонародья считается животным
нечистым, на которое и внимания не следует обращать, то и на Шарика у нас
почти никто не обращал внимания. Жила себе собака, спала на дворе, ела
кухонные выброски и никакого особенного интереса ни в ком не возбуждала,
однако всех знала и всех в остроге считала своими хозяевами. Когда арестанты
возвращались с работы, она уже по крику у кордегардии: "Ефрейтора!" - бежит
к воротам, ласково встречает каждую партию, вертит хвостом и приветливо
засматривает в глаза каждому вошедшему, ожидая хоть какой-нибудь ласки. Но в
продолжение многих лет она не добилась никакой ласки ни от кого, кроме разве
меня. За это-то она и любила меня более всех. Не помню, каким образом
появилась у нас потом в остроге и другая собака, Белка. Третью же,
Культяпку, я сам завел, принеся ее как-то с работы, еще щенком. Белка была
странное создание. Ее кто-то переехал телегой, и спина ее была вогнута
внутрь, так что когда она, бывало, бежит, то казалось издали, что бегут двое
каких-то белых животных, сращенных между собою. Кроме того, вся она была
какая-то паршивая, с гноящимися глазами; хвост был облезший, почти весь без
шерсти, и постоянно поджатый. Оскорбленная судьбою, она, видимо, решилась
смириться. Никогда-то она ни на кого не лаяла и не ворчала, точно не смела.
Жила она больше, из хлеба, за казармами; если же увидит, бывало, кого-нибудь
из наших, то тотчас же еще за несколько шагов, в знак смирения,
перекувырнется на спину: "Делай, дескать, со мной что тебе угодно, а я,
видишь, и не думаю сопротивляться". И каждый арестант, перед которым она
перекувырнется, пырнет ее, бывало, сапогом, точно считая это непременною
своею обязанностью. "Вишь, подлая!" - говорят, бывало, арестанты. Но Белка
даже и визжать не смела, и если уж слишком пронимало ее от боли, то как-то
заглушенно и жалобно выла. Точно так же она перекувыркивалась и перед
Шариком и перед всякой другой собакой, когда выбегала по своим делам за
острог. Бывало, перекувыркнется и лежит смиренно, когда какой-нибудь большой
вислоухий пес бросится на нее с рыком и лаем. Но собаки любят смирение и
покорность в себе подобных. Свирепый пес немедленно укрощался, с некоторою
задумчивостью останавливался над лежащей перед ним вверх ногами покорной
собакой и медленно с большим любопытством начинал ее обнюхивать во всех
частях тела. Что-то в это время могла думать вся трепетавшая Белка? "А ну
как, разбойник, рванет?" - вероятно, приходило ей в голову. Но, обнюхав
внимательно, пес наконец бросал ее, не находя в ней ничего особенно
любопытного. Белка тотчас же вскакивала и опять, бывало, пускалась, ковыляя,
за длинной вереницей собак, провожавших какую-нибудь Жучку. И хоть она
наверно знала, что с Жучкой ей никогда коротко не познакомиться, а все-таки
хоть издали поковылять - и то было для ней утешением в ее несчастьях. Об
чести она уже, видимо, перестала думать. Потеряв всякую карьеру в будущем,
она жила только для одного хлеба и вполне сознавала это. Я попробовал раз ее
приласкать; это было для нее так ново и неожиданно, что она вдруг вся осела
к земле, на все четыре лапы, вся затрепетала и начала громко визжать от
умиления. Из жалости я ласкал ее часто. Зато она встречать меня не могла без
визгу. Завидит издали и визжит, визжит болезненно и слезливо. Кончилось тем,
что ее за острогом на валу разорвали собаки.