Свт. Иннокентий Пензенский / Проповеди (8)

ИЗ СЛОВА В ДЕНЬ АРХИСТРАТИГА МИХАИЛА И ПРОЧИХ БЕСПЛОТНЫХ СИЛ (О добром семени и о плевелах) Рабы же, придя к Господину, сказали ему: Господин! Не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? откуда же на нем плевелы? хочешь ли, мы пойдем, выберем их? Но Он сказал: нет,— оставьте расти вместе то и другое до жатвы (Мф. 13, 27—30). Так воплощенное Слово, указывая на план судеб Своих, невидимое изображает в вещах видимых, Божественное — в явлениях обыкновенных, сокровенное — в образах чувственных. Так Сын Божий открывает Себя в хозяине поля, в добром семени — сынов царствия, а в плевелах — сынов неприязненных. Вы здесь видите еще рабов, заботящихся о семенах Господина своего, устремляющихся к отделению плевел от пшеницы. Это, по изъяснению самой Истины, благие бесплотные Силы, которых ныне Церковь прославляет хвалебными песнями. Это духи, на служение в деле спасения посылаемые, это пламень огненный, естественно направляемый на сожжение плевел полевых. Так, слушатели, давно бы доброе семя было очищено, давно бы сыны неприязненные, сыны тьмы истреблены были с поля огнем, силою свыше, если бы правосудие, соединяясь с милосердием, до сих пор им не противодействовало; нет,— оставьте расти то и другое до жатвы (Мф.13, 30). Итак, пшеница и плевелы растут вместе. Небесный Господин этого поля позволяет сынам неприязненным, порождениям ехидниным множиться между сынами царствия, чадами Божиими. Какое терпение, какое милосердие, какое мудрое намерение! ... Мысленными очами взирая на это определение, между прочим, находим в нем позволение восставать буре зол, влекущей за собою бедствия, попущение неистовому беззаконию угнетать безмолвное благочестие. Известно, что муж законопреступный, помышляющий разврат, определяет все зло. Сей, по словам мудрого, есть печь злобы. Разделять с таким чудовищем неистовства один угол земли, а, может быть, и один кров, возможно ли без скорбей, без притеснения, без бедствий? Пророк, живший среди людей огорчающих Бога, среди беззаконных и нечестивых израильтян, оставил нам беспристрастное описание: Сын человеческий! ты будешь жить посреди скорпионов (Иез.2, 6). Но да не споткнутся о камень этот ноги наши, от причины дойдем до следствий. Вникнув в план Провидения, нельзя подлинно не признаться, что экономия спасения строго рассчитана. Муж благочестивый в мире этом должен проводить дни среди скорпионов, живя между законопреступными, должен сгорать в печи ненависти и злобы. Но скажите: глиняный сосуд годен ли к употреблению, не быв прежде испытан в печи огненной? Драгоценность под корою имеет ли цену свою? Сколько имеет примеси золото, в горниле не искушенное? Так и небесное золото, смешанное с нечистотою мира, чтобы воссиять в полном величии своем, не должно ли быть искушено седмерицею? Ах, слушатели, если следовать мысленно за народом, от Самого Бога избранным, начиная от двора фараонова до Иордана, затем до двукратного пленения — ужас объемлет, какой употреблен огонь для очищения золота этого, какою теснотою, сколькими скорбями, гладом и жаждою, сколькими врагов нападениями искушен народ Божий, благословенные чада во Аврааме, Исааке и Иакове! Но что еще? И Глава Церкви, Иисус Христос, любящий невесту Свою более, нежели всякий человек свое тело, попустил воспламениться ярости в сердцах языческих, и вместо обуздания их неистовства, позволил угнетать святых Своих, позволил даже проливать кровь праведную. Что бы здесь подумал тот, который еще не мыслил, что все благо в руке Божией? Но Церковь через это колебание отрясла нечистоту от ног своих, во всей полноте открыла свое величие. И в то самое время, когда лилась кровь христианская, распространилась в народах даже до самых концов вселенной. Вот как золото искушенное разливает блеск свой! Вот как Промысел, всегда посмеиваясь над предприятием врагов благочестия, обращает их злоухищрения к исполнению намерений Своих. Для сего-то и ныне, слушатели, праведник должен обитать посреди людей строптивых и развращенных, да явятся дела его благие, да яснее откроется величие, да подвиги и труды увенчаются большею славою. Взирая с другой стороны на преднамерение этого определения, нельзя не удивиться Мудрости, все непостижимо устраивающей к высокой цели Своей. Какой самый слабый рассудок, самое простое понятие не поймет, что если предоставлена польза сынам царствия от сынов неприязненных, то тем более сынам нечестия от чад Божиих! Зажженный светильник на подсвечнике не может не освещать приближающихся к нему. Порождения тьмы, силясь или затмить таковой пламень или совсем погасить и ниспровергнуть сынов света, неминуемо освящаются их сиянием. Кому неизвестно, что терпение мучеников, победившее царей со всеми их вооружениями, со всею силою и могуществом, озарило умы языческие, рассеяло мрак идолопоклонства? Подлинно — Стезя праведных — как светило лучезарное, которое более и более светлеет до полного дня (Прит.4, 18). Таким образом, каждый благочестивый, живущий посреди людей жестоких и грубых сердцем, есть не иное что, как посланный к ним обличитель нечестия, как пророк Нафан, указывающий дому Израильскому на его беззаконие. Представьте себе праведника, зрите на него внимательно, слушайте, что речет вам его кротость, его унижение, его бедность, его нищета, его терпение, его любовь! О, как ясно проповедует праведник обличение противников своих! Смело можно сказать, что деяния праведника суть тоже, что и язвы мысленного Фараона, князя мира сего, в море погрязшего... Оставьте расти и то и другое до жатвы, — говорит Господь, конечно не хотя смерти умирающего, —но покайтесь и живите (Иез.18, 32). Но что, если огрубело сердце людей и очи свои закрывают, чтобы не видеть света Евангельского, и ушами тяжко слышат, дабы насильственно не вкралась какая мысль благая. Если, говорю, все учение Христово как невыгодное и времени не приличное, отложено, и благочестие служит только предметом презрения и посмеяния; если все сие в самой высшей степени, а жатва еще не начинается, Ангелы еще медлят исторгать плевелы — не думаете ли, что праведный Судия оставит нечестие и совсем уже не обращает, так сказать, внимания на него?— Нет! Для того не истребляет злодеяниия,— отвечает Истина,— чтобы, выбирая плевелы, не выдергать и пшеницы (Мф.13,29). О, какое милосердие для грешников! Поистине, Господи, только возлюбленные сыны Твои сохраняют нас — сынов неприязненных! Заключаю тем, что крайне безрассудны и слепы те, которые, по причине медленности наказания, или совсем не ждут праведного воздаяния или откладывают исправление до такого времени, когда исправиться невозможно будет. Произнесено 26 ноября 1807 года Оглавление ИЗ СЛОВА В ДЕНЬ СВЯТИТЕЛЯ НИКОЛАЯ, О БЛАГОЧЕСТИИ Что есть благочестие? Трудно заключить сие понятие в границах так называемого определения: но довольно будет, если рассмотрим общие и главные черты для отличия противополагаемых им. "Благочестие есть навык просвещенного откровением рассудка, навык искренности, навык жертвовать Богу всем в жизни, навык ревностного сердца." "Благочестие предполагает навык просвещенного откровением рассудка." Здесь не исключается сердечная простота говорить и делать все откровенно. Это есть мудрость, которой суетные мудрецы еще не находили в важных своих изобретениях, ведение Христианского учения, для всех возможного. Занятие откровением не для изощрения только понятий, не для блистательного умствования, занятие не для головы, но для сердца, и всего Христова учения сердечное приятие, с твердой надеждой, что во всем прочем просветит Тот, Кто просвещает всякого человека, Кто умудряет самих младенцев. "Благочестие предполагает навык просвещенного откровением рассудка." Оно не позволяет вкрасться неверию и суеверию. Пусть явится волк под шкурой овечьей, чтобы уловить кротость, не знающую хитрости, пусть придет в виде Ангела князь тьмы благовестить нечто новое, по-видимому, выше откровения. Но просвещенное благочестие проникает в злобные преднамерения утонченного искусства адского. Да и хотя бы искуситель, намереваясь обольстить, предложил все очарования благ сегодняшних и чувственных, представив перед очами царствия мира и славу, то и тогда истинный ученик Христов, которому Небесный Учитель показал правило: довольно для ученика быть как его учитель (Мф.10,25), не замедлит возразить: Отойди от меня, сатана (Мф.4, 10). Без этого небесного озарения кто бы воспротивился столь скрытной злости врага темного? Кто бы, при слабости чувств, без истинного просвещения, не уподобился трости, ветром учения всюду преклоняемой, младенцу, до изнеможения гоняющемуся за каждым мимолетящим насекомым? Без сего просвещения удивительно ли, что некоторые из легкомысленных заблуждения предков своих принимают законом, и слепые повести — Евангелием, малозначащие обряды — делами добродетельнейшими? Удивительно ли, что не разумея существа религии, водятся одной наружностью, и часто возжением на алтаре нескольких зерен благовонного фимиама думают заглушить зловоние нечестия своего, а этим священные обряды превращают в уродливые? Так истинное благочестие непременно основывается на просвещении свыше. Апостол Павел склоняет к этому Ефесян, говоря: непрестанно вспоминаю о вас в молитвах моих: чтобы Бог Господа нашего Иисуса Христа, Отец славы, дал вам Духа премудрости и откровения к познанию Его (Еф.1, 16—17). И пророк: открой очи мои, — вопиет ко Господу—да уразумею чудеса закона Твоего (Пс.118, 19 ), который есть светильник ногам моим и свет стезям моим (Пс.118,105). Когда этот светильник зажжён в сердце благочестивого, то уже не может в нем таиться мрак. Тогда он искренен, а это отделяет благочестие от лицемерия. Хитрое притворство весьма искусно умеет показывать святость свою, так что всякий удобно в нем обмануться может. Представьте себе такого лицемера, воззрите на его вид: какая степенность, подумаешь, ничто ее переменить не может; на одежду: какой убор особенный, кажется, тут ничего не может крыться, кроме благоговения; послушайте разговор: какая строгость к соблазнам, какое знание нравственности! Представим, что он всю жизнь проводит в сем занятии. Следуйте за ним в храм: какое усердие! Как часто возводит очи, воздыхает, как низко приклоняет главу, как унижен, смирен. Кто не согласится, что это совершенный христианин! Но для чего такая строгая исполнительность, для чего такое беспокойство к приобретению всего почтенного? Для того, чтобы выгодно поместиться в мыслях народа, для того, чтобы сим похвалиться с тщеславием, для того, чтоб когда-нибудь указали на него: вот человек благоговейный! Оригинал сего изображения показал Иисус Христос в фарисеях своего времени, к которым относится такая угроза: змии, порождения ехиднины! как убежите вы от осуждения в геенну (Мф.23,33). Ах, слушатели, что, если и между нами, здесь, таятся еще остатки такого проклятого невежества! Напротив, наружность истинно благочестивого есть изображение внутреннего. Искренность есть изображение внутреннего. Искренность есть единственное его свойство. Он не имеет тех мыслей, какие фарисей, хотя по наружности иногда с ним сходен. Он ничего не помышляет, кроме того, что предписывает Апостол: братия мои, что только истинно, что честно, что справедливо, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте (Флп.4, 8). Он в сердце своем непрестанно вопиет с Петром ко Спасителю: Господи, Ты все знаешь; Тебе открыто сердце мое: Ты знаешь, как люблю Тебя (Ин. 21, 17); а таким образом непрестанно силится воспламенить в себе любовь к Богу, соответствующую любви Его. Есть люди, по природе склонные к уединению, скромные, молчаливые. Они не вдаются в чрезмерную радость, в излишние удовольствия, они естественно занимаются более собою, редко с кем-нибудь общаются, удаляются шумной толпы народа, мятежного мира. Все это похвально, но если они исполняют это по своим только склонностям, только для своего удовольствия, для своего спокойствия, то эта блистательная наружность впоследствии может быть пагубна. Их можно сравнить с теми, которые истинам Евангелия верят только по предубеждениям, потому что, к счастию их, верили оным или отец их, или дед, или наставник. Как эти не имеют истинной, живой веры, так и те, которые исполняют некоторые обязанности христианские только потому, что они с их нравами сходны, никакой не возносят перед Богом приятной жертвы повиновения. Истинно благочестивый для Бога всем жертвует, оставляет дом отца, детей, супругу, имение, оставляет себя самого, чтобы приобрести Бога. Вот мы, — говорили Апостолы,— оставили все (Мф. 19, 27), те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями (Гал.5, 22). Счастлив, кто в жизни своей самым тайным нападениям вражиим со стороны тонкого самолюбия непрестанно противится, и, как воин, защищающий град, мечет отовсюду на врага своего огонь, укрепляется, и все против него устремляет усилия. К такой деятельности, к такой неутомимости удобно присоединяется ревность и жар к исполнению всех обязанностей. Следственно, недеятельность и леность христиан противны благочестию. Да и в самом деле, эти ли христиане, которые хорошо знают все обязанности религии, но только умозрительно? Это ли христиане, которые признают свое идолопоклонство, но от него не отказываются. Всем жертвуют, даже если можно, самой религией собственному кумиру, какой-нибудь господствующей в них страсти? Это ли христиане, которые показывают некоторую ревность ко внешности христианства, а духу и существенности его противятся? Которые нередко посещают храмы, отверзают слух для словес Божественных, собственною и, кажется, усердною рукою возжигают светильники, чтут празднования, но все это только по обыкновению или из-за благопристойности, а сердце и мысли заняты своими расчетами? Это ли ревность христианская — скучают иногда медленным молитвословием? Боже мой! Если уже беседа с Тобою тягостна, то что будет для них Крест Твой? Нет, слушатели, истинно благочестивый имеет ревность ко христианству ничем не преодолимую... Поэтому осмелится ли кто считать себя истинно благочестивым, если имеет только холодные к Богу чувства? В нем хотя ревность иногда возгорается, но как зажженная солома, воспламенившись, тотчас гаснет, как луч молнии во время мрачной ночи, осветивши все, в той же оставляет темноте. В сердце истинно благочестивого этот огонь никогда не гаснет, поскольку имеет общение с Богом. Он столько близок к таинственному Жениху своему, что левая рука Его, — говорит,— у меня под головою, а правая обнимает меня; так любит Его, что любовь его крепка как смерть. Она пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить ее и реки не зальют ее (Пес. песн. 8, 3 — 7). Вот некоторые черты истинного благочестия, того самого, о котором упоминает Апостол: Благочестие на все полезно (1 Тим. 4, 8). Произнесено 6 декабря 1807 года Оглавление ИЗ СЛОВА О ЧАДАХ БОЖИИХ И НАСЛЕДНИКАХ ЦАРСТВИЯ НЕБЕСНОГО ОТЦА Сочинитель, рассуждая о рождении человека, изъясняет, кто суть истинные чада; кто может надеяться быть наследником Небесного Отца, и говорит: Как часто это нежное наименование (Отец) объясняет одно право на наследство отцовское! Ты отец мой! — повторяют они, но сколько раз для того единственно, чтобы вытребовать все, что нужно их прихотям. "Ты отец мой!" — иногда произносят с трепетом, но потому, что еще несколько боятся строгости отцовской. "Ты отец мой!" — твердят многие с уважительностью, но потому, что отец их богат, славен, у многих в почтении. "Ты отец мой!" — говорят многие только по одной привычке. "Ты отец мой!" — но в сем приятном наименовании сколько детей скрывают яд злобы, ненависти, отвращения, презрения и пр. Ах! Кто узнает в таковом исчадии своего сына, хотя бы он тысячекратно или более повторял: "Ты отец мой, Ты родитель мой!" Ужасно, но надобно уподобить этим выродкам многих, называющих Бога Отцом, сердечно же отрекающихся от Него. Фарисеи — точное изображение сыновей только по названию, но, к несчастью, слишком много можно найти последователей их. Может быть и здесь, перед этим святилищем, есть ученики их, а между ними и слепцы, которые держатся за края одежды риз их и следуют, сами не зная куда. Они или по привычке, или по недоумению, или для лучшей скрытности Бога именуют Отцом. Их язык, подобно часовому молоту, машиной передвигаемому, часто издает звук, составляющий слова: Отче наш небесный! Но это ли сыны Божий? Это ли дети Отца Небесного? Они, конечно, забыли, что таковое притворство посрамлено Иисусом Христом в упорных иудеях, утверждавших: мы семя Авраамово; отец наш есть Авраам (Ин. 8, 33, 39); конечно, забыли название свое: порождение ехиднино (Мф.23, 33)! Нет! Это не дети, которым Бог гневными устами Пророка предпочитает даже скотские влечения, говоря: вол знает владетеля своего, и осел ясли господина своего (Ис.1,3), а сыны мои, Израиль не знает Меня, Израиль, который не стыдится говорить дереву: ты мой отец, и камню: ты родил мя (Иер.2, 27)! Не думайте, слушатели, чтобы я разрушал печать, положенную на гробе рабства смертью Иисуса Христа: я возвещаю общее всех Богу усыновление, объявляю то, что Бог снизошел до человечества для того, чтобы человека возвести до Божества. Сын Божий был Сыном человеческим, чтобы человека со делать сыном Божиим. Впрочем, это сыноположение есть только разрешение от уз рабства, освобождение от работы, соединенной с боязнью — легчайшее средство повергать себя в объятия отеческие, а не насильственное, как понимают многие, всех к Богу привлечение. Многие мыслят в сердце своем: "Если без всякого содействия я сын Богу, то и наследник, если же наследник, то во всем сонаследник Христу." Но известно, слушатели, что у Исаака, отца нашего, не все чада Исааковы: один Иаков, а другой во всем противоположный первому Исав. Между тем, и тот и другой все еще сыны, а не рабы Исааковы. Неужели кто подумает, что сын Давидов, искавший престола и жизни отца своего, и тогда еще имеет право на отеческое наследство, когда чадолюбивый Давид проливает о нем слезы со стенанием: "Авессалом, Авессалом! Сын мой Авессалом" (2Цар.18,33),— Авессалом и тогда был сын Давидов, но уже не наследник. Все, которые не Христовы, лишь точные изображения Авессалома перед лицом Отца Небесного. Да и как, подлинно, Небесный Отец может усыновить того, кто при каждом о Нем напоминании отвечает Фараоновым языком: кто такой Бог Израилев, чтобы я послушался голоса Его (Исх. 5, 2); и каждым действием, каждой мыслью клянется: не знаю Его (Исх. 5, 2)? Как усыновить того, кто, властвуя каким-либо благом мира, подобно Навуходоносору, мечтает в уме своем: на небо взыду? Как усыновить того, кто, как Сеннахерим Ассирийский, все в одном себе находит? Нет! Это, смею сказать, сами себе уже боги, а перед лицом Отца Небесного они суть те дети, которые, получив часть наследия, удалились в страну далекую проживать способности ума и сердца; и там совсем противного избрали себе отца — отца гордости, самонадеяния, лжи — диавола. Они, хотя и не приняли духа служения из страха, а духа сыноположения, однако, никаким образом не могут присвоить себе имя чад Божиих. Апостол Павел одно, но довольно отличительное сынов Божиих свойство показал Римлянам: ибо все водимые Духом Божиим суть сыны Божии (Рим. 8, 14). Для лицемерия сии слова Павловы — пробный камень, к которому оно, прикоснувшись, обнажает срамоту свою. Да слышит об этом каждое порождение мира, и о сей камень да разобьет идола своего. Да слышит изнеженное или, лучше сказать, измученное чадо льстивой матери — плоти, той матери, которая, питая молоком детей своих, сама питается кровью их, да слышит и ужаснется своей адской кормилицы, да слышит, что пока кто состоит под властью ее, дотоле никак не сын истинного Небесного Отца. Те лишь сыны Божии, которые носят на себе нестертый образ Отца своего Бога. Те сыны Божии, в которых перст Его чертит все действия, мысли, намерения и помышления, по свидетельству Писания: Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению (Флп.2,13). Воля Божия есть их побуждение и закон, потому-то истинные сыны Божий при каждом действии вопиют ко Отцу своему во всем: "О Боже мой! Не моя, но Твоя да будет воля." А из этого можно заключить, что сыны Божии если что любят, то более всего Отца Небесного, если чего боятся, то прежде и более всего боятся Бога. Если что почитают, то выше всего Бога, если покланяются, то единому Богу, если что хвалят, чему удивляются, то Творцу и Богу Отцу своему. Если веруют, уповают, надеются, то уже совершенно и ни на кого, кроме Отца Небесного. Словом, они все черпают от неисчерпаемого Источника, Бога, и все возвращают к Нему, под руководством живущего в них Духа Божия. Эти-то, слушатели, и есть сыны Божий, водимые Духом Божиим. И таковой на земле живущий человек, если изрекает суд, то какой, если не праведный? Что говорит, если не истину? Как проходит звание, если не со всевозможной святостью? Каким бывает владыкой, если не другом и отцом? Каким подданным, если не вернейшим сыном? Что он ни делает, все делает во славу Божию. Этот-то сосуд избран в честь и славу, этот-то сосуд украшен и серебром, и золотом, и драгоценным камнем... Боже, Отче наш! Мы рабы греха, однако еще не забыли говорить Тебе: Отче Наш, Отче Небесный! Сотвори, да столько же, сколько языком, изрекаем и умом, мыслью и сердцем нашим: Боже сердца, Боже Отче Наш! Да так низведем на нас Твое с небес благоволение: "Вы чада Мои, на вас утвержу благословения Моя". Произнесено 20 апреля 1807 года