Джордж Гордон Байрон (132)

 Меня ль опасность испугает?
 Я выходил не из такой!"
 Враги, оплот покинув свой,
 Его вассалам предложили,
 Чтоб те оружие сложили...
 Гассана бледное чело,
 Значенье клятв произнесенных
 Внушить им больший страх могло,
 Чем меч врагов ожесточенных.
 Не согласился ни один
 На землю бросить карабин,
 И "Амаун" - призыв к пощаде -
 Сказать никто не смел в отряде.
 Враги все ближе; из-за скал
 Уже последний выезжал.
 Но кто же их начальник бравый?
 В руке своей он держит правой
 Меч иноземный... Сталь клинка
 Блистает всем издалека...
 "То он, клянусь! Узнал я это
 По коже мертвенного цвета
 Его чела... Узнал я взгляд,
 Лелеющий измены яд,
 И бороду смолы чернее,
 О, низкой веры ренегат!
 К тебе не будет смерть добрее
 За арнаутский твой наряд!
 О, смерть тебе, гяур проклятый, -
 Клянусь Леилы в том утратой!"

 Коль в море массу бурных вод
 Река стремительно несет
 И на пути прилив встречает, -
 С валами гордыми вступает
 Она в борьбу. И все кругом
 Тогда ревет, кипит ключом,
 И ветер пеной брызжет, воя...
 А волны шумного прибоя,
 Смирив потока гнев слепой,
 Блистают пены белизной
 И ревом землю сотрясают...
 Как та река прилив встречает
 И на волну идет волна,
 И бездна вод возмущена -
 Так злобой лютой ослепленных,
 Обидой тяжкой опьяненных
 Порою рок столкнет людей.
 Свист пуль, и треск, и звон мечей
 Гудит в ушах. Стенанья, крики
 Разносит эхо гор. Как дики
 Они в долине мирной той;
 К беседе пастухов простой
 Она скорей бы подходила.
 Какой огонь, какая сила
 У малочисленных бойцов!
 Здесь каждый победить готов
 Иль умереть. С такою властью
 Любовь нас не толкает к счастью,
 В объятья милой, к красоте.
 Сильней, теплей объятья те,
 Когда враги сплетутся дружно:
 Им расставаться уж не нужно.
 Друзей разлука часто ждет,
 Любовь с насмешкой цепи рвет;
 Врагов, сплетенных воедино,
 Не разлучит и час кончины.
 . . . . . . . . . . . . . .
 Уж сломан верный ятаган,
 Залитый кровью вражьих ран.
 Удар ужасный отсекает
 Гассану руку; но сжимает
 Еще упрямая рука
 Осколок хрупкого клинка.
 И, рассеченная глубоко,
 Чалма отброшена далеко,
 В клочки изорван весь наряд,
 И пятна алые пестрят
 На нем. Пред утренней зарею
 Такой же мрачной краснотою
 Края темнеют облаков -
 Предвестник грозных бурунов.
 И не одна зияет рана
 На теле мертвого Гассана,
 Когда лежит перед врагом
 Он к небу синему лицом.
 Но глаз открытых выраженье
 Сулит лишь ненависть и мщенье,
 Как будто смерть своим крылом
 Не погасила гнева в нем.
 Над ним склонился враг жестокий.
 Был бледен лоб его высокий:
 Гассана мертвое чело
 Едва ль бледнее быть могло.
 . . . . . . . . . . . . . . .
 "На дне морском моя Леила,
 Тебе ж кровавая могила
 Досталась... В грудь твою клинок
 Леилы дух вонзить помог.
 И были все мольбы напрасны,
 Аллах тебя не услыхал,
 Пророк твоим мольбам не внял,
 Они гяуру не опасны...
 Ужель на помощь неба ты
 Питал надменные мечты,
 Коль у небес ее моленья
 Не вызывали снисхожденья?
 Бандитов шайку я набрал,
 Я долго часа мести ждал,
 Теперь, узнавши миг счастливый,
 Пойду дорогой сиротливой".
 . . . . . . . . . . . . . . . .
 В окно доносится с лугов
 Негромкий звон колокольцов
 От стад верблюжьих. Мать Гассана
 Сквозь дымку легкую тумана
 Печально смотрит из окна,
 И зелень пастбищ ей видна,
 И звезд несмелое сиянье.
 "Уж вечер. Близок час свиданья".
 Но неспокойно сердце в ней
 В уютном доме средь ветвей.
 Она на башню быстро всходит,
 Она от окон не отходит,
 "Ах, почему не едет он?
 Иль ехать днем им было жарко?
 Жених счастливый что ж подарка
 Не шлет? Иль страсть прошла как сон?
 О, нет! Вот всадник выезжает,
 Вот он вершины достигает,
 Вот он в долине. У седла
 Подарок сына. Как могла
 Я упрекать гонца в медленье?
 Теперь ему за утомленье,
 За службу щедро я воздам".
 Он подъезжает к воротам,
 Он соскочил с коня. Усталость
 Его с ног валит. Скорбь и жалость
 В его чертах. Нет, просто он
 Дорогой дальней утомлен.
 На платье пятна крови алой:
 То ранен, верно, конь усталый.
 Подарок, скрытый под полой,
 Он достает... Создатель мой!
 Тот дар - остатки лишь тюрбана
 Да весь в крови кафтан Гассана.
 "О госпожа! Сын бедный твой
 Повенчан с страшною женой.
 Меня спасло не состраданье,
 Но кровожадное желанье
 Отправить дар через гонца.
 Мир праху храброго бойца!
 Да грянет гром над головою
 Гяура! Он всему виною".
 . . . . . . . . . . . . . .
 Чалма из камня. За кустом
 Колонна, скрытая плющом,
 Где в честь умершего османа
 Стихи начертаны Корана, -
 Не видно больше ничего
 На месте гибели его.
 В сырой земле лежит глубоко
 Вернейший из сынов Пророка,
 Каких досель из года в год
 К себе святая Мекка ждет.
 Он, твердо помня запрещенье,
 К вину всегда питал презренье,
 Лишь "Алла-Гу", призыв святой,
 Он слышал - чистою душой
 Тотчас стремился он к Пророку,
 Оборотясь лицом к востоку.
 От рук гяура здесь он пал.
 В родной долине умирая,
 Врагу он мщеньем не воздал...
 Но там, на небе, девы рая
 Его нетерпеливо ждут,
 И стройных гурий взоры льют
 Лучи небесного сиянья.
 Свое горячее лобзанье
 Они несут ему скорей.
 Такой кончины нет честней.
 В борьбе с неверным смерть - отрада,
 Ее ждет лучшая награда.
 . . . . . . . . . . . . .
 Изменник с черною душой!
 Тебя Монкир своей косой
 Изрежет. Коль освободиться
 Успеешь ты от этих мук,
 То вечно должен ты вокруг
 Престола Эблиса кружиться,
 И будет грудь гореть огнем...
 Нет, о страдании твоем
 Пересказать не хватит силы.
 Но перед этим из могилы
 Ты снова должен выйти в мир
 И, как чудовищный вампир,
 Под кровлю приходить родную -
 И будешь пить ты кровь живую
 Своих же собственных детей.
 Во мгле томительных ночей,
 Судьбу и небо проклиная,
 Под кровом мрачной тишины
 Вопьешься в грудь детей, жены,
 Мгновенья жизни сокращая.
 Но перед тем, как умирать,
 В тебе отца они признать
 Успеют. Горькие проклятья
 Твои смертельные объятья
 В сердцах их скорбных породят,
 Пока совсем не облетят
 Цветы твоей семьи несчастной.
 Когда же юной и прекрасной
 Любимой дочери придет
 Погибнуть за тебя черед -
 Она одна тебя обнимет,
 И назовет отцом, и снимет
 Она кору с души твоей,
 И загорится пламень в ней.
 Но все же нет конца мученью:
 Увидишь ты, как тень за тенью
 Румянец нежный на щеках
 У юной жертвы исчезает
 И гаснет блеск у ней в глазах,
 И взгляд печальный застывает...
 И ты отделишь от волос
 Одну из золотистых кос,
 И унесешь в воспоминанье
 Невыразимого страданья:
 Ведь в знак любви всегда с собой
 Носил ты локон золотой.
 Когда с кровавыми устами,
 Скрежеща острыми зубами,
 В могилу с воем ты придешь,
 Ты духов ада оттолкнешь
 Своею страшною печатью
 Неотвратимого проклятья.
 . . . . . . . . . . . . . .
 "Кто этот сумрачный монах?
 Давно уж на моих глазах,
 Близ вод моей страны родимой,
 Как быстрым вихрем уносимый,
 На легком мчался он коне,
 И в память врезалося мне
 Безбрежной скорби выраженье
 В его чертах. Тоска, мученье
 Не стерлись с бледного чела.
 Иль смерть доселе в нем жила?"

 "Седьмой уж год начнется летом,
 Как, распростясь с греховным светом,
 Живет он с нами. Совершен
 Какой-то грех им был, и он
 Искать пришел успокоенья,
 Но, чужд духовного смиренья,
 В исповедальню не идет,
 По вечерам не вознесет
 Мольбы, колена преклоняя...
 Церковных служб не замечая,
 В убогой келье он сидит
 И, с думой на челе, молчит.
 Какой он веры, где родился,
 Не знает здесь никто. Явился
 Он из-за моря к нам, из стран,
 Где царствует в сердцах Коран.
 На турка не похож чертами.
 Скорей одной он веры с нами,
 Причислить мог скорей всего
 Я к ренегатам бы его,
 Что вновь, раскаявшись в измене,
 Хотят с мольбой склонить колени,
 Когда б он храм наш посещал
 И Тайн Святых не избегал.
 Когда в казну святого братства
 Неисчислимые богатства
 Вложил таинственный чернец,
 То настоятель наконец
 Пришел от гостя в умиленье.
 Будь я приором - ни мгновенья
 Его терпеть не стали 6 мы
 Иль не пускали б из тюрьмы.
 Во сне бормочет он порою
 Обрывки фраз, обрывки слов -
 О деве, скрытой под волною,
 О звоне сабельных клинков,
 О жалком бегстве побежденных,
 И об обидах отомщенных,
 И об османе, павшем в прах...
 И часто на крутых скалах
 Его видали мы над морен,
 Когда он там, с тоской и горем,
 Все спорит с призраком одним:
 Рука кровавая пред ним
 В волнах могилу открывает
 И вниз безмолвно призывает".
 . . . . . . . . . . . . . . .
 Надвинув темный капюшон,
 На мир угрюмо смотрит он,
 О, как глаза его сверкают,
 Как откровенно выражают
 Они волненья дней былых!
 Непостоянный пламень их,
 Смущенье странное вселяя,
 Проклятья всюду вызывая,
 Всем встречным ясно говорит,
 Что в мрачном чернеце царит
 Доселе дух неукротимый.
 Как птичка, встретив недвижимый
 И полный чар змеиный взор,
 Напрасно рвется на простор,
 Бессильно трепеща крылами, -
 Так, встретившись с его глазами,
 Замрет на месте всякий вдруг,
 Невольный чувствуя испуг;
 Его завидя в отдаленье,
 Монах торопится в смущенье
 С дороги своротить скорей.
 Его улыбка, взгляд очей
 Грехом как будто заражают
 И страх таинственный вселяют,
 В его чертах веселья нет;
 Коль в них мелькнет улыбки след,
 То это смех лишь над страданьем.
 И губ презрительным дрожаньем
 Усмешку злую проводив,
 Он вновь замкнется, молчалив,
 Как будто острой скорби жало
 Навек улыбку запрещало...
 Не светлой радостью она
 Бывала в нем порождена.
 Когда ж в чертах его разлито
 Воспоминанье чувств иных,
 Еще больней смотреть на них.
 Не все годами в нем убито,
 Его надменные черты
 С пороком вместе отражают
 Следы духовной красоты;
 В грехе не все в нем погрязает.
 Толпа не видит ничего,
 Понятен ей лишь грех его,
 Но в нем открыл бы взор глубокий
 И сердца жар, и дух высокий.
 Как жаль даров бесценных тех!
 Их иссушили скорбь и грех!
 Не многим небо уделяет
 Дары такие, но вселяет
 Носитель их лишь страх кругом;
 Так, на пути заметив дом
 Без крыши, полный разрушенья,
 Проходит путник без волненья.
 Когда ж, разрушенный войной
 Иль дикой бурею ночной,
 Пред ним, бойницами чернея,
 Предстанет замок, - он, не смея
 Взгляд пораженный оторвать,
 Забудет путь свой продолжать.
 Колонны вид уединенный
 И свод, плющом переплетенный,
 Все говорит, что погребен
 Здесь гордый блеск былых времен.
 "Безмолвно вдоль колонн высоких,
 Закрывшись складками широких
 Своих одежд, вот он скользит.