Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома (41)

 В воскресенье утром, еще я ничего не знал, а как обедни отошли -
вскочил, натянул шинель да и отправился к немцу. Думал я их всех застать. И
почему я отправился к немцу и что там хотел сказать - сам не знаю. А на
всякий случай пистолет в карман сунул. Был у меня этот пистолетишка так,
дрянной, с прежним курком; еще мальчишкой я из него стрелял. Из него и
стрелять-то нельзя уж было. Однако ж я его пулей зарядил: станут выгонять,
грубить - я пистолет выну и их всех напугаю. Прихожу. В мастерской никого
нет, а сидят все в задней комнате. Окромя их, ни души, прислуги никакой. У
него всего-то прислуга одна немка была, она ж и кухарка. Я прошел магазин;
вижу - дверь туда заперта, да старая этак дверь, на крючке. Сердце у меня
бьется, я остановился, слушаю: говорят по-немецки. Я как толкну ногой из
всей силы, дверь тотчас и растворилась. Смотрю: стол накрыт. На столе
большой кофейник и кофей на спирте кипит. Сухари стоят; на другом подносе
графин водки, селедка и колбаса и еще бутылка вина какого-то. Луиза и тетка,
обе разодетые, на диване сидят. Против них на стуле сам немец, жених,
причесанный, во фраке и в воротничках, так и торчат вперед. А сбоку на стуле
еще немец сидит, старик уж, толстый, седой, и молчит. Как вошел я, Луиза так
и побледнела. Тетка было привскочила, да и села, а немец нахмурился. Такой
сердитый; встал и навстречу:
 - Что вам, говорит, угодно?
 Я было сконфузился, да злость уж меня сильно взяла.
 - Чего, говорю, угодно! А ты гостя принимай, водкой потчуй. Я к тебе в
гости пришел.
 Немец подумал и говорит.
 - Садит-с.
 Сел я.
 - Давай же, говорю, водки-то.
 - Вот, говорит, водка; пейте, пожалуй.
 - Да ты мне, говорю, хорошей водки давай. - Злость-то, значит, меня уж
очень берет.
 - Это хорошая водка.
 Обидно мне стало, что уж слишком он так меня низко ставит. А всего
пуще, что Луиза смотрит. Выпил я да и говорю:
 - Да ты что ж так грубить начал, немец? Ты со мною подружись. Я по
дружбе к тебе пришел.
 - Я не могу быть ваш друг, говорит: ви простой солдат.
 Ну, тут я и взбесился.
 - Ах ты чучела, говорю, колбасник! Да знаешь ли ты, что от сей минуты я
все, что хочу, с тобой могу сделать? Вот хочешь, из пистолета тебя застрелю?
 Вынул я пистолет, встал перед ним да и наставил дуло ему прямо в
голову, в упор. Те сидят ни живы ни мертвы; пикнуть боятся; а старик, так
тот как лист трясется, молчит, побледнел весь.
 Немец удивился, однако ж опомнился.
 - Я вас не боюсь, говорит, и прошу вас, как благородный человек, вашу
шутку сейчас оставить, а я вас совсем не боюсь.
 - Ой, врешь, говорю, боишься! - А чего! сам головы из-под пистолета
пошевелить не смеет; так и сидит
 - Нет, говорит, ви это никак не смеет сделать.
 - Да почему ж, говорю, не смеет-то?
 - А потому, говорит, что это вам строго запрещено и вас строго наказать
за это будут.
 То есть черт этого дурака немца знает! Не поджег бы он меня сам, был бы
жив до сих пор; за спором только и стало дело.
 - Так не смею, говорю, по-твоему?
 - Нет-т!
 - Не смею?
 - Ви это совершенно не смейт со мной сделать...
 - Ну так вот же тебе, колбаса! - Да как цапну его, он и покатился на
стуле. Те закричали.
 Я пистолет в карман, да и был таков, а как в крепость входил, тут у
крепостных ворот пистолет в крапиву и бросил.
 Пришел я домой, лег на койку и думаю: вот сейчас возьмут. Час проходит,
другой - не берут. И уж этак перед сумерками такая тоска на меня напала;
вышел я; беспременно Луизу повидать захотелось. Прошел я мимо часовщика.
Смотрю: там народ, полиция. Я к куме: вызови Луизу! Чуть-чуть подождал,
вижу: бежит Луиза, так и бросилась мне на шею, сама плачет: "Всему я,
говорит, виновата, что тетки послушалась". Сказала она мне тоже, что тетка
тотчас же после давешнего домой пошла и так струсила, что заболела и -
молчок; и сама никому не объявила и мне говорить запретила; боится; как
угодно, пусть так и делают. "Нас, говорит, Луиза, никто давеча не видал. Он
и служанку свою услал, потому боялся. Та бы ему в глаза вцепилась, кабы
узнала, что он жениться хочет. Из мастеровых тоже никого в доме не было;
всех удалил. Сам и кофей сварил, сам и закуску приготовил. А родственник,
так тот и прежде всю жизнь свою молчал, ничего не говорил, а как случилось
давеча дело, взял шапку и первый ушел. И, верно, тоже молчать будет", -
сказала Луиза. Так оно и было. Две недели меня никто не брал, и подозрения
на меня никакого не было. В эти же две недели, верьте не верьте, Александр
Петрович, я все счастье мое испытал. Каждый день с Луизой сходились. И уж
так она, так ко мне привязалась! Плачет: "Я, говорит, за тобой, куда тебя
сошлют, пойду, все для тебя покину! " Я уж думал всей жизни моей тут
решиться: так она меня тогда разжалобила. Ну, а через две недели меня и
взяли. Старик и тетка согласились да и доказали на меня...
 - Но постойте, - прервал я Баклушина, - вас за это только могли
всего-то лет на десять, ну на двенадцать, на полный срок, в гражданский
разряд прислать; а ведь вы в особом отделении. Как это можно?
 - Ну, уж это другое вышло дело, - сказал Баклушин. - Как привели меня в
судную комиссию, капитан перед судом и обругай меня скверными словами. Я не
стерпел да и говорю ему: "Ты что ругаешься-то? Разве не видишь, подлец, что
перед зерцалом сидишь!" Ну, тут уж и пошло по-другому, по-новому стали
судить да за все вместе и присудили: четыре тысячи да сюда, в особое
отделение. А как вывели меня к наказанию, вывели и капитана: меня по зеленой
улице, а его лишить чинов и на Кавказ в солдаты. До свиданья, Александр
Петрович. Заходите же к нам в представление-то.