Свт. Иннокентий Херсонский / Жизнь священномученика Киприана, Епископа Карфагенского (2)

В сие время появился в Карфагане Приват, который был некогда епископом в Нумидии, но за различные преступления лишен сего сана приговором девяноста епископов, и который после сего без успеха домогался в Италии Римского епископства. Окруженный лжеепископами и лжепресвитерами, которые им без всякого права возведены были на сии степени, он с наглостью требовал от Карфагенского Собора, чтобы дело его снова было рассмотрено. Получив отказ, он отважился на неслыханное бесстыдство: объявил святого Киприана недостойным епископства, и посвятил вместо него Фортуната — одного из еретиков и личных врагов святителя. Новый африканский лжеепископ, несмотря на несчастную участь, постигшую в Италии Новациана за подобное возмущение против законного епископа, отправил в Рим многочисленное посольство под начальством Фелициссима, с известием о восшествии своем на епископский престол. Киприан и сам немедленно отправил к Корнелию письмо с аколуфом Фелицианом, извещая его о возмущении Привата. Но Фелициан замедлил на пути. Между тем Фелициссим, прибыв в Рим, явился с письмами к Корнелию. Сей, зная о содержании их по свойству лиц, коими они писаны, сначала отверг их со всей важностью епископа, и написал о сем к Киприану письмо, исполненное братской любви и уважения. Но после, когда Фелициссим, огорченный отказом, употребил угрозы, Корнелий начал колебаться, тем паче, что не получал от Киприана никаких известий о таком деле, которое касалось его и притом со столь важной стороны. Написано другое письмо к Киприану, в коем довольно выражалась нетвердость духа Корнелиева и его неудовольствие молчанием Киприана. Получив его, Киприан поспешно отвечал. Благодаря Римского епископа за постоянство, оказанное им вначале против Фелициссима, не одобрял последовавшего за сим малодушия, изъяснял причину своего молчания и описывал порочную жизнь Привата и его сообщников (письмо 59). Корнелий вскоре загладил свою слабость мужественной защитой Киприана против врагов, а впоследствии мужественной смертью за Христа в заточении. А скопище Привата, несмотря на грозный вид свой, вскоре ослабело до того, что сам начальник его принужден был питаться милостыней. Избавившись от внутреннего бедствия со стороны Привата, Церковь Карфагенская подверглась всей тяжести внешних зол. Ужасная язва опустошала города и села. Чувство человеколюбия, как обыкновенно бывает среди общественных бедствий, притупилось: живые равнодушно взирали на умирающих; непогребенные трупы наполняли дома, улицы и площади; не надеясь сохранить жизни, не думали о тех, кои соделались жертвой смерти. Язычники, почитая сие бедствие наказанием за презрение, оказываемое христианами богам, воздвигли на них жестокое гонение. Казалось, что небо и земля устремились на разрушение Церкви. Киприан, подобно Ангелу Хранителю, явился среди позорища смерти. Будучи вознесен над страхом ее, он старался и в других возбуждать презрение к ней, но презрение не бесчувственное, а соединенное с делами любви и милосердия. В этом намерении он написал два трактата: "О смертности" и "О милостыне". Смерть обнажала суету и ничтожество благ земных; Киприан указывал в милосердии способ придать им цену. "Прежде, — говорил он, — одни богатые обладали возможностью оказывать благодеяния, теперь сие сделалось равно возможным и для бедных. Требуются не деньги, а усердие, ибо предметом благодеяния сделались не живые, а умирающие, которые имеют нужду только в сострадании и призрении, или мертвые, для коих потребна одна могила. Вот случай, — восклицал Киприан, — показать христианам свое истинное достоинство перед язычниками. Прострите руку помощи к тем, над коими тяготеет рука смерти. Не смотрите на лица страждущих, они все ваши братия, дети единого Отца Небесного. Пусть язычники узнают, что самая смерть не может угасить в христианине любви ко врагам" (Трактат о смертности и милостыне). Что касается до клеветы язычников, якобы язва и другие бедствия, удручавшие Римскую империю, были казнью за оставление христианами богов, то святой Киприан для отражения ее написал целую книгу. Деметриан, к коему она надписана, по мнению некоторых, был тогдашним проконсулом Африки. Весьма вероятно. Ибо если святой Киприан решился торжественно обличить заблуждения язычников касательно источника общественных бедствий, то всего приличнее было обратить сие обличение к главе африканского язычества (письмо к Деметриану). Несмотря на сие, карфагенская чернь в продолжение гонения, по обыкновению своему, неоднократно требовала Киприана на сражение со львами, но час его, назначенный Промыслом, еще не пришел; он пережил и сие гонение, которое вскоре прекратилось. Преемник Корнелия в Римском епископстве был Луций, который вскоре по своем избрании удостоился чести исповедать имя Христово. Святой Киприан, услышав о сем, поздравил его посланием с сугубой честью епископа и исповедника (письмо к Луцию). В начале следующего, 253 года, варвары, напав на нумидийские области, пленили великое число христиан. Киприан писал к нумидийским епископам о выкупе их, и, когда они извинялись недостатком своих имуществ, открыл для сего в своей Церкви подписку. Народ, побуждаемый примером епископа, делал великие пожертвования, которые немедленно отправлены были в Нумидию (письмо к нумидийскому епископу). Вскоре за сим писал Киприан к Цецилию о Таинстве Евхаристии. Поводом к сему было погрешительное обыкновение некоторых пресвитеров, и даже епископов, употреблять при священнодействии, вместо вина с водой, одну воду. Обыкновение сие извиняли примером некоего в древности епископа и тесными обстоятельствами Церкви. Киприан доказал, что пример епископа, употребившего одну воду или по незнанию, или по простоте, недействителен, и что кровь и вода, истекшие из ребра Спасителя, во время страданий, самым временем истечения своего показали, что гонения не должны разлучать их (письмо к Цецилию). С возвращением мира Церкви при конце 253 года в Карфагене снова составился Собор под председательством Киприана, вероятно, для приведения в порядок дел церковных, расстроенных гонением. На нем разрешены были некоторые вопросы касательно крещения младенцев. Желание епископов и пресвитеров, лишенных своего звания за непостоянство во время гонения, возвратить себе прежние степени, объявлено незаконным (Деян. собор. писан. св. Киприана). Начало следующего, 254 года, для Киприана было весьма неприятно. Он получил оскорбительное письмо от некоторого епископа Пупиана, прославившегося в Дакиево гонение исповеданием Христа. В нем обнаруживалось, что Пупиан до сего времени не может уверить себя, чтобы Киприан достоин был епископства; что он почитал и почитает нечистыми всех тех, кои повинуются Киприану, и что Киприан, по его мнению, есть главная вина всех несогласий, раздирающих Церковь. Нетрудно было угадать, каким духом внушены были сии клеветы Пупиану, обольщенному сообщниками Новациана. Киприан, предвидя всю опадаость для Церкви, если самые епископы будут столь легкомысленны и дерзки, как Пупиан, как бы забыл на время свою умеренность и возгремел против него со всей силой словес Божиих. Послание, отправленное к нему по сему случаю, весьма примечательно по многим отношениям. Вот оно. «Фасций Киприан брату Флоренцию Пупиану здравия желает. Я полагал, что ты, любезный брат, давно переменил мысль и раскаялся в том, что внимал тяжким клеветам на меня. Но из письма твоего вижу, что ты совершенно таков же, как и был, веришь со всем легкомыслием тому же, чему и прежде верил, и как будто опасаясь затмить славу своего мученичества сообщением со мною, прилежно вникаешь в мое поведение; презрев суд Божий, желаешь поставить самого себя судиею не только надо мною (ибо что за слава быть моим судьей?), но и над Самим Иисусом Христом, дарующим Своей Церкви епископов и пресвитеров. Так поступать, значит не верить Самому Богу, значит противиться Иисусу Христу и Его евангелию. Он сказал: "Не два ли воробья продаются за один ассарий, и ни один из них не упадет без воли Отца Небесного" (Мф.10; 29). Ты, напротив, думаешь, что самые священники поставляются в Церкви без воли Божией. Ибо почитать недостойными и нечистыми тех, кои возводятся на сию степень, что другое значит, как не верить, что священники в Церкви поставляются без воли Божией?.. Но ты лучше согласился слепо следовать внушениям безумных врагов Церкви, нежели верить определению божественного Промысла и свидетельству моей совести, как будто бы у врагов Церкви, лишенных Духа Божия, можно было найти что-либо, коме развращения сердца, лживого языка, ядовитой ненависти и святотатственных обманов! Пишешь, что пресвитерам должно быть смиренными, из подражания смирению Господа и Его апостолов. Но смирение мое известно всем, не только братиям, но и язычникам. Ты сам уважал и любил меня за смирение, доколе не отделился от Церкви и от меня. Кто из нас далее от смирения, я ли, служащий ежедневно братиям и с радостию принимающий и упокоивающий всех, приходящих к нашей Церкви; или ты, поставляющий себя епископом епископов и судиею судей?.. Когда святому Павлу было сказано: "Как ты злословишь первосвященника Божия?", то он извинялся неведением и не говорил более ничего обидного для первосвященника, хотя имел право многое сказать против того, кто осудил на распятие Господа славы. Он почтил в сем случае, так сказать, тень первосвященства. А ты поступаешь напротив. Если ты не верил моему епископству до гонения, то должен был поверить оному после гонения. Ибо то же самое гонение, которое вознесло тебя на степень мученичества, меня подвергло лишению имущества. Всенародно было читано: "Если кто имеет что-либо принадлежащее Цецилию Киприану, христианскому епископу" и прочее, как будто для того, чтобы те, кои не верили Богу, поставившему епископа, поверили диаволу, изгоняющему оного. С великой горестью и не для хвалы упоминаю о сем, #идя, что ты поставляешь себя судиею Самого Иисуса Христа, Который о апостолах и их наместниках, епископах, сказал: "Кто вас слушает, тот слушает Меня, а кто отвергает вас, тот отвергает Меня" (Лк. 10; 16). Отсюда-то произошли и происходят все ереси и расколы, что епископ, который один должен распоряжать Церковью, по причине буйной гордости некоторых, подвергается презрению, и удостоенный божественного избрания, почитается недостойным человеческого одобрения. Рассуди сам, куда заводит тебя гордость. Из твоих слов выходит, что в продолжение шести лет ни братство не имело епископа, ни народ вождя, ни Церковь правителя, ни Иисус Христос строителя тайн Его. Куда же смотрел Пупиан? Для чего давно не произнес суда на нас, дабы толикое число верных, скончавшихся в продолжение моего епископства, не отошли без надежды, мира и спасения, и дабы остающиеся в живых не оставались без даров Духа Святаго, коего я не мог им сообщить. Удостой, удостой благосклонного подтверждения твоей властью мое епископство; окажи Иисусу Христу благодеяние; дай алтарю и народу предстоятеля... Жалуешься, что ты впал в сомнение; но кого винить в сем, как не твое легкомыслие, не твою бесчестную склонность слушать самые нелепые клеветы на брата; не твою постыдную страсть защищать чужую ложь, не твое невнимание мудрым советам Соломона, который говорит: Злый послутает языка законопреступных, праведный же не внимает устнам льстивым (Притч. 17; 4). Почему не впали в сие сомнение мученики, исполненные Святаго Духа, готовые прейти путем смерти пред лице Иисуса Христа? Напротив, они писали ко мне из темницы, именуя меня епископом Божиим. Почему не впали в сие сомнение епископы, мои сотрудники, которые все различными образами удостоились исповедать имя Христово? Почему не впало в сие сомнение толикое число исповедников, покрытых язвами за Иисуса Христа: чистых дев, служащих укоризною для жития языческого; благоговейных вдов, не знающих другого увеселения, кроме поста и молитвы? Почему не впало в сомнение множество Церквей, рассеянных по всему миру, которые состоят со мною в согласии и любви? Если все сии от сообщения со мною сделались нечистыми, как ты суемудрствуешь, и потеряли право на вечную жизнь, то один Пупиан, отрекающийся от сообщения со мною, остается чист, невинен, свят; один он будет населять блаженные жилища, уготованные на небесах для праведных. Поставляешь меня виною того, что часть стада Христова находится в рассеянии. Неправда! Истинные члены Церкви Христовой все соединены союзом любви и мира, и составляют одно тело. Одни те блуждают вне ограды, которых надлежало бы изгнать вон, если бы они и были внутри двора. Но что же? если некоторые сделались неверны? Неужели неверность их уничтожит... верность Божию? Никак! Бог верен, а всякий человек лжив... (Рим. 3; 3, 4). Когда некоторые ученики, соблазнившись словами Иисуса Христа, оставили Его, то Он вопрошал прочих учеников: не хотят ли и они идти? Петр именем всех ответствовал: Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни (Ин. 6; 67). Вот закон и уложение истинной Церкви! Она всегда с Иисусом Христом. Где епископ, там и Церковь. Епископ в Церкви, Церковь в епископе. Кто не с епископом, тот вне Церкви. Напрасно обольщают себя некоторые, думая священный союз с епископом заменить тайными союзами с некоторыми слабыми членами. Истинная Церковь неразделима. Кто в брани с главою, тот не может быть в мире с членами. Посему, любезный брат, если ты, размыслив прилежнее о величии Бога, по воле Коего поставляются пресвитеры, и оставив пагубную привычку судить о достоинстве епископов по ложным слухам, а не по отзыву Церкви, раскаешься чистосердечно в своей гордости, и покажешь плоды, достойные покаяния, то я не отрицаюсь возобновить с тобою прежнего общения, предоставляя, впрочем, себе право отложить сие дотоле, пока не вопрошу Бога и не получу от Него наставления, как поступить с тобою. Ибо я не могу забыть того, что мне было открыто, не могу забыть, что между прочим в откровении, мне данном, Богу угодно было сказать и сие: "Кто не верит Иисусу Христу, соделавшему священника, тот поверит Ему, мстящему за священника, Им соделанного". Знаю, что некоторым все сновидения кажутся пустыми, все видения ложными. Но так кажется только тем, кои лучше соглашаются верить чему-нибудь на священника, нежели священнику. Так и братья Иосифовы не верили снам Иосифа. Но когда сны исполнились, они принуждены были верить. Не могу произнести никакого суда на то, что ты делал во время гонения и во время мира, ибо вижу, что тебе хочется быть моим судьею. Вот, что я почел нужным написать тебе, в чистоте совести и уповании на Бога! Я имею письмо от тебя, ты будешь иметь мое письмо; в день суда пред лицом Иисуса Христа будет прочтено то и другое" (письмо 66). Неизвестно, какое действие произвело письмо его в Пупиане, только в сочинениях Киприана, написанных после сего времени, не видно жалоб на его возмущение. Вероятно, он обратился на путь истины». На Соборе, бывшем, по обыкновению, после праздника Пасхи, получено Киприаном письмо от Испанской Церкви, в коем она просила совета касательно епископов Василида и Марциала, лишенных ею епископского сана за непостоянство в вере во время гонения, но домогавшихся удержать оный при содействии Римского епископа Стефана (письмо к испанской Церкви). Вслед за тем получено еще письмо от галликанских, испанских и английских епископов, в коем они жаловались на Стефана за то, что он, вопреки их просьбе, продолжает держать сторону низверженных епископов, и просили Киприана вразумить его посланием. Киприан немедленно подтвердил Собором приговор галликанских церквей на Василида и Марциала с их сообщниками. Вследствие чего отправлено было два послания, одно к сим Церквам успокоительное, другое — к Стефану совещательное. Трудное дело было и обличить Стефана в погрешительном сношении с еретиками, и соблюсти уважение, которое принадлежало ему как предстоятелю Западных Церквей. Тем неприятнее были дела сего рода святому Киприану, который со всевозможным тщанием избегал всех случаев, в коих могло выказываться соблазнительное превосходство одной Церкви перед другой равной. Впрочем, его благоразумие и христианская кротость внушали ему такие выражения, что письмо, отправленное к Стефану, столько же клонилось к славе обличаемого, как и обличителя. В нем не приметно ни малейших следов полновластия судии, а везде слышен голос друга, который, побуждаясь любовью, открывает ложь и показывает истину. Между прочим Киприан советовал Стефану немедленно известить епископов окружным посланием о законности низвержения Василида и Марциала, обещая и сам сделать то же. Нужным это находил он потому, что низверженные еретики хвалились, якобы они находятся в союзе с Римской и Карфагенской Церквами (письмо 68). Стефан вразумился, но он, как увидим, не простит Киприану сего вразумления. Около сего времени (255 год) в Африке возник спор о крещении еретиков. Некто Магнус, епископ Нумидийский, спрашивал письменно Киприана, нужно ли крестить и тех еретиков (прочих еретиков, вследствие определения Собора, бывшего под председательством Агриппина, предшественника Киприанова, крестили), которые обращаются от Новациана (Август., кн.6, о крещении). Киприан, которого и пример предшественника и дух любимого наставника его Тертуллиана (смотри книгу о скромности), и, может быть, желание поставить оплот против усиливающейся секты Новациана, располагали в сем случае к строгому образу мыслей, отвечал, что кающиеся новациане, подобно всем прочим еретикам, должны быть принимаемы в Церковь посредством крещения (письмо 69). Когда о спорном предмете услышан был голос первенствующего епископа, то прочие голоса, дотоле разделенные, начали сливаться с ним в один общественный голос: но вместе с тем и голоса противников сделались слышнее, особенно в Нумидии. Пятнадцать нумидийских епископов, не находя никакого способа прекратить разномыслие в своих епархиях, обратились к Киприану с требованием помощи. Он, после совещания со старейшими из своих сотрудников карфагенских, дал Собором определение, коим повелевалось крестить всех обращающихся от заблуждения к истинной Церкви. Определение сие немедленно отправлено в Нумидию (письмо 70). Немотря на то, что голос Киприана подкреплен уже был голосами других епископов, некоторые, даже из карфагенских епископов, не хотели согласиться с ним по двум причинам: по древнему обыкновению, не повторять крещения над еретиками, и по единству Святого Крещения. Киприан, узнав о таковом разномыслии от Луциана, своего сопресвитера, написал письмо к Квинту, Мавританскому епископу (вероятно, принадлежавшему к разномыслящим), в коем отвечал на вышепредставленные причины соответственно своему образу мыслей о крещении и еретиках. Главным основанием к повторению крещения над еретиками служила для него уверенность, что вне Церкви нет Духа Божия, и следственно нет истинных Таинств. При письме отправлен к Квинту и список соборного послания Карфагенской Церкви к нумидийским епископам, дабы мнение Карфагена сделать известным и в Мавритании (письмо 71). Между тем, видя, что некоторые епископы не убеждаются ни определением недавно бывшего, ни важностью прежнего Собора, держанного предшественником его Агриппином, и утверждаясь на древнем обыкновении, существовавшем в Церкви до Агриппина, учат, что для законного принятия еретиков в недра Церкви достаточно одного возложения рук, Киприан решил употребить другой способ к примирению умов — написал книгу о благе терпения. Щадя совесть разномыслящих, не желая казаться предубежденным к своему мнению и через меру настойчивым, он ограничился в ней общим рассуждением о преимуществе единомыслия перед разномыслием, и только слегка коснулся спорного предмета. Поскольку успех сего труда не вполне соответствовал его желанию, он принужден был вскоре созвать новый Собор, на коем присутствовали уже не одни карфагенские, но и мавританские и нумидийские епископы, в области коих особенно спорили о крещении. На сем Соборе снова рассмотрено и утверждено определение о крещении обращающихся еретиков, частное обыкновение некоторых Церквей — не возвращать обращающимся из ереси епископам и пресвитерам их степеней, обращено в общий закон. По закону согласия и общения, существовавшего между Карфагенской и Римской Церквами, Киприан известил о сих определениях последнюю в полной уверенности, что предстоятель ее Стефан, своим согласием с ними, введет их в употребление и в Западных Церквах (письмо 72). Но Стефан в духе своем уже был далек от Киприана. Несогласие, происшедшее в Карфагенской Церкви, показалось ему самым удобным случаем к уничижению ее епископа. Древнее обыкновение не повторять крещения над еретиками могло служить благовидным предлогом действовать открыто против всей Африканской Церкви, особенно против главы ее, не обнаруживая, впрочем, лично к ней недоброжелательства. Предлог сей тотчас употреблен в дело. Вместо того, чтобы, сохраняя уважение к столь знаменитому пастырю, каков был Киприан, обнаружить дружески свои сомнения касательно справедливости его мнения и посредством дружеских совещаний, без всякого соблазна для Церкви, согласиться с ним в истине, Стефан, открыто приняв сторону противников Киприана, отвечал Карфагенскому Собору обличительной грамотой, в коей, осуждая мнение ее касательно крещения еретиков, угрожал отлучением всем карфагенским епископам от Церкви, не исключая и Киприана (письмо к Помпею). Таким образом, говорит Августин, два епископа знаменитейших Церквей, Римской и Карфагенской, об одном и том же предмете утверждали совершенно противное. Стефан полагал, что для законного принятия в Церковь всех вообще еретиков достаточно одного возложения рук. Киприан, напротив, утверждал, что должно крестить каждого обращающегося еретика. Истины надлежало искать в середине, между этими двумя крайностями, как и действительно Церковь впоследствии нашла ее здесь, положив законом крестить только тех еретиков, кои неправо мыслили об основных догматах христианства. Но Киприан действовал в простоте сердца и по чистому отвращению ко всему еретическому. А Стефан своим высокомерным тоном ясно обнаруживал, что он пользуется случаем выказать свое нерасположение к прежнему увещателю своему. Посему, хотя впоследствии почтено нужным ограничить мнение Киприана касательно повторения крещения, спор его по сему предмету со Стефаном, обнаруживая всю умеренность и скромность его характера, особенно в противоположности с высокомерием последнего, составляет назидательнейшую часть его деяний. Тяжело было для Киприана видеть неприятность от той Церкви, которая недавно была обязана ему своим умирением! Но, к утешению своему, он знал, что римский клир и народ не участвуют в неблагорасположении к нему их епископа, и что сие неблагорасположение есть следствие личного неудовольствия против него. Посему, явившись на Собор (он еще продолжался), хотя изъявил сильную скорбь и принес жалобу на гордость, с которой Стефан именовал себя епископом епископов, впрочем не отчаялся в будущем успехе дела (письмо 74). Письмо Стефаново, столь оскорбительное для чести Карфагенской Церкви, известно было еще немногим; можно было надеяться, что Стефан переменит свои мысли, и несогласие прекращено будет в самом начале и без соблазна Церквей. Но Стефан не хотел чести удовлетворить сей надежде. Не надеясь на силу прежнего обличения, он произнес всенародно приговор против Карфагенского Собора и председателя его Киприана, и снова угрожал ему отлучением, если он не переменит своих мыслей. Узнав о согласии восточных епископов с Киприаном в рассуждении крещения еретиков, Стефан писал и к ним, угрожая тем же (письмо 75). С другой стороны, некоторые из африканских епископов, услышав о необыкновенном послании Стефана к их председателю, изъявили письменное желание иметь списки с оного (письмо 74). Нельзя было без соблазна скрывать от Церкви положение дел: надлежало известить ее о поступках Стефана и дать суд на них. Впрочем, Киприан и в этом случае показал свое благоразумие и умеренность. Зная, что упорная защита продолжает только борьбу, он не решился писать особого опровержения на письмо Стефана. Неумеренный тон, в нем господствовавший, изменял сам себе. Надеясь на справедливость своего дела, он не усомнился даже обнародовать послание Стефана во всех африканских Церквах, удовлетворившись только краткими примечаниями на некоторые места оного (письмо 75). Потом написал послание к Фирмилиану, старейшему из Восточных епископов, утверждая его в согласии с собою и объясняя несправедливость Стефана. Наконец, для успешнейшей защиты свободы Карфагенской Церкви от притязаний Римского епископа созван многочисленный Собор. Как будто предвидя в поступке Стефана начало незаконного стремления к владычеству над всей Церковью, которое впоследствии сделалось отличительной чертой римской кафедры, африканские отцы положили, чтобы никто из епископов не дерзал именовать себя главою всех епископов и присваивать право суда над всей Церковью, и чтобы Церковь Карфагенская не искала суда у Церкви Римской. Списки с сего определения отправлены были ко всем Восточным епископам, и к самому Стефану. По сему случаю надлежало ожидать от высокомерия Стефана еще печальнейших явлений для Церкви. Но Промыслу неугодно было подвергнуть ее сему искушению, может быть, опаснейшему из всех, которые она тогда претерпела. Открывшееся гонение на христиан, в начале коего Стефан скончался, положило конец спорам. Святому Киприану уже уготовляем был рукою Провидения венец мученический, но в ожидании его, он должен был прославлять Бога заточением, дабы, как замечает Понтий, сей великий подвижник, отличившийся разнообразием добродетелей, был отличен и разнообразием страданий. Патерн проконсул, явившись в Карфаген с повелением преследовать христиан, немедленно велел представить к себе Киприана. Когда сей бестрепетно явился, проконсул начал с ним следующий разговор: Проконсул: Августейшие императоры Валериан и Галиен возложили на меня обязанность принуждать христиан к поклонению богам. Итак, я спрашиваю тебя о твоем имени и намерении, отвечай. Святой Киприан с важностью и смирением отвечал: я — христианин и епископ. Не знаю другого Бога, кроме Того, Который сотворил небо и землю, и море, и все, что в них; Сему-то Богу мы, христиане, служим и поклоняемся, моля Его не только о себе, но и о всех людях, и о благоденствии самих императоров. Проконсул: Итак, ты остаешься непременным в своем образе мыслей? Киприан: Благая воля, единожды познав Бога, не может переменяться. Проконсул: Значит, ты соглашаешься, по воле Валериана и Галиена, отправиться в заточение в город Курубит? Киприан: Согласен. Проконсул: Но повеление, мне данное, касается не одних епископов, но и пресвитеров. А посему желаю знать от тебя, кто здешние пресвитеры? Киприан: Вы сами нашли полезным издать закон против доносчиков на христиан. Посему я не могу тебе открыть здешних пресвитеров; впрочем, ты можешь найти каждого из них в его церкви. Проконсул: Но я намерен сделать розыск, не выезжая из сего города. Киприан: Верю, но поскольку правила наши возбраняют самим вызываться на мучения, и притом сие не согласно и с духом Римского правления, то ни я не могу указать тебе пресвитеров, ни они не могут представить самих себя. Но если ты решишься искать их, то они, без сомнения, найдутся. Проконсул: Без сомнения, я найду их, если захочу; но мне препоручено еще смотреть, чтобы между христианами не было никаких собраний, и чтобы тот, кто не будет повиноваться сему полезному узаконению, был наказываем смертью. Киприан: Поступай, как тебе повелено. После сего проконсул дал повеление заточить святого Киприана в Курубит.. Вместе с ним отправился и Понтий диакон, который впоследствии описал жизнь Киприана со времени принятия им христианства. В этом случае еще раз оправдалась утешительная истина, что тем, кои ищут Царствия Божия и правды Его, все прилагается. Курубит, назначенный местом заточения для Киприана, несмотря на то, что его окружали сухие и бесплодные степи, по великому числу деревьев и источникам своим уподоблялся увеселительному саду (Понтий, из жизни Киприана). Гонители, думая удручить старость Киприанову, этим заточением доставили ему приятное отдохновение после непрестанных трудов. Впрочем, добрая душа святого старца не переставала трудиться и в изгнании. Он писал, по своему обыкновению, послания, советовал, одобрял, запрещал, умолял и, оканчивая течение свое, еще заставлял радоваться верных в светении своем. В самом начале пребывания своего в Курубите святой Киприан был предуведомлен о будущей участи своей видением. Ему снилось, будто юноша, коего величественный вид свидетельствовал о ангельском достоинстве, привел его к проконсулу. Сей, после обыкновенного допроса, начал писать приговор. Юноша, который в это время стоял позади проконсула, различными знаками дал уразуметь Киприану, что проконсул осудил его на смерть. "Я, — говорит святой Киприан, — немедленно обратился к нему с усиленным прошением, чтобы исполнение приговора отложено было хотя на один день, дабы я мог привести в порядок свои дела. Проконсул, тронутый, как казалось, справедливостью и неважностью моей просьбы, начал снова писать на дощечке. Из его вида я заключил уже, что он пишет что-либо в мою пользу. Юноша, который наблюдал за тем, что пишет проконсул, снова дал мне знать, что мне дается один день на приведение в порядок моих дел" (Понтий, из жизни св. Киприана). Несмотря на то, что видение сие было довольно темно, святой Киприан, который от частого сообщения с миром духовным приобрел способность проникать в смысл видений, без труда уразумел, что Промыслу угодно было отложить кончину его еще на один год, означенный в видении днем. Событие, как свидетельствует Понтий — очевидец заточения и смерти Киприана — совершенно оправдало таковое изъяснение. Святой Киприан принял мученический венец именно через год после сего видения, и в тот самый день, в который оное было ему дано. Под конец сего (258-го) года новый проконсул предписал Киприану возвратиться из своего заточения, и до окончательного приговора над ним быть в своих садах. Вскоре за тем получено из Рима повеление усугубить преследование христиан. Проконсул, находясь в это время для поправления здоровья в Утике, отправил стражей, чтобы привели туда Киприана. Но Киприан еще раз выказал характер свой — делать добро так, чтобы из него выходило как можно более пользы. Предвидя, что мучение его гораздо назидательнее будет для его паствы, если его замучат в Карфагене, он удалился из своего дома в тайное место, дав знать, между тем, проконсулу, что он готов предстать пред ним, только не в Утике, а в Карфагене. Из сего-то уединения написано им последнее письмо к своей пастве, в котором он, увещевая ее сохранить тишину и умеряя благочестивую ее ревность, — страдать за веру, обещал по отшествии своем ходатайствовать за нее у престола Божия (письмо 81). По возвращении проконсула в Карфаген, святой Киприан немедленно вернулся в свое жилище. В городе тотчас пронесся слух о угрожающей ему опасности. Не только все верные, даже многие из знатных язычников собрались в доме Киприана и, не желая лишиться такого великого мужа, умоляли его спасти жизнь свою удалением, предлагая для сего надежные места. Но Киприан, вняв гласу Бога, призывающего его к Себе, не мог уже пользоваться их усердием. Между тем проконсул, опасаясь, чтобы Киприан не употребил своей свободы для спасения себя бегством, послал воинов взять его и привести к себе. Напрасное опасение! Киприан, подражая великому Образцу страдальцев, сам вышел навстречу воинам, и с торжеством, свойственным столь важному подвигу, каково исповедание имени Христова, отправился в претор. Но проконсул, без всякой удовлетворительной с его стороны причины, отложил суд над Киприаном до следующего утра. Причина сия скрывалась в определении Промысла. Надлежало еще пройти одному дню, дабы исполнился год после видения. Киприана для провождения ночи отвели в дом проконсула. Стражам дано было повеление пускать к нему всякого, кто пожелает. Собралось великое множество друзей и почитателей Киприановых. Народ, опасаясь, чтобы в продолжение ночи не был похищен любезный их епископ, пробыл до самого утра без сна перед темницей. Таким образом ночь перед страданием Киприана представляла собой ночь перед страданием Спасителя, которую верные также проводили без сна. Святой Киприан не умолкал во все продолжение ее, давая советы и утешения оставляемой им пастве. От избытка сердечных чувств так полны были уста его, что он желал, чтобы беседа его не иначе пресеклась, как с самой жизнью. Наконец настал вожделенный для Киприана день, тот день, который не мог не быть последним для него, хотя бы желали того все римские проконсулы. Окруженный безчисленной толпой верных, он явился в претор. Начался обыкновенный допрос: "Ты ли Фасций Киприан?" — "Я". "Ты ли был папою у святотатцев?" — "Я". — "Благочестивейшие императоры повелевают тебе принести богам жертву". — "Не могу". — "Размысли о участи, тебя ожидающей". — "Поступай, как тебе предписано; в настоящем случае нет места размышлению". Тогда проконсул, поговорив с советниками своими, сказал, обратясь к святому Киприану: "Долго жил ты святотатственным образом, совращая многих вослед твоей злотворной ереси и враждуя против Римских законов и богов. Самая снисходительность благочестивейших императоров, Валериана и Галиена, не могла обратить тебя к поклонению богам. Будучи виновником ужаснейших злодеяний, ты будешь служить примером для тех, кои обольщены твоим коварством; мудрование твое запечатлеется твоей кровью". Так самое осуждение Киприана выражало его славу, и проконсул, подобно Каиафе, невольно произнес пророчество о утверждении Церкви его кровью! За сим произнес окончательный приговор: "Фасций Киприан осуждается умереть от меча". Святой Киприан сказал: "Слава Богу". Народ, услышав сие, столько воспламенился ревностью страдать за веру, что все воскликнули: "И мы умрем со святым епископом!" Воины, выведя из претора святого Киприана, повели его на некоторое место, называвшееся Ксистою. В продолжение пути он увещевал верных не подвергать себя мечу язычников без нужды. Достигнув Ксисты, снял с себя верхнюю одежду и отдал находившимся при нем диаконам; потом, стоя на коленях, произнес краткую молитву; после сего, завещав дать совершителю казни тридцать сребренников, завязал себе, по обыкновению казнимых, глаза; руки же, по тому же обыкновению, связаны были одним из диаконов. В этом положении с обнаженною выею, он должен был стоять дотоле, пока палач не получит от центуриона знака совершить удар. Множество народа, опасаясь, по причине тесноты и отдаленности, потерять из вида святого Киприана, влезло на деревья, окружавшие место казни. Наконец знак подан — и святейшая глава отделилась от чистейшего тела. Священные останки Киприана погребены в близлежащем холме, с торжеством, приличным усердию паствы, столь пламенно любившей своего пастыря. Так скончал течение свое священномученик Киприан, прожив в земной юдоли около пятидесяти семи, подвизавшийся в христианстве тринадцать, управлявший Африканской Церковью восемь лет! Мучение его совершилось в 258 году, 18 октября, при императорах Валериане и Галиене. На лице Киприана, пишет Понтий, всегда сияла радость, отсвет души, обретшей успокоение в Боге. Во взорах его всегда выражалось нечто величественное, исторгающее благоговение. Видевшие Киприана не знали, что более возбуждает вид его: любовь или уважение; но чувствовали, что он вполне достоин того и другого. В одежде Киприана не приметно было ни той пышности, которая совершенно неприлична почитателю, тем паче, служителю Распятого; ни той небрежности и скудости, которые равно изменяют душе и тогда, как служат выражением ее духовной бедности, и тогда, как не прикрывают духовного богатства. Та же умеренность видна и в управлении Церковью. Киприан не мог сносить в подчиненных своих непослушания и гордости и исходя из этих пороков изъяснял все внутренние бедствия, от коих страдала тогда Церковь. Но не мог потерпеть и того, когда пастыри, забыв себя самих, почитают волю свою непреложным законом для пасомых. С самого начала епископства своего он поставил себе непременным правилом ничего не делать в своей пастве без совета пресвитеров. Пользуясь отличным уважением всех христианских Церквей и подавая каждой из них спасительные советы, он не пренебрегал голосом самого последнего члена Церкви, и не знал другого титла, кроме смиренного наименования себя сопресвитером. Между отпечатками духа Киприанова и услугами его тогдашнему христианству должно почесть его попечение о сохранении христиан от произвольных опасностей со стороны гонителей. Ревность страдать за веру, столь похвальная сама по себе, в некоторых близка была к тому, чтобы обратиться в страсть. Святой Киприан собственным примером показал, что можно, а иногда и необходимо, скрываться от гонения. Внушение сей истины он находил столь нужным по тогдашним обстоятельствам Церкви, что на пути к месту казни снова завещал верующим не вызываться без нужды на мучения. Обстоятельства Церкви, колеблемой то внешними, то внутренними бедствиями, не позволили святому Киприану посвятить дарований своих, по примеру других отцов Церкви, на изъяснение Священного Писания. Все почти писания его содержат пояснение вопросов, обращавшихся тогда в споре, и разрешение недоумений церковных. Впрочем, несмотря на то, что учение христианское является в них в приложении к частным случаям, из сего видно, что Киприан обладал глубоким познанием умозрительной и деятельной истины христианской веры. Хорошее приложение начал еще более ручается за основательное их познание, нежели хорошее изложение начал; сделавшись христианским писателем, святой Киприан совсем почти не пользовался мудростью языческой. Если бы он в некоторых письмах не был принужден упомянуть о своем состоянии в язычестве, из его сочинений нельзя было бы догадаться, что он до обращения в христианство был ученым язычником. Отличный дар красноречия виден во всех произведениях Киприана, но везде видно также, что он, по примеру апостола, полагал достоинство слова своего не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлениях духа и силы (1 Кор. 2; 4). Из духовных писателей святой Киприан любил преимущественно Тертуллиана. От частого чтения сего писателя в Киприане произошло некоторое нравственное содружество с ним, которое простерлось и на их сочинения. Киприан, подобно Тертуллиану, по видимому всегда выражается первыми попавшимися ему словами, отчего слог его несколько тяжел и не совсем обработан; зато в каждом выражении его видно сердце. После Лактанция он должен занимать первое место между Западными христианскими писателями. Подобно всем великим мужам, святой Киприан имел много врагов. Впрочем, в самой истории не много таких святителей, коих паства любила бы с такой горячностью, как святого Киприана. Мы видели уже, что она вместе с ним желала идти под меч. Еще сильнее было сие желание в тех, кои, будучи удостоены от святого Киприана близости к нему, имели случай видеть все величие души его. Вот слова, коими Понтий заключает жизнеописание святого Киприана, и которые столько же делают чести жизнеописателю, как и самому Киприану: "Не знаю, что мне делать? Сердце мое волнуется от полноты различных чувствований; душа моя как бы разделена надвое. С одной стороны объемлет радость о прославлении священномученика, с другой я погружаюсь в скорбь, что не последовал за ним. Не знаю, что мне делать. Предаться ли скорби? Но надлежит торжествовать его победу! Радоваться ли о его победе? Но я не участвовал в ней. Впрочем, скажу откровенно и в простоте сердца, скажу то, о чем вы уже знаете, много радуюсь я торжеству Киприана, но еще более скорблю, что не последовал за ним" (Понтий, из жизни св. Киприана).