Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома (34)

 - Здравствуйте.
 - Здравствуйте.
 - Я вам не помешал?
 - Нет.
 - Я вот хотел вас про Наполеона спросить. Он ведь родня тому, что в
двенадцатом году был? (Петров был из кантонистов и грамотный).
 - Родня.
 - Какой же он, говорят, президент?
 Спрашивал он всегда скоро, отрывисто, как будто ему надо было как можно
поскорее об чем-то узнать. Точно он справку наводил по какому-то очень
важному делу, не терпящему ни малейшего отлагательства.
 Я объяснил, какой он президент, и прибавил, что, может быть, скоро и
императором будет.
 - Это как?
 Объяснил я, по возможности, и это. Петров внимательно слушал,
совершенно понимая и скоро соображая, даже наклонив в мою сторону ухо.
 - Гм. А вот я хотел вас, Александр Петрович, спросить: правда ли,
говорят, есть обезьяны, у которых руки до пяток, а величиной с самого
высокого человека?
 - Да, есть такие.
 - Какие же это?
 Я объяснил, сколько знал, и это.
 - А где же они живут?
 - В жарких землях. На острове Суматре есть.
 - Это в Америке, что ли? Как это говорят, будто там люди вниз головой
ходят?
 - Не вниз головой. Это вы про антиподов спрашиваете.
 Я объяснил, что такое Америка и, по возможности, что такое антиподы. Он
слушал так же внимательно, как будто нарочно прибежал для одних антиподов.
 - А-а! А вот я прошлого года про графиню Лавальер читал, от адъютанта
Арефьев книжку приносил. Так это правда или так только - выдумано? Дюма
сочинение.
 - Разумеется, выдумано.
 - Ну прощайте. Благодарствуйте.
 И Петров исчезал, и в сущности никогда почти мы не говорили иначе, как
в этом роде.
 Я стал о нем справляться. М., узнавши об этом знакомстве, даже
предостерегал меня. Он сказал мне, что многие из каторжных вселяли в него
ужас, особенно сначала, с первых дней острога, но ни один из них, ни даже
Газин, не производил на него такого ужасного впечатления, как этот Петров.
 - Это самый решительный, самый бесстрашный из всех каторжных, - говорил
М. - Он на все способен; он ни перед чем не остановится, если ему придет
каприз. Он и вас зарежет, если ему это вздумается, так, просто зарежет, не
поморщится и не раскается. Я даже думаю, он не в полном уме.
 Этот отзыв сильно заинтересовал меня. Но М. как-то не мог мне дать
ответа, почему ему так казалось. И странное дело: несколько лет сряду я знал
потом Петрова, почти каждый день говорил с ним; все время он был ко мне
искренно привязан (хоть и решительно не знаю за что) - и во все эти
несколько лет, хотя он и жил в остроге благоразумно и ровно ничего не сделал
ужасного, но я каждый раз, глядя на него и разговаривая с ним, убеждался,
что М. был прав и что Петров, может быть, самый решительный, бесстрашный и
не знающий над собою никакого принуждения человек. Почему это так мне
казалось - тоже не могу дать отчета.
 Замечу, впрочем, что этот Петров был тот самый, который хотел убить
плац-майора, когда его позвали к наказанию и когда майор "спасся чудом", как
говорили арестанты, - уехав перед самой минутой наказания. В другой раз, еще
до каторги, случилось, что полковник ударил его на учении. Вероятно, его и
много раз перед этим били; но в этот раз он не захотел снести и заколол
своего полковника открыто, среди бела дня, перед развернутым фронтом.
Впрочем, я не знаю в подробности всей его истории; он никогда мне ее не
рассказывал. Конечно, это были только вспышки, когда натура объявлялась
вдруг вся, целиком. Но все-таки они были в нам очень редки. Он действительно
был благоразумен и даже смирен. Страсти в нем таились, и даже сильные,
жгучие; но горячие угли были постоянно посыпаны золою и тлели тихо. Ни тени
фанфаронства или тщеславия я никогда не замечал в нем, как, например, у
других. Он ссорился редко, зато и ни с кем особенно не был дружен, разве
только с одним Сироткиным, да и то когда тот был ему нужен. Раз, впрочем, я
видел, как он серьезно рассердился. Ему что-то не давали, какую-то вещь;
чем-то обделили его. Спорил с ним арестант-силач, высокого роста, злой,
задира, насмешник и далеко не трус, Василий Антонов, из гражданского
разряда. Они уже долго кричали, и я думал, что дело кончится много-много что
простыми колотушками, потому что Петров хоть и очень редко, но иногда даже
дирался и ругался, как самый последний из каторжных. Но в этот раз случилось
не то: Петров вдруг побледнел, губы его затряслись и посинели; дышать стал
он трудно. Он встал с места и медленно, очень медленно, своими неслышными,
босыми шагами (летом он очень любил ходить босой) подошел к Антонову. Вдруг
разом во всей шумной и крикливой казарме все затихли; муху было бы слышно.
Все ждали, что будет. Антонов вскочил ему навстречу; на нем лица не было...
Я не вынес и вышел из казармы. Я ждал, что еще не успею сойти с крыльца, как
услышу крик зарезанного человека. Но дело кончилось ничем и на этот раз:
Антонов, не успел еще Петров дойти до него, молча и поскорее выкинул ему
спорную вещь. (Дело шло о какой-то самой жалкой ветошке, о каких-то
подвертках.) Разумеется, минуты через две Антонов все-таки ругнул его
помаленьку, для очистки совести и для приличия, чтоб показать, что не совсем
же он так уж струсил. Но на ругань Петров не обратил никакого внимания, даже
и не отвечал: дело было не в ругани и выигралось оно в его пользу; он
остался очень доволен и взял себе ветошку. Через четверть часа он уже
по-прежнему слонялся по острогу с видом совершенного безделья и как будто
искал, не заговорят ли где-нибудь о чем-нибудь полюбопытнее, чтоб приткнуть
туда и свой нос и послушать. Его, казалось, все занимало, но как-то так
случилось, что ко всему он по большей части оставался равнодушен и только
так слонялся по острогу без дела, метало его туда и сюда. Его можно было
тоже сравнить с работником, с дюжим работником, от которого затрещит работа,
но которому покамест не дают работы, и вот он в ожидании сидит и играет с
маленькими детьми. Не понимал я тоже, зачем он живет в остроге, зачем не
бежит? Он не задумался бы бежать, если б только крепко того захотел. Над
такими людьми, как Петров, рассудок властвует только до тех пор, покамест
они чего не захотят. Тут уж на всей земле нет препятствия их желанию. А я
уверен, что он бежать сумел бы ловко, надул бы всех, по неделе мог бы сидеть
без хлеба где-нибудь в лесу или в речном камыше.