Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома (64)

 - До всего доходит, - говорят, бывало, смеясь, арестанты. Его, впрочем,
щадили и избегали ругаться с ним, а так только иногда смеялись.
 - Ишь, наговорил! На трех возах не вывезешь.
 - Чего наговорил? Перед дураком шапки не снимают известно. Чего ж он от
ланцета кричит? Любил медок, люби и холодок, терпи, значит.
 - Да тебе-то что?
 - Нет, братцы, - перебил один из наших арестантиков, - рожки ничего; я
испробовал; а вот нет хуже боли, когда тебя за ухо долго тянут.
 Все засмеялись.
 - А тебя нешто тянули?
 - А ты думал нет? Известно, тянули.
 - То-то ухи-то у тебя торчком стоят.
 У этого арестантика, Шапкина, действительно были предлинные, в обе
стороны торчавшие уши. Он был из бродяг, еще молодой, малый дельный и тихий,
говоривший всегда с каким-то серьезным, затаенным юмором, что придавало
много комизму иным его рассказам.
 - Да с чего мне думать-то, что тебя за ухо тянули? Да и как я это
вздумаю, туголобый ты человек? - ввязался снова Устьянцев, с негодованием
обращаясь к Шапкину, хотя, впрочем, тот вовсе не к нему относился, а ко всем
вообще, но Шапкин даже и не посмотрел на него.
 - А тебя кто тянул? - спросил кто-то.
 - Кто? Известно кто, исправник. Это, братцы, по бродяжеству было.
Пришли мы тогда в К., а было нас двое, я да другой, тоже бродяга, Ефим без
прозвища. По дороге мы у одного мужика в Толминой деревне разжились
маленько. Деревня такая есть, То'лмина. Ну, вошли да и поглядываем:
разжиться бы и здесь, да и драло. В поле четыре воли, а в городе жутко -
известно. Ну, перво-наперво зашли в кабачок. Огляделись. Подходит к нам
один, прогорелый такой, локти продраны, в немецком платье. То да се.
 - А вы как, говорит, позвольте спросить, по документу?8
 ----
 8 По паспорту. (Прим. автора).

 - Нет, говорим, без документа.
 - Так-с. И мы тоже-с. Тут у меня еще двое благоприятелей, говорит, тоже
у генерала Кукушкина9 служат. Так вот смею спросить, мы вот подкутили
маленько да и деньжонками пока не разжились. Полштофика благоволите нам.
 ----
 9 То есть в лесу, где поет кукушка. Он хочет сказать, что они тоже
бродяги. (Прим. автора).

 - С нашим полным удовольствием, говорим. Ну, выпили. И указали тут они
нам одно дело, по столевской, то есть по нашей, части. Дом тут стоял, с краю
города, и богатый тут жил один мещанин, добра пропасть, ночью и положили
проведать. Да только мы у богатого-то мещанина тут все впятером, в ту же
ночь, и попались. Взяли нас в часть, а потом к самому исправнику. Я,
говорит, их сам допрошу. Выходит с трубкой, чашку чаю за ним несут,
здоровенный такой, с бакенбардами. Сел. А тут уж, кроме нас, еще троих
привели, тоже бродяги. И смешной же это человек, братцы, бродяга; ну, ничего
не помнит, хоть ты кол ему на голове теши, все забыл, ничего не знает.
Исправник прямо ко мне: "Ты кто таков?" Так и зарычал, как из бочки. Ну,
известно, то же, что и все, сказывают: ничего, дескать, не помню, ваше
высокоблагородие, все позабыл.
 - Постой, говорит, я еще с тобой поговорю, рожа-то мне знакомая, - сам
бельмы на меня так и пялит. А я его допрежь сего никогда и не видывал. К
другому: - Ты кто?
 - Махни-драло, ваше высокоблагородие.
 - Это так тебя и зовут Махни-драло?
 - Так и зовут, ваше высокоблагородие.
 - Ну, хорошо, ты Махни-драло, а ты? - к третьему, значит.
 - А я за ним, ваше высокоблагородие.
 - Да прозываешься-то ты как?
 - Так и прозываюсь: "А я за ним", ваше высокоблагородие.
 - Да кто ж тебя, подлеца, так назвал?
 - Добрые люди так назвали, ваше высокоблагородие. На свете не без
добрых людей, ваше высокоблагородие, известно.
 - А кто такие эти добрые люди?
 - А я запамятовал маленько, ваше высокоблагородие, уж извольте простить
великодушно.
 - Всех позабыл?
 - Всех позабыл, ваше высокоблагородие.
 - Да ведь были ж у тебя тоже отец и мать?.. Их-то хоть помнишь ли?
 - Надо так полагать, что были, ваше высокоблагородие, а впрочем, тоже
маненько запамятовал; может, и были, ваше высокоблагородие.
 - Да где ж ты жил до сих пор?
 - В лесу, ваше высокоблагородие.
 - Все в лесу?
 - Все в лесу.
 - Ну, а зимой?
 - Зимы не видал, ваше высокоблагородие.
 - Ну, а ты, тебя как зовут?
 - Топором, ваше высокоблагородие.
 - А тебя?
 - Точи не зевай, ваше высокоблагородие.
 - А тебя?
 - Потачивай небось, ваше высокоблагородие.
 - Все ничего не помните?
 - Ничего не помним, ваше высокоблагородие.
 Стоит, смеется, и они на него глядя, усмехаются. Ну, а другой раз и в
зубы ткнет, как нарвешься. А народ-то все здоровенный, жирные такие.
 - Отвести их в острог, говорит, я с ними потом; ну, а ты оставайся, -
это мне то есть говорит. - Пошел сюда, садись! - Смотрю: стол, бумага, перо.
Думаю: "Чего ж он это ладит делать?" - Садись, говорит, на стул, бери перо,
пиши! - а сам схватил меня за ухо и тянет. Я смотрю на него, как черт на
попа: "Не умею, говорю, ваше высокоблагородие". - Пиши!
 - Помилосердуйте, ваше высокоблагородие. - Пиши, как умеешь, так и
пиши! - а сам все за ухо тянет, все тянет, да как завернет! Ну, братцы,
скажу, легче бы он мне триста розог всыпал, ажно искры посыпались, - пиши,
да и только!
 - Да что он, сдурел, что ли?
 - Нет, не сдурел. А в Т-ке писарек занедолго штуку выкинул: деньги
тяпнул казенные да с тем и бежал, тоже уши торчали. Ну, дали знать
повсеместно. А я по приметам-то как будто и подошел, так вот он и пытал
меня: умею ль я писать и как я пишу?
 - Эко дело, парень! А больно?
 - Говорю, больно.
 Раздался всеобщий смех.
 - Ну, а написал?
 - Да чего написал? Стал пером водить, водил-водил по бумаге-то, он и
бросил. Ну, плюх с десяток накидал, разумеется, да с тем и пустил, тоже в
острог, значит.
 - А ты разве умеешь писать?
 - Прежде умел, а вот как перьями стали писать, так уж я и разучился...
 Вот в таких рассказах, или, лучше сказать, в такой болтовне, проходило
иногда наше скучное время. Господи, что это была за скука! Дни длинные,
душные, один на другой точь-в-точь похожие. Хоть бы книга какая-нибудь! И
между тем я, особенно вначале, часто ходил в госпиталь, иногда больной,
иногда просто лежать; уходил от острога. Тяжело было там, еще тяжелее, чем
здесь, нравственно тяжелее. Злость, вражда, свара, зависть, беспрерывные
придирки к нам, дворянам, злые, угрожающие лица! Тут же в госпитале все были
более на равной ноге, жили более по-приятельски. Самое грустное время в
продолжение целого дня приходилось вечером, при свечах, и в начале ночи.
Укладываются спать рано. Тусклый ночник светит вдали у дверей яркой точкой,
а в нашем конце полумрак. Становится смрадно и душно. Иной не может заснуть,
встанет и сидит часа полтора на постели, склонив свою голову в колпаке, как
будто о чем-то думает. Смотришь на него целый час и стараешься угадать, о
чем он думает, чтобы тоже как-нибудь убить время. А то начнешь мечтать,
вспоминать прошедшее, рисуются широкие и яркие картины в воображении;
припоминаются такие подробности, которых в другое время и не припомнил бы и
не прочувствовал бы так, как теперь. А то гадаешь про будущее: как-то
выйдешь из острога? Куда? Когда это будет? Воротишься ль когда-нибудь на
свою родимую сторону? Думаешь, думаешь, и надежда зашевелится в душе... А то
иной раз просто начнешь считать: раз, два, три и т. д., чтоб как-нибудь
среди этого счета заснуть. Я иногда насчитывал до трех тысяч и не засыпал.
Вот кто-нибудь заворочается. Устьянцев закашляет своим гнилым, чахоточным
кашлем и потом слабо застонет и каждый раз приговаривает: "Господи, я
согрешил!" И странно слышать этот больной, разбитый и ноющий голос среди
всеобщей тиши. А вот где-нибудь в уголке тоже не спят и разговаривают с
своих коек. Один что-нибудь начнет рассказывать про свою быль, про далекое,
про минувшее, про бродяжничество, про детей, про жену, про прежние порядки.
Так и чувствуешь уже по одному отдаленному шепоту, что все, об чем он
рассказывает, никогда к нему опять не воротится, а сам он, рассказчик, -
ломоть отрезанный; другой слушает. Слышен только тихий, равномерный шепот,
точно вода журчит где-то далеко... Помню, однажды, в одну длинную зимнюю
ночь, я прослушал один рассказ. С первого взгляда он мне показался каким-то
горячешным сном, как будто я лежал в лихорадке и мне все это приснилось в
жару, в бреду...