Устав преподобного Пахомия великого Жития св. великих Авв Тавеннисиотских (2)

Шел однажды пр. Пахомий посетить один из своих монастырей и приближаясь к нему заметил, что иноки провожали па кладбище одного умершего брата, с обычными, по уставу церкви, песнопениями. Увидев подходящего старца, брата остановилась, поджидая, чтоб он пришел и сотворил молитву но усопшем. Старец помолился; и кончив молитву, велел прекратить пение, сжечь пред всеми одежды умершего и снесть его без всякой церемонии на гору и там зарыть в землю; сверх того и жертвы не велел о нем приносить,—Усопший брат был из числа нерадивых, которого часто убеждал пр. Пахомий исправиться, но без успеха. Верно во время молитвы, или и прежде, Бог открыл ему об отвержении и осуждении сего несчастного и это было причиною, почему так с ним поступлено. Строгость такая для умершего уже была бесполезна, но она не могла не быть сильно вразумительною для оставшихся живых,—возбуждая их ревность, прогоняя разленение и послабления, и располагая внимать исправительным внушениям старца и скорее исправиться по его указанию». Иным образом, но все в том же духе поступил он с другим» братом, впадшим в духовную гордость. В этих обстоятельствах видно, сколько то, что дух прелести может прокрасться в душу при самых хороших деяниях, когда они предпринимаются по своему смышлению, а не по закону послушания, столько и то, что пр. Пахомий в управлении душами руководим был мудростью — вышечеловеческою. Вот что было! Один брат, крайне строгой жизни болел гордостью и крайним доверием к своему смышлению. Пр. Пахомий, заметив это, позвал его особо, и наедине сказал ему с любовью: „брат мой! Господь наш сказал: снидох с небесе не да творю волю мою, но волю Пославшаго мя. Вникни в это слово и воспользуйся им, в свое назидание. Ибо я вижу, что враг усиленно хлопочет около тебя, в намерении сгубить весь плод трудов твоих тем, что ты слишком много доверяешь своему разуму. Советую тебе, ходи за трапезу вместе с другими, когда дадут знак к столу. И за столом не отвергай, что предложено будет вареного, и хлеб вкуси четыре или пять раз, чтобы избежать тщеславия. Я не хочу, чтобы ты кушал много, опасаясь раздражить твою чувственность, ибо ты довольно мощен телом. Сверх того даю тебе заповедь: не совершать наедине долгих молитв; доволен будь тою молитвою, какую совершаешь вместе с другими, в общем собрании, до тех пор, пока победишь духа тщеславия, который опутывает тебя сетями своими во всем, что ты ни делаешь." Брат сначала послушал этого внушения, но потом, увлекаемый самомнением, возвратился на прежнее, с ропотом на распоряженье пр. Аввы, говоря: „где это написано, не поститься и не молиться?" Пр. Пахомий, тщательно за ним наблюдавший, тотчас заметил, что он не исполняет его распоряжений, и увидел с горестью, что он не далек уже от того, чтоб совсем пасть в руки демона упорства и гордой непокорности. Почему в один день, позвав к себе Феодора, своего любимого ученика, давно уже помогавшего ему в управлении, сказал ему: ты знаешь, сколько скорблю я, что этот брат не пользуется нисколько моими советами. Поди посмотри, что он теперь делает и скажи мне. Тот сходил, и возвратившись сказал: стоит на молитве. Иди опять к нему, сказал старец ,и отведи его от молитвы, увидишь тотчас, что демон уже совсем овладел им. В самом деле, когда Феодор, возвратись к брату тому, хотел отвести его от молитвы, тот, разжигаемый духом гордыни, принял его с бранью, но видя, что Феодор продолжает мешать ему молиться, пришел в азарт, и схватил палку, чтобы прибить мешавшего его святому делу.—Тогда демон совсем овладел им; и этот несчастный, в исступлении, начал говорить, не зная что.—Это дало очень вразумительный урок братиям, как должно убегать от духа тщеславия, и никогда не следовать своей воле и своему смышлению. Но пр. Пахомий, тронутый жалким состоянием брата, возслал к Богу усердные о нем молитвы и Бог избавил его от беснования. За то исцеленный уже не возвращался к прежнему греху и никогда не выходил из пределов смиренного послушания. Как послушание есть самая крепкая основа монастырских порядков и даже самого спасения душ в иночестве, то пр. Пахомий ничего так строго не требовал от своих учеников, как сей добродетели, и не пропускал ни одного случая без наказания, когда кто либо оказывался нарушителем ее. — Однажды, возвращаясь в свой монастырь, но обозрении других, встречен он был братиями за воротами монастыря, во свидетельство своего к нему почтения и любви. Между ними протерся один из детей, воспитывавшихся в монастыре, и сказав в свою очередь слово привета старцу, прибавил: „истинно говорю тебе, отец мой, что с тех пор, как ты ушел, нам нисколько не готовили ни зелени, ни варева." Авва отвечал ему с ласкою: „Хорошо, хорошо! вот я распоряжусь, что впредь всегда уже будут для вас готовить то и другое."—И с этим словом вошел в монастырь. Обошедши все места, чтобы видеть все ли везде в порядке, он зашел, наконец, и в кухню, и застал брата, которому поручено было кухонное дело, за работаньем рогож. Сколько времени, спросил он, как не подается зелень к столу? Брат отвечал: „месяца два будет," извиняясь в отступлении от правил тем, что большая часть братии, по воздержанию своему, ничего не ела, и все приготовляемое таким образом пропадало даром; — „но, говорит, чтобы не быть праздным, я работал, в замен того труда, рогожи, потому что для приготовления всего к столу достаточно было и одного брата, помощника моего." Выслушав его со вниманием, пр. Пахомий спросил: „Сколько ТЫ наделал рогож?"—Пятьсот, отвечал тот. „Неси их сюда," сказал старец, но когда они были принесены, он велел запалить их и они все до одной сгорели дотла. Тогда сказал кухоннику в присутствии других, на которых лежало тоже послушание: „Как ты ни во что вменил правила, определяющие твое послушание, так я ни во что ставлю твою работу. Я осудил ее на сожженье, чтобы вразумить тебя, как не хорошо нарушить правила, данные на спасение душ. Скольких венцев лишил ты братию? Не знаешь разве, что когда, имея возможность удовлетворить нашему желанию, мы отказываем однакож себе в этом по любви к Богу, то за это ожидает нас большая награда; между тем как мы не можем иметь такого упования, когда воздерживаемся от чего по неволе, потому что нет средств удовлетворить нашему желанию? „Не видишь ли, что если б ты поставлял братьям пищу, как повелевает правило, то они совершали бы дело, Богу приятное, когда бы имея перед глазами пищу, не касались ее по воздержанию? А теперь, как ты не ставил ее, то лишение их вынужденно и воздержание бесплодно. Стоило ли сберегать несколько фунтов масла, чтобы лишить братью стольких случаев получить награду: пусть пропадет все, что имеем мы в мире сем, лишь бы не лишить братью средства показать на деле хоть одно такое действие добродетели. Вот почему я всегда был той мысли, что братиям всякий день должно поставлять на трапезу все, что положено правилом, чтоб те, которые хотят лишить себя чего либо, смотря потому как располагает их ревность о самоумерщвлении, делали то произвольно, и через то действительно преуспевали в подвижничестве. „С другой стороны, если какому либо брату понездоровится, не столько однакож, чтоб ему следовало уже непременно переходить на трапезу больных,—и он, пришедши за общую трапезу, не найдет здесь, ни зелени, ни варева, кои обычно ожидаются, то не будет ли это для него искушением, и не подашь ли ты ему повод роптать, усугубляя телесную болезнь этого болезнью душевною?—Еще—не знаешь разве, что более юные братья легко расстраиваются в практике иноческих добродетелей, когда видят, что никакого не делается любовного снисхожденья к их возрасту? " — Этот пример дает нам повод говорить о бескорыстии пр. Пахомия, которое было в нем не малою и не последнею чертою его достохвального характера. Во время голода, когда трудно было доставить пшеницу в Египет, пр. Пахомий дал своему эконому сто златиц и послал его купить ее, где только удастся ему найти ее. Бесполезно перебывавши в разных местах, эконом достиг наконец города Гермута, где встретил чиновника, наблюдавшего за общественным продовольствием, который по слухам глубоко уважал пр. Пахомия и заведенные им обители и который вследствие того отпустил эконому пшеницы не только по гораздо уменьшенной цене, но еще в два раза больше, нежели на сколько хватало денег, т. е. не на сто златиц, а на двести, говоря, что на следующий год уплатите. Эконом возвратился в обитель очень довольный своей поездкой и удачной покупкой, ожидая, что его расхвалить старец. Вышло же совсем другое. Пр. Пахомий, узнав, как все сделано, не позволил и зерна одного внести в монастырь из купленной таким образом пшеницы, и заставил эконома продать ее в окрестности по той цене, по какой она куплена, чиновнику возвратить сто златиц, какие он ему задолжал, а на сто златиц купить снова пшеницы по такой же цене, по какой и всем она продается. Когда эконом исполнил все это, он велел ему спокойно оставаться в числе братства, а на его место определил другого надежного брата. Вот и другой подобный случай! Брат, заведовавший сапожным делом в монастыре, однажды вручил тому, на ком лежало продавать рукоделие, большое количество сандалий и других изделий этого мастерства, для продажи, назначив ему определенную дену за них. Когда этот продавец, прибывши в город, разложил свои товары, те, которые подходили покупать их, находили, что цена изделиям очень низка, говоря, что так продавать можно только краденый товар. Брат— продавец обеяснил, что ему так приказано, не отказался однакож взять цепу, какую ему давали, а она была одною третью выше назначенной. По его возвращении, брат усмарь, считая деньги, какие он ему вручил, нашел, что их целою третью больше, нежели сколько он ожидал, и сказал пр. Пахомию: „по истине, Отче, не следует этого брата употреблять по делам монастырского хозяйства; кажется, у него слишком много мирского духа, потому что он продал паши изделия одною третью больше, нежели сколько я ему назначил;" пр. Пахомий позвал брата—продавца и спросил, почему он так сделал. Тот извинял себя, разъясняя, как происходило дело, по его извинение не было принято. „Ты виноват, сказал ему св. Авва, потому что позволил себе увлечься любостяжанием. Спеши опять в город, и возврати покупателям день-ги, которые взял ты с них больше назначенного; а возвратившись, понесешь епитимию за свой грех, и потом останешься в монастыре при таком занятии, какое тебе назначат; для исполнения же прежде бывших на тебе поручений будет назначен другой." Ревность пр. Пахомия о том, чтоб иноки его всегда преуспевали в иночестве, была неослабна. Для этого он часто посещал монастыри и делал наблюдение не вообще только над всем братством, но входил нередко и в келии братий, чтоб видеть, что они делали и не имелось ли в чем нужды, и если замечал что, требовавшее исправления, не пропускал сказать о том с отеческою любовью. Посещения монастырей не были у него бесполезными об-ходами их для формы. Он в это время делал обыкновенно очень много распоряжений относительно всего, что считал необходимым для преуспеяния братий в подвигах иноче-ствования: изъяснял им Писание, подкреплял ослабевших, направлял искушаемых, всех воодушевлял мужественно противостоять козням дьявола, смущающего помыслами, восставляя памятоватование о присутствии Божием и возгревая молитвою благодать Св. Духа. Он неопустительно совершал такие посещения, пока был в силе; а в последние годы своей жизни, не имея уже к тому сил, посылал вместо себя св. Феодора Освященного для наблюдения и для властных распоряжений, так как бы он сам это делал. Иногда, не имея свободного времени посетить братию, как хотелось, он посылал к настоятелям письма, предлагая в них советы и напоминания, какие считал необходимыми. Когда требовалось утешить, или поправить какого брата, пр. Пахомий всегда был готов идти, куда бы ни пришлось. Так пришли, однажды, братии из Шенебоска и сказали, что у них там есть больной в крайнем изнеможении, который сильно желает принять благословение св. Аввы, прежде чем умрет. Пр. Пахомий тотчас поднялся и пошел навестить того брата; по лишь сделал он несколько шагов, но дороге ведущей в ту обитель, как увидел душу его восходящею на небо в сопровождении Ангелов, певших небесные песни. Это чудное видение заставило его остановиться. Сопровождавшие его братия, ничего не видевшие, побуждали его поспешить, чтобы не умер без него брат. Пр. Пахомий сказал: „уже поздно; я видел душу его восходящею на небо." Эти братья, прибыв в Шоиебоск, и расспросив, когда скончался больной, нашли, что это было именно в тот момент, в какой сказал им пр. Пахомий о восхождении души брата на небо. Вот примеры скромности и высокого смирения пр. Пахо-мия.— Возвратясь однажды, с посещения монастырей, оп по обычной в этом случае молитве, тотчас направился туда, где работали рогожи, и сел работать на ряду с другими. Тогда, как он работал, один мальчик из числа тех, которые воспитывались в обители, с детскою простотою, сказал ему, что он не так работает, и что Феодор учил их иначе это делать. Пр. Пахомий тотчас встал и сказал ему ласково: „покажи же мне, как это надо делать." — Мальчик показал, и старец сел опять на свое место и начал работать, как тот показал ему. Нечего дивиться такой скромности. Дух гордости и чувство самолюбия были в нем мертвы; вместо их царило в его высокой душе искреннее смирение, самое глубокое. В силу этой добродетели, он так невысоко о себе думал, что иногда, по чувству своего недостоинства, не смел сам прямо к Богу обращаться с молитвами, а обращался к Святым и говорил им: „Святые Божии, удостоенные лицезрения Господа моего, умоляю вас, помолитесь Ему обо мне, многогрешном." Он смотрел на себя далеко не так, как на высшего пред другими, но держал то убеждение, что назначен Богом послужить другим. От этого никогда не позволял он себе в чем нибудь особиться от других; не мог также терпеть, чтоб ему оказываемо было большее внимание, нежели последнему из братии. Так, возвратясь однажды с работы, в припадке лихорадочного зноба, он отказался одеться козьей кожей, какую подавал ему Феодор, а удовольствовался простою рогожею, какою обыкновенно прикрыва-лись и все братья. Равным образом отказался он принять НЕСКОЛЬКО зерен гранаты, какие предлагал ему Феодор, для освежения и подкрепления, и со слезами сказал: „что это?—Потому только, что на меня возложено заправлять трудами братии, и заготовлять им потребное, праведно ли, чтоб за мною ухаживали больше, чем за другим кем? Где же страх Божий?—Обошел ли ты, Феодор, все кельи, чтоб удостовериться, нет ли где какого брата, который больше разнемогся, чем я? Бог, все видящий и все испытующий, будет судить нас в этом отношении." Смиренный Авва так, мало думал о своем достоинстве, о своей власти, что с трудом соглашался принять какую либо услугу от другого, и когда это случалось, непременно тут же старался отплатить услужившему какою либо услугою. Он был болен, и, казалось, очень сильно; — ему предложили вкусить что-то приправленное маслом. Как только он это увидел,—тотчас, вспомнив о соли и пепле, какие некогда он вкушал под руководством духовного отца своего Паламона, выпросил принести ему воды, и лил ее па приготовленное кушанье до тех пор, пока в нем не осталось и капли масла.    ПОСЛЕ этого, отдав кувшин с водою Феодору, он просил его подать ему воды па руки. Когда тот это сделал, он пожелал воздать ему равною услугою, и именно умыть ему ноги. Феодор не соглашался на это. Тогда он сказал ему: „позволь мне это сделать, прошу тебя; потому что, если после твоей услуги, я не умою тебе ног, то совесть моя будет упрекать меня, что я позволяю другим служить себе, тогда как это мое дело—служить другим." В силу этого же смирения, пр. Пахомий не смотря на то, что был Аввою всех обителей, когда приходил в какой монастырь, всегда подчинялся настоятелям его больше, чем всякий другой брат, и когда другой кто вел о чем либо духовную беседу, он слушал его с полным вниманием, смотря на себя, как на невежду, который имел нужду в научении больше нежели кто другой. Мы можем смотреть, как на доказательство его смирения, и на его дивное терпение, которое он показывал во всяком случае, и которому не изменял никогда. Пришел к нему один анахорет; ведя с ним беседу, пр Пахомий велел ученику своему Феодору приготовить что-нибудь поесть пришедшему брату. Враг, хотевший искусить святого Авву нетерпеливостью, сделал, чтоб Феодору послышалось совсем другое, нежели, что было сказано. Тоже самое случилось и когда он, видя что Феодор ничего не делает, дал тоже приказание эконому, случайно тут проходившему. Тогда пр. Пахомий, не зная о вражеской козни, видя только, что ни Феодор, ни эконом не делали, что им было при-казано, рассудил сам в себе, что верно Господь попустил это, чтоб он показал опыт своего терпения в настоящем случае; почему встал с радостным лицем и сам приготовил, что нашлось для угощения своего гостя. Проводив потом гостя, он позвал к себе Феодора и эконома и спросил их, что значит, что они его не послушались. Они отвечали, что они ничего другого не слыхали, как приказание оставить его посвободнее побеседовать с анахоретом. Из этого ответа пр. Пахомий увидел вражескую кознь, и со вздохом сказал: „Благословен Господь, подавший мне терпение и давший уразуметь кознь злого духа. Научитесь из этого, дети мои, хранить кротость и терпение в подобных случаях; ибо я знаю, что враги нашего спасения непрестанно расставляют нам сети на искушение наше. Я часто слыхал, что говорили они между собою, об этих устрояемых ими для нас искушениях. Один говорил: я имею дело с таким человеком, который стоит мне большого труда; ибо, как только я захочу его искусить, он тотчас устремляется к Богу умом своим, и вооружась молитвою, заставляет меня удалиться. Другой, напротив, говорил: а я имею дело с таким человеком, который не дает мне никакого труда; я ему подлагаю все, что ни захочу, и что бы я ни внушил ему, он тотчас готов бывает то исполнить: таким образом я с ним в больших ладах. Так-то, дети, бодрствуйте над собой со всем вниманием, чтоб обезопасить себя от козией вражеских; и ограждайте себя непрестанно покланяемым именем Господа нашего Иисуса Христа, ибо при этом враг никогда не проведет и не преодолеет вас." Эти наставления о смирении были излиятем любви его к сей добродетели; и он—как во всяком случае, подавал прекрасный ее пример, так не опускал ни одного повода — располагать к ней своих иноков. Но паче всего имел он попечение преследовать в них все, что отдавалось гордостью и самолюбием. Исправительное внушение, которое сделал он относительно сего некоторым старцам своего монастыря, поддавшимся духу гордости, стоит полного нашего внимания, как одно из лучших наставлений, оставленных нам св. Аввою. Он имел обыкновение каждый вечер, в месте нарочито для того определенном, вести беседу к своим братим о разных предметах, относящихся к достодолжному иночествованию. В один день, когда собрались но обычаю братия слушать его беседу, он велел говорить вместо себя Феодору, который имел тогда не более 20 лет, а казался еще и того моложе. Как ни трудно было юному иноку беседовать о божественных вещах пред таким многолюдным собранием, особенно без всякого приготовления, но он повиновался без поперечения. Но когда начал он говорить, некоторые старцы, оскорбленные тем, что им ставят в учители новичка в делах духовных, оставили собрание и удалились в свои келии. Пр. Пахомий ничего в это время не сказал им, будто не заметил их шага; но когда после беседы и молитвы, ее обычно заключавшей, распустил собрание, то позвал тех старцев и спросил их: Для чего оставили вы общество братий в то время, когда шло духовное собеседование?" Те отвечали: ты нам поставил наставником новичка, как будто он способен давать уроки всем братиям, не исключая и старейших в обители. Глубоко вздохнув при этих словах, св. Авва сказал им: „Или вы не знаете, что все зло, в мире видимое, изошло от гордости? Что за гордость низвергнут с неба Люцифер в бездны адовы? Что за нее Навуходоносор низведен был в состояние скотов? Или не слыхали вы, что мерзок пред Богом всяк высокосердый, и что всяк возносяйся смирится? И вот но той причине, что не поимели вы во внимании, что гордость есть источник всех зол, враг успел отуманить вас и обнажить от всех добродетелей, какими вы украшались. Ибо не думайте, что оставляя собрание вы оказали презрение только к Феодору; нет,—вы показали ее к Слову Божью, и тем изгнали Духа Святого из душ ваших. О, как велика эта беда ваша, и сколь великого достойны вы сожаления! Как не уразумели вы, что не иначе, как по злохитрости врага, могло случиться, что вы оставили Бога и дело Ему угодное? Без изумления я и подумать об этом не могу. Как так, Бог по любви к нам, смирил Себя, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя, а мы, ничтожные твари, надымаемся гордостью! Какое низвращение всякого порядка и смысла!— Тот, Кто Своим величием и могуществом беспредельно выше всякой твари, благоволил смирением восстановить мир, тогда как Он мог превратить его в ничто одним мановением очей Своих, а мы, жалкие ничтожности, смеем возноситься гордостью, не принимая во внимание, что чрез это мы делаем себя еще более презренными! Дал я вам пример оставить собрание, когда Феодор начал говорить? Не слушал ли я его с полным вниманием, как и все братие? И уверяю вас, что я нашел в его беседе очень много для себя полезного. Таким образом, если я велел ему вести беседу, велел не за тем, чтоб он обучался, как вести такие беседы, но для пользы и утешения души моей. Итак, если я, которого вы считаете своим отцом и главою, не считал унижением для себя, слушать его, и слушал, как один из имеющих нужду в научении, почему вы поспесивились также поступить? Говорю вам, как пред лицем Бога, что если вы слезами и строгим покаянием не очистите своего прегрешения, то всеконечно погибнете." Не менее этого, настаивал св. Авва и на том, чтоб иноки его всячески блюли себя от суетности мирской, и внушал не желать ни щеголеватых одежд, ни изысканных яств, ни дорогих зданий, ни даже мирских знаний. „Вся красота человека верующего, говорил он, состоит в ревностном исполнении заповедей Божиих. Иосиф был прекрасен лицем; но не в этом состояло превосходство его, а в том, что он украсил себя целомудрием, мудростью и страхом Божиим. Эти качества доставили ему управление всем Египтом. Напротив те, которые счастье свое полагали в удовольствиях плотских и в суетности мирской, жалким образом погибали, как Аммон и Авессалом." Чтоб вооружить своих братий против различных искушений, он внушал им запастись для этого двумя преимущественно орудиями духовными: во-первых, страхом Божиим, возгревая его в себе непрестанно; во-вторых, навыком всегда открывать смущающие помыслы опытным старцам, могущим научить, как преодолевать такие искушения. Относительно страха Божия, говорил он: „как огонь служит к тому, чтобы очищать металлы, так страх Божий очищает сердца человеческие от порочных страстей, и делает их сосудами избранными, благоприятными Господеви, уготованными на всякое дело благое." Говорил он также: „часто случается, что враг искушает хульными помыслами тех, которых находит он лишенными опытности в различении вещей, или разсуждения, хотя с другой стороны они не совсем бывают чужды любви Божией. И если такие, во дни искушения, не прибегнуть к человеку опытному, чтоб он научил их, как побе-ждать этого злого духа, то он доведет их до больших крайностей. Вот почему, прежде чем искушение возьмет силу, надо спешить открывать его старцам, могущим назидать." Подобно сему научал он братий бороться и с другими страстями - честолюбием, леностью, завистью, любоиманием, и всякою нечистотою, вселяемою врагами в души иноков. Для этого не только употреблял он беседы, какие держал каждодневно к братии, но пользовался и всяким случаем. Так, проходя однажды с Феодором мимо кладбища, где было много плачущих, он сказал ему: „слезы эти не воскресят мертвых, но если мы будем проливать слезы покаянного сокрушения о себе и других, то можем воскресить духовно души свои и души братий наших." Вот что говорил он о тех, которые будучи во всем исправны, допускают иногда послабление себе в чем либо одном, показывая, как это опасно. ..Положим, говорил он, что какой либо дом имеет сто комнат, и хозяин его одну из них продает какому либо чужому человеку; — может ли он быть уверен, что этот чужой, будучи однажды введен в дом, мало по малу не втеснится и во все другие комнаты, а потом не доберется до покоев и самого хозяина, в какой отдаленной части дома ни находились бы они? Конечно, нет. Тоже самое бывает и с человеком, преуспевающим в добродетели. Пусть он стяжал много добродетелей; но, если, но разленению и козням врага, который всегда готов воспользоваться нашею небрежностью, он потеряет одну из них; то это будет тоже, что ввесть в себя врага, открыть ему свободный вход в дом свой. Если такой не опомнится, не отрезвится, и не возвратит потерянного; то враг скоро успеет отнять у него и другую какую либо добродетель, там третью, а далее, одну за другою, и все; так что наконец завладеет и им самим всем. Вот почему, коль скоро заметит кто в себе небрежность в отношении к одной какой либо добродетели, пусть поспешит придти в себя, оживить свою ревность, и употребить все усилья, чтоб восстановить себя в прежний строй. Этим способом он не только предотвратить новые потери, и возвратит потерянное, но еще значительно подвинется вперед на пути к христианскому совершенству." Высокая жизнь и мудрость духовная сделала пр. Пахомия общим всех иноков отцом, и они с верою обращались к нему за советом во всех своих духовых нуждах, из его ли они монастырей были или из чужих. И сами настоятели разных обителей в затруднительных случаях прибегали к нему, как к человеку, свыше удостоенному Божественного озарения. При такой мудрости и бдительности св. Аввы, в его собственных монастырях процветали всякого рода христианские и иноческие добродетели, и можно было думать, что этот чин иночества, какой заведен был пр. Пахомием был чудо Божие, которое Он воздвиг для спасения душ, и представлял образец, по которому следовало устроить братства ревнителей о преуспеянии в христианском совершенстве. Не иначе смотрел на дело свое и сам пр. Пахомий, только не с чувством самодовольства и возношения, а в чувствах благодарения к милосердому Господу, благоволившему устроить все сие, хоть, и он послужил при сем, благопокорным орудием. Среди иноков, державшихся Тавеннисиотского устава, было несчетное множество горевших духом ревнителей, которых вся забота состояла в том, чтоб совершенно отрешась от мира, нести Богоугодно благое иго Христово, и тем благонадежнее соделать свое спасение. Мир для них не существовал; и они не жили уже на земле, но некоторым образом наслаждались небесными радостями. Ибо как они искренно взыскали Единого Бога и Ему Единому служили со всем усердием, так и Бог преисполнял их сладостью небесных утешений, и приосенял глубоким внутренним миром, который драгоценнее всего, что может дать и обещать мир при самом широком обилии своих утех. Они все были тесно соединены между собою союзом любви, чистой и святой; взаимно себя воодушевляли на подвиги для преспеяния в жизни духовной; с некоторою ненасытностью питали себя духовно Словом Божиим; у них не было другой беседы, как о том, как восторжествовать над врагом, преодолеть страсти и достигнуть совершенной чистоты; и хотя множайшие из них были не более, как селяне, люди неученые и необразованные, но тщательным изучением Писанья, опытами жизни и озарениями свыше доходили до таких степеней мудрости духовной, что достойно составляли предмет удивления для всех знавших их. Нечего дивиться после сего, что многие из них были браты на епископские кафедры. и что обители Тавеннисиотов славившиеся во всем мире, отвсюду привлекали к себе по-сетителей, не только для того, чтоб своими глазами удостовериться в дивном образе их жизни, но и самим остаться среди их, подчиняясь тому же чину душеполезному, или научившись всему и навыкнув всем порядкам возвратиться во свояси, чтобы и там завесть подобное. Такое здание святости, столь прочно основанное и так крепко сплоченное трудами преподобного Пахомия, казалось, должно бы было простоять непоколебимо до конца веков; но немощи человеческие каких не обманывали ожиданий? —-Блаженные Палладий, св. Кассиан, Иероним и Руфин, 50 лет спустя после пр. Пахомия, говорят о Тавеннисиотах с полною похвалою и уважением; но и тогда замечалось уже, что чрезмерно умножившееся число братий, делая необходимым умножение средств содержания, начало уже вводить среди их заботы и печали века сего. Эти заботы в связи с нерадением, а отчасти и любочестием некоторых настоятелей, мало по малу ввели распущенность, и в отношении к иноческим порядкам и в отношении к нравственности вообще, которая, возрастая, со временем, сделала то, что в Тавеннисиотах нельзя уже было узнать тех славных иноков, какие, при пр. Пахомии и ближайших его преемниках, так сияли благодатию Христовою. Это имевшее быть изменение не было сокрыто от пр. Пахомия. Бог дал ему это провидеть сначала несколько неопределенно, а потом и с совершенною ясностью чрез одно видение, которого удостоил его Бог по неотступной его молитве. В один день, когда по выходе из церкви, надлежало идти к трапезе, старец не пошел туда вместе С другими, но удалился в некое потаенное место, где, затворив за собою двери, он предался неотступной молитве Богу, прося Его открыть ему, что будет с его обителями и заведенными им иноческими порядками, которые теперь являлись так плодотворными. Бог услышал его молитву и дал ему глазами видеть в видении, что так настойчиво желал он знать. Видел он великое множество иноков, совершавших путь во рву, крайне глубоком и стремнистом. Одни из них, желая выбраться оттуда, встречали преграды и стояли в нерешимости; другие, блуждая туда и сюда, ударялись друг о друга лбами, потому что место то было покрыто густою тьмою; третьи, выбившись из сил, падали в изнеможении; четвертые, не зная как быть, испускали лишь плачевные вопли; и разве, какие-какие, после страшных усилий, успевали выбраться на свет Божий из этой мрачной бездны, выражая великую свою о том радость живыми чувствами благодарения Богу. Таково было видение! В тоже время дано было ему уразуметь и значение всего виденного. Он понял, что число иноков, держащихся его устава увеличится до чрезмерности, но что вместе с тем внутренняя жизнь среди них крайне ослабеет; что нерадивые возьмут верх над ревностными и станут утеснять их; что невежество, нечувствие, и разленение заступят место совершенств духовных, какими теперь украшаются все иноки: что большая часть зла произойдет от недостатка хороших настоятелей, места которых будут занимаемы лицами честолюбивыми, неспособными весть других к совершенству, по недостатку своей опытности и нехотению самим проходить путь, который должны бы указы-вать другим; что они будут добиваться сих мест непрямыми путями, споря друг с другом и внося смуты в обители; что при этой борьбе честолюбцев, злые будут преследовать добрых, которым наконец едва можно будет жить в монастыре и они должны будут умолкнуть. Так-то это прекрасное учреждение, которое достойно наименовать Божественным, станет наконец чисто человеческим, не в лучшем значении сего слова, по причине испорченности людей. Изобразить нельзя той скорби, которою поражено было сердце пр. Пахомия, после такого видения. Проливая обильные слезы, он воззвал тогда к Господу. „Увы, Господи! если такова будет участь устроенного мною чина иноческого, то для чего и повелевал Ты мне учреждать его? Если настоятели будут так худы, каковы-же будут те, которые будут состоять под их управлением? Когда слепец поведет слепца, не впадут ли они оба в яму? Выходит, я напрасно трудился. Помяни, Господи, труды мои и труды братий моих, с таким усердием и верностью живущих но моему уставу. Помяни, Господи, обетование Твое, в коем обещал Ты до конца веков сохранить духовное потомство мое. Ты ведаешь, Боже мой. что с тех пор, как облекся я в иноческий образ, никогда не давал себе вдоволь ни хлеба, ни воды, ни сна." В то время, как жаловался он так пред Господом, в сильных приливах горькой скорби, услышал глас, сказавший ему: „Пахомий! Ты хвалишься слишком много, тогда как и ты тоже, что и всякий человек.Проси милости для себя самого, и не забывай, что если бывает что, бывает по милости Моей." Тогда пр. Пахомий, простершись на земле, воззвал: „Праведен еси, Господи! Умоляю смиренно благость Твою помиловать меня, и никогда не отвращать от меня лица Твоего. Верую, что никто не может постоять, если Ты не благоволишь поддержать его." В тоже время явились ему два Ангела и сказали: возведи очи твои горе. Он возвел и увидел Господа нашего Иисуса Христа в образе юноши, красоты неописанной, в неизреченном сиянии. Господь утешил его и обещал ему, что несмотря на нравственный упадок среди его иноков, который ему дано было провидеть, Он навсегда сохранить святой род истинных чад его духовных,— что в обителях общежительных, которых родоначальником был преподобный Пахомий, исполнялось во все времена и исполняется доселе. После всего этого, пр. Пахомий едва мог придти в себя самого. Было уже близко время нощного собрания на молитву, и он пришел на него вместе с другими. Когда, после него, братие уселись для выслушания его обычных наставлений, то впечатление от ВИДЕНИЯ, доселе оковывавшее его внимание, не дало ему говорить о чем либо другом, кроме того, к чему оно прямо располагало. Он убеждал их быть неизменно твердыми в подвигах покаяния, на которые они посвятили себя, и ревность свою к тому под-держивать всегдашнею памятью о смерти, о сраме, каким покрыты будут неисправные иноки в день суда пред всем миром, о страшных муках, которые ожидают таковых, и о бесценных венцах, уготованных тем, которые останутся верными в самоотверженном служении и угождении Господу.