Устав преподобного Пахомия великого Жития св. великих Авв Тавеннисиотских (4)

3. Житие пр. Феодора Освященного Пр. Феодор происходил от богатых и знатных родителей Латопольской области в верхней Фиваиде. Но мирские преимущества родителей не ослепляли его; с детства питал он расположения неземные. Куда зрит устремление его сердца, особенно обнаружилось в одно время, в праздник Богоявления, который в доме его был провождаем с особою торжественностью. Видя богатые приготовления в этот день, он сказал в себе со слезами: „О, Феодоре! к чему послужит тебе, если бы даже ты стал обладателем всего мира и имел в руках все способы наслаждаться всеми утехами его, а по смерти имел несчастье лишиться наслаждения неветшающими благами небесными? Нельзя тому и другому быть вместе: а если здесь утехи, то там мучения; или там блаженство, если здесь скорби и лишения." Сказав это, он удалился в одну более отдаленную комнату дома, и там, простершись на земле, изливал душу свою в молитве пред Богом. Изъявляя то, что у него было на душе, он молился: „Я ничего не желаю, Господи мой, из всего, что есть в мире сем. Тебя Единого желаю, и того, чтоб всегда был в благоволении Твоем.— Молю убо Тя, Владыко, настави мя на путь Твой, чтоб мне всегда творить волю Твою, и пребывать в любви Твоей." Мать нашла его тут и звала на общее веселье, но он упросил ее оставить его одного в покое; и пробыл в этом молитвенном и богомысленном расположении весь остаток дня того. Тогда было ему лет одиннадцать или двенадцать. Несмотря, однакож, на такую молодость, он начал вести строгую жизнь, не ел мяса, и постную пищу принимал только однажды в день по немногу, а иногда и через день. Но это не мешало ему ходить в школу и учиться, как обычно, человеческим мудростям. Так продолжа-лось два года, Потом, не имея более сил удерживать стремления своего духа, он с благословения родителей, или тайно, удалился в один из Латопольских монастырей, которого иноки славились высокою жизнью, и под их руководством стал делать первые опыты в иноческом подвижничестве. У этих иноков был такой порядок, что день проводили они каждый в особом уединении, а к вечеру собирались все в одно место, совершали молитвы, и вели взаимную беседу о душеспасительных предметах. В один из таких вечеров, зашла речь о пр. Пахомие и о заведенных им иноческих порядках, о которых относились с большою похвалою. От этого Феодор загорел желанием видеть пр. Пахомия и жить под его руководством, и он начал молить Господа об исполнении сего желания. Случилось по Божию устроению, что в это же время зашел в обитель старец Пекусий, ученик пр. Пахомия, посланный им в Латополь по делам. Феодор упросил взять его с собою; и таким образом скоро увидел исполнение своего желания: за что теплые воссылал благодарения всемилостивому Господу. Пр. Пахомий имел извещение свыше о приходе Феодора, и принял его с отеческою любовью. Феодор с своей стороны, видя себя окруженным такими ревнителями о духовном преспеянии, горел духом восподражать им, и если не сравняться с ними, но крайней мере, не слишком резко отличаться от них своим несовершенством. Три особенно добродетели ревновал он возделать в себе в начале: чистоту сердца, молчание уст и скорое и искреннее послушание. Верно исполнял он все установленные порядки и усердно проходил все делания, какие там полагались в условие к преспеянию в духовной жизни, особенно был неутомим в бдениях и молитвах. Оттого скоро сделал он большие успехи в духовной жизни, и не смотря на юность, бывал в состоянии давать спасительные советы старшим, и утешать братий, в скорби находившихся по какому либо случаю. — Видя это, пр. Пaxoмий радовался духом и паче возлюбил Феодора, предугадывая, что со временем он будет преемником ему в управлении братством. Мать, потерявшая Феодора из виду, услышав, что он подвизается в Тавеннисиотском монастыре, пришла повидать его, и если можно взять его поближе к себе,—для успеха в чем запаслась письмами к пр. Пахомию от местного епископа. Она остановилась в гостинице женского монастыря, бывшего на другой стороне Нила и послала оттуда письма к пр. Пахомию от епископа, прося его и с своей стороны доставить ей возможность повидать сына своего. Пр. Пахомий позвал Феодора и сказал ему: мать твоя здесь и желает видеть тебя. Пойди к ней и удовлетвори ее желание, особенно потому, что и епископ о том же пишет, которого слово надо уважить. Пр. Феодор, уже умерший всем естественным чувствам, отвечал пр. Авве со смирением: „Прошу тебя, отче мой, удостоверь меня наперед, что я не дам ответа в день судный за то, что после таких начатков иночествования, кои суть плод благодати Божией, я пойду к матери, которую оставил зараз вместе со всеми другими пристрастиями мирскими, и соблазню тем братий. Если в Ветхом Завете сыны Левиины не раздумывали принести в жертву повелению Бога живого любовь к родителям и родным (Втор. 33, 9. 10; Исх. 32, 27—28); не тем ли паче в новой благодати, Господу всецело себя посвятившие, не должны ставить любви к родителям выше любви ко Господу? Ибо Он сказал: иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин (Мф. 10,37). Я так себя имею, что в мире для меня ничего уже нет, после того, как я совершенным отречением отрекся от него." Пр. Пахомий с удовольствием слушал это свидетельство совершенного самоотвержения в любимом ученике, и сказал ему: „благословляю твои решения и намерения; не иначе, как так надлежит быть расположену настоящему иноку. Пребудь в этих чувствах и расположениях. Я не сомневаюсь, что и епископ, узнав о твоем твердом решении, не только не оскорбится тем, но еще порадуется, видя в этом добрый успех в духовной жизни. Никто не станет ставить тебе в вину того, что ты оставил естественную любовь к родителям, чтоб любить их в Господе Иисусе Христе, как членов единого таинственного тела Христова: ибо плоть и кровь царствия Христова не наследят." Мать, узнав о таком решении сына, что он не только домой возвратиться, но и видеть ее не хочет, решилась и сама не возвращаться домой, а жить иночески в девическом монастыре, говоря в себе: если угодно будет Господу, увижу как нибудь сына моего между святыми Отцами, и душу мою приобрящу его ради. Так мужественное изволение юного инока работать исключительно Единому Богу, не только ему свою дущу, но и душу матери его спасло, приведши ее в тесное и прискорбное иноческое Бога ради житие. Это, впрочем, не единственный пример отрешения пр. Феодора от естественных чувств. Скоро представился и другой к тому случай. Пришел брать его Пафнутий, желая посвятить себя иноческой жизни. Пр. Феодор держал себя к нему с такою безучастностью, как бы он был ему совсем чужой, что очень опечаливало Пафнутия. Пр. Пахомий, боясь, как бы это не ввергло Пафнутия в крайнее малодушие, сказал Феодору, чтоб он поснисходительнее относился к своему брату, говоря, что снисходить к немощам новичков, которые еще не совсем отрешились от человеческих чувств, не только есть дело похвальное, но и обязательное для тех, которые больше их преуспели в сем деле. Пр. Феодор, с тех пор, начал действовать, как велел ему великий Авва. У пр. Феодора был еще другой брат, старший, по имели Макарий. И тот, по примеру его оставил мир и вступил в число Тавеннисиотских иноков. Пр. Феодор преуспевал все более и более в духовных совершенствах, а паче в отречении от своей воли и в послушании своему великому наставнику, которому старался подражать во всех вещах. Если случалось, что св. Авва укорял его за что, он никогда не извинял себя, и принимал обличение с смиренным молчанием, даже и тогда, как бывал совсем невиноват. Когда пр. Пахомий давал ему такие приказания, которых исполнение казалось неуместным, он никогда не позволял себе возражать или представлять какие объяснения по сему случаю, а тотчас приступал к исполнению повеленного, говоря сам в себе: Бог внушил старцу дать мне такое приказание, наперекор моему смышлению и моей воле, чтоб поскорее умертвить в конец мою самость, которая делает меня столько недостойным пред Богом. К этому прилагал он и молитву к Богу даровать ему охотное и неразмышляющее повиновение, чтоб и мысли никогда у него не возникало, о неуместности какого либо распоряжения старцева. Такое смиренное с самозабвением послушание тем более в нем имело цены, что он и родом был из знатных и по дарованиям, и образованием превосходил там всех. И если в последствии, он стал во главе всего братства, то на такую высоту возвели его не познания и не другие какие преимущества, а именно то, что он при всех их умел беспрекословно повиноваться. Пр. Пахомий питал большие о нем надежды, и не боялся делать ему разные довольно трудные поручения, то утешать скорбящих, то укреплять ослабевающих, то возвращать к долгу непокорных. И все такие поручения он успевал исполнять к удовольствию Аввы с отменным благоразумием. Замечателен следующий случай: один брат нерадивый и непокорный, не терпя более обличений, какие делал ему пр. Авва, и исправиться желания не имея, решил бежать из монастыря. Блаж. Феодор, узнав об этом, притворился, будто и сам имеет неудовольствие на старца, и желает бежать из монастыря, и сказал тому брату: ведаешь ли, брат, жестоки паче меры слова этого старца, и не знаю, возмогу ли я более терпеть здесь. Брат тот обрадовался, думая, что нашел единомышленного себе товарища. Тогда пр. Феодор сказал ему: побудем еще немного здесь, брат, и если старец переменится к нам и станет добр, останемся здесь, а если по-прежнему будет зол и яростен, бежим отсюда вместе. Брат согласился на это и остался в обители ждать, пока выдут оба вместе. Между тем пр. Феодор рассказал все пр. Авве. Одобрив эту меру, пр. Пахомий, спустя немного, позвал их обоих, и преклонив голову пред ними, сказал: простите мне, братие, согрешил я пред вами; но и вы должны, как искренние сыны, терпеть и носить немощи Отца вашего. Видя такое смирение старца, брат умилился, сознал свою виновность и положил быть вперед во всем исправным, отбросив всякое помышление о побеге из обители. Пр. Пахомий, находя пр. Феодора достаточно утвержденным в жизни по Богу и мудрым в ведении внешних дел, поручаемых, ему, наконец положил вверить ему и настоятельство над братьями. Он поставил его Аввою монастыря Тавеннисиотского, сам же давно уже жил в Пабо, который сделался местом пребывания главных Авв. Пр. Феодору было тогда около тридцати лет. Не смотря, однакож на такую молодость, кроме управления особым монастырем пр. Пахомий часто поручал ему посещение и всех других обителей с правом делать в них распоряжения, какие найдет нужными, и распоряжения сии исполнять так, как бы сам пр. Пахомий лично их делал. Об этом обители предварительно были извещены самим пр. Пахомием. Пр. Феодор, впрочем, при всем том, что был и Аввою особого монастыря и бывал ревизором всех других обителей, нисколько тем не надымался, а, напротив усугублял свое смирение, смотря на свои должности, как на бремя обязательного послушания Авве и послужения братиям, в видах споспешествования их духовному преспеянию. И в своем монастыре он так себя держал, как бы не имел никакой власти, а был всем слуга: так мертв он был для себя. Духом пребывал он в Боге, в молитвенном, любовью возгреваемом, общении с Ним: потому и братьям служа, служил, как Богу, неутомимо забо-тясь об их духовных потребностях и о телесных нуждах. В первом отношении Бог наделял его даром слова, которое производило дивные действия на души слушавших, а во втором—терпением и благоразумием, с которыми он легко препобеждал все встречавшиеся затруднения. К Авве своему великому пр. Феодор всегда питал искреннее благоговение, и слово, исходившее из его уст принимал, как слово Божие. Может быть оно не так было искусно но внешней форме, но всегда было осолено духовным помазанием, которого вкус не был безвестен пр. Феодору. Это и влекло его всегда слушать пр. Пахомия. Для этого он каждый день ходил в Пабо вечером, когда обыкновенно пр. Пахомий вел беседы к своим братиям, и возвратись оттуда, передавал братиям обители своей слышанное в беседе пред отхождением ко сну. Великий дар, действовавший в пр. Феодоре,—воодушевлять малодушных и утешать скорбящих, был причиною того, что посещения им обителей были принимаемы с особенной радостью, доверием к нему и искренним к нему обращением. И в беседах своих он раскрывал более утешительные стороны обетований трудящимся в богоугождении, чем грозные суды, готовые разленившимся. В одной обители, во время посещения его, привели к нему брата, обвиняя его в воровстве. Брат этот был не виноват; на того же, кто был виновен в самом деле, никому и в голову не приходило подумать, чтоб он это сделал, потому что он всегда доброе о себе внушал мнение добрым своим поведением. Но когда никто не обвинял его, совесть не дала ему покоя. Ее укора не мог, он более сносить, ибо подходило время, что из-за него должен пострадать невинный, что удваивало вину его и без того немалую. В этой крайности, он с доверием обратился к пр. Феодору, и с искренним раскаянием открыл ему вину свою. Пр. Феодор, видя его смиренное раскаяние - залог верного исправленья себя, простил ему грех; брата же невинно осужденного призвал к себе и с отеческою любовью и состраданьем сказал ему: „Я знаю, что ты невиновен в том, что на тебя взводят, но перенеси это благодушно. Если в этом ты невиноват, в другом чем виноват пред Богом. Сочти, что это пришлось тебе потерпеть за ту вину, которой люди не видели, а видел Бог; и Бог, видя твое смирение, простит тебе все грехи твои, и особенным осенит тебя благословением." Так он и того, не обличив, исправил, и этого утешил, не раскрывая в чем дело. С такою рассудительностью и снисхождением действовал он на братий. Но это не означало слабости его характера; где требовало благо доброго иночествования, там он был строг, и не смотрел ни на какие человеческие уважения; братия все это знали. Не смотря, впрочем, на то, что поручал ему руководить других, пр. Пахомий не переставал бодрствовать над ним самим, и более и более утверждать его в началах истинно духовной жизни, не пропуская ни одного случая, какой подавал повод к тому. Однажды, пр. Феодор страдал очень головною болью и просил пр. Пахомия помолиться Богу, чтоб Он избавил его от сей болезни. Пр. старец сказал ему: терпи; если бы не было полезно тебе это страдание, Бог и без моей молитвы не попустил бы быть ему в тебе, ибо Он Сам блюдет усердно волю Его творящих. Поминай страсти Господни и терпение Иовле, и забудешь и болезни свои. Пр. Феодор часто сподоблялся особенных видений и откровений и всегда сказывал о том пр. Авве своему. Пр. Пахомий никогда не забывал ограждать сии небесные к нему благоволения таким словом, которое преграждало бы путь к сердцу его всякому тщеславному помышлению. Иногда говорил он ему: область вещей Божеских необъятна; малость некую дает Бог знать из них, и то в той лишь мере какой способен кто восприять ведение о них. Как мы бедны и немощны!—В другой раз внушал: получивший десять талантов, десять и прибыли принес. Возми это себе во внимание и не допусти себя, быть некогда осуждену вместе с сокрывшим талант свой в земле. Пр. Феодор внимал этому со слезами, и не тщеславием каким, а глубоким сокрушением и смирением исполнялся в сердце своем и в этих случаях, ясно указывавших на высокое его совершенство духовное. Вот случай, показывавший, как бдительно пр. Пахомий смотрел за всем, что происходило в душе пр. Феодора, и с какою отеческою нежностью и вместе с строгостью, спешил он исправить всякую вкрадавшуюся в сердце его неправость. Пр. Пахомий слег от болезни; это было за два еще года до его смерти. Первейшие ученики его собрались вокруг его и для возможного облегчения болезни, и из опасения лишиться своего отца, не услышав последних слов его. В это время, находясь в особой келии, не на глазах пр. Пахомия, они начали рассуждать, кто бы мог достойнее занять место великого Аввы, если бы Богу угодно было взять его. Как все они были убеждены, что никто настолько не близок в духе к пр. старцу, как Феодор; то и налегли на него, требуя от него обещания, что в случае смерти Аввы, он не откажется взять на себя попечение о всем братстве. Пр. Феодор отказывался решительно, несмотря ни на какие настояния; но когда это повторилось несколько раз и все с большею, и с большею силою, тогда он уступил им и изъявил согласие на их желание. Исторгшие такое согласие, никак не думали, чтобы пр. Феодор сделал что худое, дав его; но пр. Пахомий, узнав о том, не одобрил его, не потому, чтоб считал его недостойным, но потому, что провидел, что при этом в сердце Феодора проскользнули помыслы суетного тщеславия, которых оно дотоле было чуждо. Чтоб заглушить и с корнем исторгнуть это злое прозябание, пр. Пахомий велел позвать к себе настоятелей—Сура, Псентаисия, Пафнутия. Корнелия, а вместе С НИМИ И Феодора. Когда они собрались, он предложил им объявить ему откровенно, не видит ли кто в себе чего худого в настоящее время. Чтоб подать им пример, он сам первый сказал, что в себе видит. Подражая ему, говорили и другие, кто одно, кто другое. Дошла череда и до пр. Феодора. Старец спросил его, не чувствует ли он в себе чего укорного. Пр. Феодор со смирением исповедал, что было У пего на душе, говоря: „Будет семь лет с того времени, как ты поручил мне обитель и приказываешь посещать другие монастыри и делать в них нужные распоряжения. Во все это время, ни однажды не приходила мне мысль, что буду твоим преемником в главенстве над всем братством; а ныне я нахожусь в этом искусительном помысле, и чувствую, что я не столь сильно борюся с ним, как бы следовало." Пр. Пахомий сказал ему: „хорошо, что ты так сознаешься в оплошности своей; но я вижу, что ты еще очень доступен влиянию страстных помыслов и нахожу необходимым побыть тебе в числе братства, простым иноком, чтоб иметь более времени заняться собою и испросить у Господа прощение в допущенной погрешности. " С этим словом он отставил его от настоятельства. Пр. Феодор вышел из собрания, проникнутый глубокою скорбию сердечною не о том, что лишен власти, но о том, что позволил себе увлечься честолюбивым помыслом и тем опечалить отца своего духовного. Удалившись в келию, он предался плачу и воздыханиям, боясь, не отвратил бы Господь лица Своего от него и в конец не предал его в руки падения, на терзание страстям, а чрез них и врагам нашего спасения. Два года пробыл он под этою епитимиею, до самой смерти пр. Пахомия. Во все это время, он с таким сокрушением каялся, и в таком смирении держал себя, что казался одним из новичков. Горько плакал он и обильные проливал слезы до того, что стали бояться, не повредило бы это его зрения. За то пр. Пахомий, восстановляя его в прежнее достоинство, сказал, что Бог даровал ему благодать подвинуться в сие время вперед в духовном совершенстве, в семь разе более, нежели сколько обладал он им до того времени. В предсмертные дни, пр. Феодор неотлучно был при своем Отце; и Авва святый показывал ему знаки искренней отеческой нежности. Он внушал ему с особенным напряжением никогда не забывать немощных братий и всячески пещись о тех, которые расслабевают в нравственной крепости своей и начинают нерадеть о богоугождении. До трех раз он повторял ему это внушение. Видно было, что он предназначал его в главные настоятели над всеми монастырями; непосредственным однакож преемником себе назначил не его, чтоб дать ему время и побуждение окончательно утвердиться в смирении.—Преемником себе, как сказано уже, назначил пр. Пахомий Петрония, за которым следовал Орсисий; и Орсисий уже передал главное начальствование пр. Феодору. Как уже известно, это произошло вследствие того, что Орсисий, не имея довольно сил и мужества подавить недоброе движение в обителях, которому начало дал Монкосский настоятель Аполлоний, обратился к Богу с прошением указать ему преемника, который бы с успехом восстановил расшатавшийся мир в братстве; и Господь указал ему в особом видении на Феодора. Как все сие совершилось, сказано в житии Орсисия. Пр. Феодор принят был всем братством с открытым сердцем, с полным доверием и готовностью слушать его во всем. В первом же слове своем ко братиям он показал, куда будут направлены его усилия, именно к восстановлению общего мира и скреплению всех единым союзом любви. Он представлял им, чего стоило пр. Пахомию учреждение братства, какие подъял он для того труды, какие выдержал борьбы с врагами нашего спасения, и сколь страшная вина падет на тех, которые своим несогласием расстроят это великое дело; представлял также, в каком блаженном состоянии находились все при пр. Пахомие, убеждая их возвратить себе сие блаженство братским взаимным единением и совершенным отрешением от благ земных. „Несколько лет прошло, по смерти Отца нашего, говорил он им,—и где девались то благое состояние и тот сладкий покой, какими мы наслаждались при нем? Тогда у нас не было других желаний, кроме ненасытимой жажды слышать слово Господне, сладчайшее паче меда и сота, и обогащаться познанием вещей божественных. Мы жили в отрешении от всего земного, и наши сердце и сознание пребывали на небе, а не на земле. Как прозябший до костей, берется бежать изо всех сил, и бежит, пока не почувствует прилива сладкой теплоты и совсем не согреется: так все забыв, гнали и мы к почести вышнего звания о Христе Иисусе, Единого Бога ища, и теплотою Его любви согреятися жаждая; и чем больше мы вкушали Его, тем более жаждали вкушать; и Его присутствием наслаждаясь, в Него Единого имели вперенным ум ,и желания не имея развлекаться помышлениями о чем либо другом. Ныне же, посмотрите, сколь плачевно у нас положение дел. Отчего? Оттого, что отдалились мы от Бога, и земное стало ближе к нам, чем Он. Но опомнимся и возвратимся к Нему. Его беспредельная благость не отвергнет нас, и снова изменит сердца наши и возвратит им Свою ублажающую близость." Так говорил преподобный и был столько проникнуть скорбию, что не мог удержать слез: плакали с ним и все слушавшие. Вскоре пошел он посетить монастыри, в сопровождении некоторых уважаемых братий, и всю мудрость слова своего и теплоту любви своей направлял к тому, чтобы всех возвратить к единодушию и братскому союзу. Бог благословил его усилия полным успехом. Сам Аполлоний, отделившийся было с своим монастырем от братства, снова возвратился в него и подчинился общим порядкам, под единым Аввою. Так доброе согласие опять водворилось между всеми, и враг душ, ввергавший в среду их огнь разделения, был посрамлен. Этот образ действования на братий искренним советом и теплотою любви и благожелательства, сердца всех привязал к пр. Феодору; и все с полным доверием обращались к нему со всеми своими духовными нуждами, открывая ему свои самые сокровенные помыслы и расположения. С своей стороны, он их утешал, воодушевлял, укреплял, вооружал против искушений врага и врачевал внутренние их раны, действенно, как опытный духовный врач, которому ведомы все тайны духовной жизни. Особенно был он терпелив и относился с дивною снисходительностью к тем, которые плохо пользовались его советами и оставались в обычном нерадении о спасении. Он не переставал их увещевать, представляя, для возбуждения их, потрясающие истины нашей веры, могущие умягчать самое загрубелое сердце; наипаче же прибегал к молитве, веруя, что Господь, Которому дорого спасение душ, не оставит бесплодной такую молитву. К заботам таким он поощрял себя тем убеждением, что если он оставит этот труд по причине тяготы, которую надо вынесть, приводя других в самих себя и заставляя исправиться, то Бог потребует с пего отчета в погибели их и в погибели тех, которые увлечены будут их примером. Вот почему он не давал очам своим дремания, бодрствуя над душами всех и не щадя при сем никаких усилий. „И за самого себя давая отчет, говорил он, кто устоит на суде?—Какого же оправдания может надеяться тот, кто должен давать отчет еще и за других?"—И усугублял свое ревнование о спасении их. При всем однакож том, что управление его шло очень исправно, он, по глубокому смиренно своему, никак не думал, что исправляет свой долг, как должно, уверяя, что он очень далек от того, чтобы иметь все качества, какие должен иметь настоящий Авва. Такие смиренные о себе держал он мысли, особенно потому, что своими глазами видел высокий пример начальствования в блаженном Отце своем Пахомие. Этот пример не выходил у него из памяти; и когда, давая наставления, он хотел придать особый вес своим советам, всегда приводил добродетели и уроки преподобного Аввы, давая разуметь, что не он учит, а продолжает учить общий всех их великий Отец.