Федор Михайлович Достоевский. Записки из мертвого дома (33)

Другая работа, на которую я посылался, - в мастерской вертеть точильное
колесо. Колесо было большое, тяжелое. Требовалось немалых усилий вертеть
его, особенно когда токарь (из инженерных мастеровых) точил что-нибудь вроде
лестничной балясины или ножки от большого стола, для казенной мебели
какому-нибудь чиновнику, на что требовалось чуть не бревно. Одному в таком
случае было вертеть не под силу, и обыкновенно посылали двоих - меня и еще
одного из дворян, Б. Так эта работа в продолжение нескольких лет и
оставалась за нами, если только приходилось что-нибудь точить. Б. был
слабосильный, тщедушный человек, еще молодой, страдавший грудью. Он прибыл в
острог с год передо мною вместе с двумя другими из своих товарищей - одним
стариком, все время острожной жизни денно и нощно молившимся богу (за что
уважали его арестанты) и умершим при мне, и с другим, еще очень молодым
человеком, свежим, румяным, сильным, смелым, который дорогою нес устававшего
с пол-этапа Б., что продолжалось семьсот верст сряду. Нужно было видеть их
дружбу между собою. Б. был человек с прекрасным образованием, благородный, с
характером великодушным, но испорченным и раздраженным болезнью. С колесом
справлялись мы вместе, и это даже занимало нас обоих. Мне эта работа давала
превосходный моцион.
 Особенно тоже я любил разгребать снег. Это бывало обыкновенно после
буранов, и бывало очень нередко в зиму. После суточного бурана заметало иной
дом до половины окон, а иной чуть не совсем заносило. Тогда, как уже
прекращался буран и выступало солнце, выгоняли нас большими кучами, а иногда
и всем острогом - отгребать сугробы снега от казенных зданий. Каждому
давалась лопата, всем вместе урок, иногда такой, что надо было удивляться,
как можно с ним справиться, и все дружно принимались за дело. Рыхлый, только
что слегшийся и слегка примороженный сверху снег ловко брался лопатой,
огромными комками, и разбрасывался кругом, еще на воздухе обращаясь в
блестящую пыль. Лопата так и врезалась в белую, сверкающую на солнце массу.
Арестанты почти всегда работали эту работу весело. Свежий зимний воздух,
движение разгорячали их. Все становились веселее; раздавался хохот,
вскрикиванья, остроты. Начинали играть в снежки, не без того, разумеется,
чтоб через минуту не закричали благоразумные и негодующие на смех и
веселость, и всеобщее увлечение обыкновенно кончалось руганью.
 Мало-помалу я стал распространять и круг моего знакомства. Впрочем, сам
я не думал о знакомствах: я все еще был неспокоен, угрюм и недоверчив.
Знакомства мои начались сами собою. Из первых стал посещать меня арестант
Петров. Я говорю посещать и особенно напираю на это слово. Петров жил в
особом отделении и в самой отдаленной от меня казарме. Связей между нами,
по-видимому, не могло быть никаких; общего тоже решительно ничего у нас не
было и быть не могло. А между тем в это первое время Петров как будто
обязанностью почитал чуть не каждый день заходить ко мне в казарму или
останавливать меня в шабашное время, когда, бывало, я хожу за казармами, по
возможности подальше от всех глаз. Мне сначала это было неприятно. Но он
как-то так умел сделать, что вскоре его посещения даже стали развлекать
меня, несмотря на то что это был вовсе не особенно сообщительный и
разговорчивый человек. С виду был он невысокого роста, сильного сложения,
ловкий, вертлявый, с довольно приятным лицом, бледный, с широкими скулами, с
смелым взглядом, с белыми, чистыми и мелкими зубами и с вечной щепотью
тертого табаку за нижней губой. Класть за губу табак было в обычае у многих
каторжных. Он казался моложе своих лет. Ему было лет сорок, а на вид только
тридцать. Говорил он со мной всегда чрезвычайно непринужденно, держал себя в
высшей степени на равной ноге, то есть чрезвычайно порядочно и деликатно.
Если он замечал, например, что я ищу уединения, то, поговорив со мной минуты
две, тотчас же оставлял меня и каждый раз благодарил за внимание, чего,
разумеется, не делал никогда и ни с кем из всей каторги. Любопытно, что
такие же отношения продолжались между нами не только в первые дни, но и в
продолжение нескольких лет сряду и почти никогда не становились короче, хотя
он действительно был мне предан. Я даже и теперь не могу решить: чего именно
ему от меня хотелось, зачем он лез ко мне каждый день? Хоть ему и случалось
воровать у меня впоследствии, но он воровал как-то нечаянно; денег же почти
никогда у меня не просил, следовательно, приходил вовсе не за деньгами или
за каким-нибудь интересом.
 Не знаю тоже почему, но мне всегда казалось, что он как будто вовсе не
жил вместе со мною в остроге, а где-то далеко в другом доме, в городе, и
только посещал острог мимоходом, чтоб узнать новости, проведать меня,
посмотреть, как мы все живем. Всегда он куда-то спешил, точно где-то кого-то
оставил и там ждут его, точно где-то что-то недоделал. А между тем как будто
и не очень суетился. Взгляд у него тоже был какой-то странный: пристальный,
с оттенком смелости и некоторой насмешки, но глядел он как-то вдаль, через
предмет; как будто из-за предмета, бывшего перед его носом, он старался
рассмотреть какой-то другой, подальше. Это придавало ему рассеянный вид. Я
нарочно смотрел иногда: куда пойдет от меня Петров? Где это его так ждут? Но
от меня он торопливо отправлялся куда-нибудь в казарму или в кухню, садился
там подле кого-нибудь из разговаривающих, слушал внимательно, иногда и сам
вступал в разговор даже очень горячо, а потом вдруг как-то оборвет и
замолчит. Но говорил ли он, сидел ли молча, а все-таки видно было, что он
так только, мимоходом, что где-то там есть дело и там его ждут. Страннее
всего то, что дела у него не было никогда, никакого; жил он в совершенной
праздности (кроме казенных работ, разумеется). Мастерства никакого не знал,
да и денег у него почти никогда не водилось. Но он и об деньгах не много
горевал. И об чем он говорил со мной? Разговор его бывал так же странен, как
и он сам. Увидит, например, что я хожу где-нибудь один за острогом, и вдруг
круто поворотит в мою сторону. Ходил он всегда скоро, поворачивал всегда
круто. Придет шагом, а кажется, будто он подбежал.