КАТОРЖНЫЕ ЖИВОТНЫЕ
Покупка Гнедка, случившаяся вскоре в остроге, заняла и развлекла
арестантов гораздо приятнее высокого посещения. В остроге у нас полагалась
лошадь для привоза воды, для вывоза нечистот и проч. Для ухода определялся к
ней арестант. Он же с ней и ездил, разумеется под конвоем. Работы нашему
коню было очень достаточно и утром и вечером. Гнедко служил у нас уже очень
давно. Лошадка была добрая, но поизносившаяся. В одно прекрасное утро, перед
самым Петровым днем, Гнедко, привезя вечернюю бочку, упал и издох в
несколько минут. О нем пожалели, все собрались кругом, толковали, спорили.
Бывшие у нас отставные кавалеристы, цыганы, ветеринары и проч. выказали при
этом даже много особенных познаний по лошадиной части, даже поругались между
собою, но Гнедка не воскресили. Он лежал мертвый, со вздутым брюхом, в
которое все считали обязанностью потыкать пальцем; доложили майору о
приключившейся воле божией, и он решил, чтоб немедленно была куплена новая
лошадь. В самый Петров день, поутру, после обедни, когда все у нас были в
полном сборе, стали приводить продажных лошадей. Само собою разумеется, что
препоручить покупку следовало самим арестантам. У нас были настоящие
знатоки, и надуть двести пятьдесят человек, только этим прежде и
занимавшихся, было трудно. Являлись киргизы, барышники, цыгане, мещане.
Арестанты с нетерпением ждали появления каждого нового коня. Они были
веселы, как дети. Всего более им льстило, что вот и они, точно вольные,
точно действительно из своего кармана покупают себе лошадь и имеют полное
право купить. Три коня было приведено и уведено, пока покончили дело на
четвертом. Входившие барышники с некоторым изумлением и как бы с робостью
осматривались кругом и даже изредка оглядывались на конвойных, вводивших их.
Двухсотенная ватага такого народу, бритая, проклейменная, в цепях и у себя
дома, в своем каторжном гнезде, за порог которого никто не переступает,
внушала к себе своего рода уважение. Наши же истощались в разных хитростях
при испытании каждого приводимого коня. Куда-куда они ему ни заглядывали,
чего у него ни ощупали и вдобавок с таким деловым, с таким серьезным и
хлопотливым видом, как будто от этого зависело главное благосостояние
острога. Черкесы так даже вскакивали на лошадь верхом; у них глаза
разгорались, и бегло болтали они на своем непонятном наречии, скаля свои
белые зубы и кивая своими смуглыми горбоносыми лицами. Иной из русских так и
прикуется всем вниманием к их спору, точно в глаза к ним вскочить хочет.
Слов-то не понимает, так хочет хоть по выражению глаз догадаться, как
решили: годится ли конь или нет? И даже странным показалось бы такое
судорожное внимание иному постороннему наблюдателю. О чем бы, кажется, тут
так особенно хлопотать иному арестанту, и арестанту-то какому-нибудь так
себе, смиренному, забитому, который даже перед иным из своих же арестантов
пикнуть не смеет! Точно он сам для себя покупал лошадь, точно и в самом деле
для него не все равно было, какая ни купится. Кроме черкесов, наиболее
отличались бывшие цыгане и барышники: им уступали и первое место и первое
слово. Тут даже произошел некоторого рода благородный поединок, особенно
между двумя - арестантом Куликовым, прежним цыганом, конокрадом и
барышником, и самоучкой-ветеринаром, хитрым сибирским мужичком, недавно
пришедшим в острог и уже успевшим отбить у Куликова всю его городскую
практику. Дело в том, что наших острожных самоучек-ветеринаров весьма ценили
во всем городе, и не только мещане или купцы, но даже самые высшие чины
обращались в острог, когда у них заболевали лошади, несмотря на бывших в
городе нескольких настоящих ветеринарных врачей. Куликов до прибытия Елкина,
сибирского мужичка, не знал себе соперника, имел большую практику и,
разумеется, получал денежную благодарность. Он сильно цыганил и шарлатанил и
знал гораздо менее, чем выказывал. По доходам он был аристократ между
нашими. По бывалости, по уму, по смелости и решимости он уже давно внушал к
себе невольное уважение всем арестантам в остроге. Его у нас слушали и
слушались. Но говорил он мало: говорил, как рублем дарил, и все только в
самых важных случаях. Был он решительный фат, но было в нем много
действительной, неподдельной энергии. Он был уже в летах, но очень красив,
очень умен. С нами, дворянами, обходился как-то утонченно вежливо и вместе с
тем с необыкновенным достоинством. Я думаю, если б нарядить его и привезть
под видом какого-нибудь графа в какой-нибудь столичный клуб, то он бы и тут
нашелся, сыграл бы в вист, отлично бы поговорил, немного, но с весом, и в
целый вечер, может быть, не раскусили бы, что он не граф, а бродяга. Я
говорю серьезно: так он был умен, сметлив и быстр на соображение. К тому же
манеры его были прекрасные, щегольские. Должно быть, он видал в своей жизни
виды. Впрочем, прошедшее его было покрыто мраком неизвестности. Жил он у нас
в особом отделении. Но с прибытием Елкина, хоть и мужика, но зато хитрейшего
мужика, лет пятидесяти, из раскольников, ветеринарная слава Куликова
затмилась. В какие-нибудь два месяца он отбил у него почти всю его городскую
практику. Он вылечивал, и очень легко, таких лошадей, от которых Куликов еще
прежде давно отказался. Он даже вылечивал таких, от которых отказывались
городские ветеринарные лекаря. Этот мужичок пришел вместе с другими за
фальщивую монету. Надо было ему ввязаться, на старости лет, в такое дело
компаньоном! Сам же он, смеясь над собой, рассказывал у нас, что из трех
настоящих золотых у них вышел всего только один фальшивый. Куликов был
несколько оскорблен его ветеринарными успехами, даже слава его между
арестантами начала было меркнуть. Он держал любовницу в форштадте, ходил в
плисовой поддевке, носил серебряное кольцо, серьгу и собственные сапоги с
оторочкой, и вдруг, за неимением доходов, он принужден был сделаться
целовальником, и потому все ждали, что теперь при покупке Гнедка враги, чего
доброго, пожалуй, еще подерутся. Ждали с любопытством. У каждого из них была
своя партия. Передовые из обеих партий уже начинали волноваться и помаленьку
уже перекидывались ругательствами. Сам Елкин уже съежил было свое хитрое
лицо в самую саркастическую улыбку. Но оказалось не то: Куликов и не подумал
ругаться, но и без ругани поступил мастерски. Он начал с уступки, даже с
уважением выслушал критические мнения своего соперника, но, поймав его на
одном слове, скромно и настойчиво заметил ему, что он ошибается, и, прежде
чем Елкин успел опомниться и оговориться, доказал, что ошибается он вот
именно в том-то и в том-то. Одним словом, Елкин был сбит чрезвычайно
неожиданно и искусно, и хоть верх все-таки остался за ним, но и куликовская
партия осталась довольна.
- Нет, ребята, его, знать, не скоро собьешь, за себя постоит; куды! -
говорили одни.
- Елкин больше знает! - замечали другие, но как-то уступчиво замечали.
Обе партии заговорили вдруг в чрезвычайно уступчивом тоне.
- Не то что знает, у него только рука полегче. А насчет скотины и
Куликов не сробеет.
- Не сробеет парень!
- Не сробеет...
Нового Гнедка наконец выбрали и купили. Это была славная лошадка,
молоденькая, красивая, крепкая и с чрезвычайно милым, веселым видом. Уж
разумеется, по всем другим статьям она оказалась безукоризненною. Стали
торговаться: просили тридцать рублей, наши давали двадцать пять. Торговались
горячо и долго, сбавляли и уступали. Наконец самим смешно стало.
- Что ты из своего кошеля, что ли, деньги брать будешь? - говорили
одни. - Чего торговаться-то?
- Казну, что ль, жалеть? - кричали другие.
- Да все же, братцы, все же это деньги, - артельные...
- Артельные! Нет, видно, нашего брата, дураков, не сеют, а мы сами
родимся...
