Свт. Иннокентий Херсонский / Великий пост (5)

Слово в пяток недели 2-й Великого поста На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона. На вербиих посреде его обесихом органы нашя. Яко тамо вопросиша ны пленшии нас о словесех песней и ведший нас о пении: воспоите нам от песней Сионских! Како воспоем песнь Господню на земли чуждей? Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя. Прильпни язык мой гортани моему, аще не помяну тебе, аще не предложу Иерусалима, яко в начале веселия моего... Дщи Вавилоня окаянная, блажен воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам: блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень! (Пс. 136). После псалма: Помилуй мя, Боже, нет другого во всей Псалтири Давидовой, который бы исполнен был такого умиления душевного, как этот псалом. Кажется, он написан не чернилами, а слезами; и должен быть не пет, а плакан. Посему-то возглашается он в церкви в те недели, кои служат приготовлением к Святому и Великому посту. Но нисколько не будет излишне, если мы и теперь, во время поста, повторим кратко для себя содержание сего умилительного псалма. Приведши себе таким образом на память жалкую судьбу Израильтян в плену Вавилонском, мы в ней, как в зеркале, можем увидеть и наше бедственное положение на земле -в узах греха и страстей; а это пробудит в ином мысль о свободе духовной и расположит искать ее у великого Разрешителя всех уз, к чему настоящее время поста предоставляет столько средств для самых слабых верою и духом. Итак, что же делают Израильтяне в Вавилоне? На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона. Вот чем занимаются пленники Иерусалимские! Вместо того, чтобы строить для себя в Вавилоне домы, насаждать вертограды, заниматься куплей и продажей, на что дано через Пророка разрешение от Самого Бога, они приседят на берегу рек Вавилонских, как бы в ожидании, что волны речные с часу на час поднимут их и унесут в Отечество; сидят и плачут, воспоминая о своем возлюбленном Сионе. Тело их в Вавилоне, а дух и сердце в Иерусалиме. На что ни посмотрят в стране чуждой, ничто не радует их, а все пробуждает мысль об Отечестве: на реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона. При взгляде на органы, кои Израильтяне принесли с собою в плен (не для забав, а чтобы бряцать на них хвалу и славу Иеговы), у Вавилонян рождается любопытство и желание послушать песней Сионских. Пленнику ли отказать победителям в сей просьбе? Иные почли бы за счастье угодить таким образом своим гордым владыкам, но Израильтянин теперь не таков! Он страшится и одной мысли - осквернить священную песнь Сиона слухом языческим. Вместо удовлетворения желаний Вавилонян, пленники, в полном сознании величия и достоинства своей веры, отвечают: како воспоем песнь Господню на земли чуждей? Отвечают так, нимало не заботясь, что их участь, и без того горькая, может через то отяготиться еще более. Неблаговременный вызов со стороны победителей к веселию и игре, когда у пленников текут из очей слезы, пробуждает в Израильтянах новый порыв любви к Отечеству, - и они дают обет никогда не изменять ему: аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя! По удалении Вавилонян, оставшись одни, пленные Израильтяне тем сильнее предаются против них негодованию, что видят, как они, лишив их Отечества, хотели бы лишить и благородства духа: дщи Вавилоня окаянная, блажен иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам: блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень! Так мыслили, так чувствовали, так вели себя Израильтяне в плену Вавилонском! Кто не преклонится с уважением пред сими чувствами? Не скажет, что народ Израильский в самом плену и унижении показал при сем случае, что он не напрасно был возлюблен Господом и избран Им некогда в особенный удел Себе из всех народов? Тяжел, братие мои, был плен Вавилонский; сокрушительно иго, возложенное Навуходоносором на бедных сынов Израиля! Но что значат все плены Вавилонские и Египетские в сравнении с тем ужасным пленом, в коем находится весь род человеческий? Ибо где мы все? В стране чуждой, в стране мрака и хлада, проклятия и смерти. Было и у нас Отечество - в раю сладости; но пришел враг и пленил нас; пленил и поверг в нерешимые узы греха и страстей. Что мы были и что теперь? Были почтены и украшены образом Божиим; теперь часто нет в нас и образа человеческого. Наслаждались всегдашним здравием души и тела, не знали смерти и тления; теперь все стонем с детства от болезней душевных и телесных и после многих скорбей и бед обращаемся в землю, от нее же взяты. Все твари вначале служили нам с радостью и были яко малые домочадцы в великом доме Божием: теперь все твари или убегают от человека, или восстают на него и терзают своего владыку. Самое рождение каждого из нас, как некоего изверга, омывается кровью и слезами; самые чистые и праведные труды сопровождаются потом лица и не приносят иногда ничего, кроме скорби и воздыханий. Тьма в уме, злость в воле, горесть в сердце, нечистота в чувстве, бренность в теле, мертвость во всем существе, удаление от Небесного Отечества - вот наша доля всех и каждого: от Адама и до сего дня! Не должно ли после сего ожидать, что и мы, подобно Израильтянам в Вавилоне, будем рыдать и плакать о своем потерянном Сионе? Что будем, по крайней мере, помнить всегда, где мы и что с нами; не будем прилепляться сердцем к стране чуждой и плену нашему, а ожидать с радостью того вожделенного часа, когда рукою Ангела смерти сложатся с нас все узы, и мы возвратимся туда, где нет ни печали, ни воздыхания? Но посмотрите на мир человеческий. Что увидите? Увидите купующих и продающих, услышите лики и тимпаны, всюду встретите людей, кои о том только мыслят, чтобы ежедневно радоваться и веселиться, праздновать и торжествовать. У многих потеряна самая мысль о Сионе, о том блаженном состоянии, в коем был человек первозданный; другие, если и воспоминают о нем иногда, то как о предмете, их не касающемся. Остаться, если бы возможно было, на земле вечно, то есть вечно жить в плену земных нужд и треволнений, в узах страстей и болезней, - это для многих составило бы верх наград и желаний!.. Ничто не может раскрыть нам очей и показать, что мы не на своей родине, что мы в плену и заточении. Напрасно смерть без всякого порядка восхищает нас, одного за другим, в вечность: мы спокойно становимся на место убывших и продолжаем то же заблуждение!.. Так унизились, огрубели, обезчувствели мы в плену нашем! До того забыто нами, что мы были некогда - и чем паки быть должны! Малая токмо часть, как бы неким чудом спасшаяся от всеобщего ослепления, видит истинное положение человека на земле; чувствует, какое тяжкое иго на всех сынех Адамлих; воздыхает и плачет о падшем состоянии всех и каждого. И что же? Сии избранные, сии ясновидящие кажутся всем прочим людьми мрачными, мечтателями легкомысленными, существами малоспособными к жизни общественной, такими лицами, о коих должно сожалеть, и коих небесполезно избегать!.. Поистине, если где, то в сем жалком ослеплении человеческом обнаруживаются вся сила и ужасное свойство греха: ибо явно, что он не только лишает человека богоподобия, не только унижает его до состояния неразумных тварей, делает похожим на духа отверженного, но, вдобавок к унижению и плену, исторгает у него самую память о его прежнем величии и будущем предназначении. После сего бедный грешник не смеет поднять очей на небо, яко чуждое ему; не видит перед собой ничего., кроме земли; в угождение бедному чреву поставляет все свое блаженство; за мимолетными благами и забавами гоняется, как дитя; на самую смерть свою смотрит, как на дань природе, тогда как она есть точию (только) оброк греха. Душа падшая, душа пленная, душа погибающая, пробудись от своего нечувствия и познай, кто ты! Грех и страсти унизили, ослепили, подавили, умертвили тебя; но ты и теперь более заключаешь в себе, нежели сколько есть в видимом мире: ибо ты - одушевленный образ Божий. Сама по себе ты не можешь подумать о том, чтобы сразиться с жестоким врагом твоим и разорвать узы, на тебя возложенные; но у тебя есть Всемогущий Заступник, Который может связать крепкаго (Мф. 12; 29) противника твоего, разрушить все твердыни его и преподать тебе все средства к возврату в Отечество. Предай себя Ему - и невозможное сделается возможным. Как бы ты ни была погружена в чувственность, как бы ни были тяжки и велики грехи твои, хотя бы чернотою твоею ты походила на самого духа злобы, все исправится, все убелится, все просветлеет, и ты паки соделаешься таким существом, в коем будет почивать Сам Бог; достигнешь еще на земле того величия, пред коим не со страхом токмо, но и с любовью начнет преклоняться вся тварь. Хочешь ли, возлюбленный слушатель, узнать, как нам нужно вести себя в плену нашем, чтобы возвратиться в первобытное состояние невинности и блаженства? Возьмем для сего в пример Израильтян и их поведение в Вавилоне. Несмотря на удаление от любезного Отечества, они духом и мыслию своею непрестанно были в Сионе и Иерусалиме. Да витает, как можно чаще, и наша мысль и наш дух не в селениях подобных нам грешников, а в светлых обителях Отца Небесного. Да соделается, как у Израильтян, и у нас всех началом и концом занятий и всякого веселия мысль о Иерусалиме Небесном, о том блаженном часе, когда мы, сбросив тяжелые узы плоти, должны будем возвратиться в свое Отечество. Помышляя о святых радостях Сиона, Израильтяне не хотели принимать участия в нечистых забавах и языческих увеселениях Вавилонских. Да удалятся, сколько возможно, и от нас тлетворные забавы и утехи плотские, кои, в самом очищенном виде их, вредят уже тем, что губят драгоценное время и земленят сердце. Будем говорить почаще душе своей словами Израильтян: како воспоем песнь Господню на земли чуждей? Как нам веселиться и радоваться безумно, когда мы в плену греха, под гневом Божиим, с лютыми язвами в совести? Нам ли предаваться суетам и губить время, когда нас ожидает смерть, Суд Страшный и вечность? Израильтяне, в порыве праведного негодования, изъявляли желание, чтобы самые младенцы дщери Вавилонской, лишившей их Отечества, были разбиты о камень. Вооружимся и мы святою ревностью против всех исчадий нашей греховной природы. Начнем не только огребаться (отвращаться) плотских грубых грехов, но избивать о камень самоотвержения самые нечистые помыслы, самые тайные зловожделения души и сердца. Если мы, одушевившись верой и призвав в помощь благодать Божию, пребудем постоянны в сем святом подвиге, то узы плена греховного будут со дня на день слабеть на нас; и мы, находясь еще в Вавилоне мира сего, начнем ощущать блаженную свободу духа, возноситься над всем бренным. А по прошествии кратких дней земной жизни, когда Ангел смерти снимет с нас последние узы плоти, - в мире и с радостью возвратимся в Иерусалим Небесный. Аминь. Оглавление Слово в пяток недели 2-й Великого поста, перед исповедью Благо есть исповедатися Господеви! (Пс. 91; 2). Такому лицу, каков был святой Давид, - царю, ущедренному от Господа и дарами природы, и дарами благодати, и однако же глубоко падавшему иногда с высоты своего сугубого, царепророческого достоинства, без сомнения, не легче нас, братие мои, было исповедовать свои грехи и признаваться в своих беззакониях. Между тем видите, как он смотрит на исповедь: как на великую милость, как на драгоценный дар, как на услаждение души и сердца: благо есть исповедатися Господеви! А из нас многие идут к духовному отцу на исповедь, как на некое истязание, стыдясь учинить признание во грехах своих. Откуда эта разность? От того, что святой Давид ясно видел, как вреден и пагубен для человека грех, а мы не видим сего. Ибо кто видит смертоносную ядовитость греха, тот, естественно, старается освободиться от него, и потому любит исповедь, яко вернейшее к тому средство. А кто не уверен в заключающейся во грехе пагубе, тот по тому самому не дорожит и исповедью, а, напротив, тяготится ею, ибо она заставляет его раскрывать пред служителем алтаря всю срамоту своих греховных деяний. Посему перед исповедью крайне нужно каждому исповедующемуся приобрести уверенность в том, что грех есть величайшее зло для человека, так что если он не освободится от него посредством покаяния и исповеди, то рано или поздно погибнет на веки. Трудно ли увериться в сем? Нет, для сего довольно обратить внимание даже на одну, так сказать, поверхность греха. Ибо что есть грех? Нарушение пресвятой воли Творца. Теперь судите: малое ли дело стать противником и врагом Существа всемогущего, -того Существа, в руках Коего мы и весь мир, наша жизнь и дыхание, наше время и наша вечность! Что есть грех? Уклонение на сторону врага Божия - диавола. Опять судите: малое ли дело стать заодно с сим человекоубийцей, сделаться похожим на него в измене истине, заразиться его ядом змииным! Что есть грех? Ослепление ума, развращение воли, искажение совести, растление тела. Безделица ли - испортить таким образом все богоподобное существо свое, уклонить его от цели бытия в противную сторону и внести в него семя тли и смерти вечной! Что ожидает грешника в будущем? Ожидает еще большая тьма, еще большее измождение сил, еще большее горе и пагуба, ожидает конечное лишение всех благ, душевных и телесных, конечное отвержение от лица Божия, осуждение на вечное мучение во аде, с диаволом и аггелами его. Довольно и сих самых простых понятий о грехе, чтобы затрепетать всем существом своим при одной мысли, что ты грешник! А трепеща при мысли о своих грехах, как не поспешить к исповеди, когда в ней, силою Премудрости Божией, открыт способ к примирению нас с Богом и своею совестью? Когда в ней, за одно чистосердечное признание своих беззаконий и раскаяние в них, подается совершенное прощение? Поистине, мы должны были бы спешить к исповеди, и даже если бы в ней требовалось что-либо самое тяжкое для нас и неудобоисполнимое: ибо лучше все претерпеть и всего лишиться, нежели оставаться врагом Богу и другом диаволу. Но от нас ничего подобного не требуется, а только самое необходимое: чтобы мы исповедали свои грехи, показали отвращение к ним, решились оставить их навсегда и вознаградить прошедшее, чем можем, в настоящем. И от этого удаляться? И это почитать трудным? И ради этого оставаться во грехах? Что же значит после сего наше покаяние? Где ненависть ко греху? Где любовь к Богу, к самим себе? Скажем же, братие, и мы со святым Давидом: благо есть исповедатися Господеви; - и поспешим к святому налою, как преступники спешат к тому месту, где объявляется прощение и милость царская. Аминь. Оглавление Слово в субботу недели 2-й Великого поста, по причащении Святых Таин С чем приветствовать вас, возлюбленные? С окончанием, или с началом доброго подвига? Можно приветствовать и с окончанием; но, кажется, лучше с началом. Ибо (ссылаемся на вас самих), можете ли вы сказать, что дело спасения вашего кончено? Нет, оно кончится не ныне, не завтра, а, если даст Господь, вместе с нашей жизнью!.. Что же кончилось теперь? Окончилось обыкновенное и видимое, так называемое, говение; окончилось урочное хождение в церковь на богослужение; окончилось приготовление к Таинству Исповеди и Святого Причастия; а дело спасения, это великое и святое дело, ах, оно еще не кончено, не кончено!.. Если бы хотя началось теперь во всех, как должно! И начало спасения дело немалое, больше всех, так называемых великих, дел мира. Ибо что им предполагается? Предполагается, что душа, спавшая доселе сном смертным, бывшая добычею врага Божия, воспрянула, пробудилась, пришла в чувство и начала жить и действовать по законам истины и правды; предполагается, что узы греха разорваны, плен страстей кончился, идолы плоти сокрушены, знамя веры и любви чистой поднято, путь из Египта в Ханаан начат. О, есть с чем приветствовать того, в коем положено это начало! Есть ли же оно в вас? Веруем, что есть; ибо, не вы ли исповедали вчера свои грехи, дали обет не возвращаться к прежним беззакониям и вести отныне мужественную брань, с пороком и соблазнами века? Откуда могли произойти эта исповедь и сии святые обеты, как не из отвращения ко греху и беззаконию? Не вы ли, вследствие вашей исповеди, прияли вчера отпущение ваших грехов, вступили в мир с Богом и своей совестью? Что это, как не возвращение вам первобытного состояния невинности, не дарование свободы духа и совести, не новое рождение для новой жизни в Боге, для нового образа мыслей, чувств и действий? Не вы ли, наконец, приобщились ныне самого Божественного Тела и Крови Спасителя? Но что может служить лучше сего, и к укреплению в духовной жизни, и в борьбе со страстями, и залогом обетовании вечных? Итак, в вас есть теперь все, из чего слагается начало нашего спасения: и желание быть добрыми, и силы на добро, и решимость сражаться с пороками, и свобода от них, и вожделение жизни вечной, и самый залог и обручение ее. С сим-то благим началом приветствуем мы теперь вас; приветствуем и молим хранить и продолжать начатое, воспользоваться преимуществами нового благодатного состояния, устремиться по пути правды, к вам приближенному и для вас открытому, употребить в дело благодать помилования и освящения, а для сего - немедленно размыслить, как вам вести себя отселе, что оставить, что начать, и что продолжать. Ибо отчего погибали плоды прежних говений, исповедей и причащений? Именно оттого, что не было взято необходимых мер для их охранения; оттого, что с окончанием говения, думали, кончилось самое дело спасения; оттого, что, выйдя из храма по причащении, паки тотчас предавались прежнему образу мыслей и действий. Погибнут сии драгоценные плоды и теперь, если поступим так же, как поступали прежде; погибнут и теперь, если не поспешим удалиться от всего, что соблазняло и губило нас; погибнут, если не будем бодрствовать над собою, хранить свое сердце и совесть, ограждать себя непрестанно страхом Божиим и тайною молитвой. Стойте же, возлюбленные, трезвитесь, бодрствуйте, мужайтесь, укрепляйтесь, возрастайте, усовершайтесь! Преподав нам вчера отпущение грехов, а ныне - Тело и Кровь Господа, мы уже ничего более не можем сделать для вас, как только продолжить наши молитвы о спасении вашем и быть готовыми руководить вас на пути к небу. А вам надобно изыти на дело и на делание свое до вечера вашей жизни. Господь всещедрый, подавший вам духа покаяния и молитв, да дарует вам и духа постоянства и терпения в деле блазе, и да предохранит от пагубного возвращения вспять! Аминь. Оглавление Слово в неделю 2-ю Великого поста Известно ли вам, братие мои, что в продолжение Великого поста каждый день недельный посвящен Церковью воспоминанию какого-либо великого события? Так, в воскресенье, непосредственно перед постом, воспоминается в церкви падение Адамово, дабы мы, приведя себе на память, как род человеческий изгнан из рая сладости за невоздержание, тем усерднее облобызали святой пост, яко дверь в рай потерянный. В, Неделю первую Великого поста совершается Торжество Православия, показующее, чего стоило некогда сохранение сокровища веры во всей его неприкосновенности, и сим самым научающее нас дорожить им надлежащим образом. На средине поприща постного предложится для поклонения всечестный Крест, в ободрение нас к дальнейшим подвигам и для услаждения им горьких вод покаяния. Пятая седмица огласится именем святого Иоанна Лествичника, яко величайшего из подвижников благочестия, который не токмо сам, как орел, воспарил над всем дольним, но, в творениях своих, начертал и для других лествицу к небу. Последняя неделя четыредесятницы начнется ублажением памяти преподобной Марии Египетской, яко трогательнейшего образца покаяния, ибо первой половиной жизни своей, она, как известно, превзошла едва не всех грешников; а в продолжение последней удивила чистотою своей самих Ангелов. В нынешний день недельный, по Уставу Святой Церкви, прославляются подвиги святого Григория Паламы, архиепископа Фессалоникийского. При таком распорядке в Уставе Церковном, в каждую седмицу нынешнего поста первый источник для душевного назидания нашего есть воспоминание, вместе с Церковью, того лица или события, коему посвящена неделя. Мы тем с большей охотою воспользуемся ныне сим источником - и для вас и для себя, что он, как ни близко протекает от каждого, но, к сожалению, весьма мало употребляется в дело, так что для многих почти вовсе неизвестен. Таким образом, слова и беседы наши с вами, если не будут иметь другого какого действия, то, по крайней мере, приведут сколько-нибудь в известность сей святой источник. Итак, ныне, как мы сказали, совершается хвалебная память иже во святых отца нашего Григория Паламы. Чем заслужил он почесть столь великую? Не тем ли, что был пастырь знаменитой, особенно в древности, паствы Фессалоникийской? Но мы имеем пространный список пастырей сея Церкви, и ни один из них не разделяет сей чести со святым Григорием. Или, может быть, он прославляется за то, что был просвещеннейший святитель своего времени и оставил нам много своих поучительных творений? Но и за это отличие надлежало бы прославлять не его одного, а и многих других, чего, однако же, не делает Святая Церковь. Можно еще подумать, что святой Григорий ублажается так за свою особенную святость. Это гораздо ближе к делу, ибо без святости жизни он никоим образом не соделался бы предметом похвалы для Церкви; но и сия причина не изъясняет всего, так как и святостью жизни отличался не он один, а многие. Если целая седмица святого поста украшается именем святого Григория, то должно быть в самых деяниях его нечто такое, почему он особенно приходит на память во время поста, и вследствие чего воспоминание о нем служит к особенному назиданию для постящихся. Что бы это было такое? То, как видно из жития его, что он, во-первых, был один из величайших подвижников в монашеском и, следовательно, постническом и труженическом образе жизни, на Святой Горе Афонской. Там провел он большую часть своих дней в посте, молитве и безмолвии, и там возрос он до той чистоты сердца и высоты духа, что соделался видимым и ощутительным для всех сосудом благодати Божией. То, во-вторых, что святой Григорий был ревностнейший поборник жития пустынного и, следовательно, постного против тех,» кои хотели очернить и унизить его разными клеветами. Последнее обстоятельство сие требует пояснения. Посему мы войдем в некоторые подробности, кои, впрочем, таковы, что могут послужить к назиданию и в наше время. Пустынножители горы Афонской, ведя образ жизни подвижнической, до того очищали себя от всего плотского и до того утончались и возвышались в духе, что многие из них сподобляемы были откровений и видений духовных, - особенно осияния светом небесным, подобным тому, который виден был окрест Спасителя на Фаворе. В событии сем, не только не было ничего противного духу Евангелия, но, можно сказать, оно было доказательством и залогом того, что обещается в нем праведникам: то есть, что они сами просветятся яко солнце в Царствии Небесном. Ибо удивительно ли, что те, кои предназначены быть некогда, яко солнце, и ныне уже, на земле еще, озаряются яко луна светом от духовного Солнца, еже есть Христос Господь? Но иначе смотрели на сей духовный опыт враги Православия. Вместо того, чтобы признать с благоговением в нем успех подвижников в духовной жизни, они смотрели на него, как на плод воображения. Мало сего: начали разглашать всюду, что афонские пустынники впали не только в самообольщение, но и в ересь; что они, усвояя сему пренебесному свету Божественность, вводят якобы в Божество для начала - сотворенное и несотворенное, - что подобным учением нарушается даже вера правая. Можете представить, братие, как горька была клевета сия для обитателей Святой Горы и как тяжела для всей Церкви Православной! Среди тогдашних треволнений еретических, Афон всегда был яко духовный Арарат, на коем находил себе пристанище и спасался ковчег Православия; и вот, на сем самом Арарате, как утверждали зломыслящие, является ересь, является под видом самым благочестивым и, следовательно, наиболее опасным! Такая мысль могла привести в смущение и тех, коих чувствия обучены, по выражению апостола, долгим учением на различение добра и зла (Евр. 5; 14); тем паче не могли оставаться в покое души простые и малоопытные в жизни духовной: вся Церковь Греческая пришла в сильное волнение!.. В сие-то опасное для Церкви время, Пастырь фессалоникийский является, яко ангел тишины, для укрощения бури. Обладая обширным и глубоким познанием Священного Писания, он показует всем и каждому, что учение о свете Фаворском, коего видения сподобляются подвижники афонские, совершенно согласно с духом Евангелия, что те, кои сомневаются в бытии сего света и в озарении им избранных Божиих еще на земле, обнаруживают сим только недостаток своей чистоты и своих духовных подвигов. Как ученик и воспитанник Афона, коему не по слухам только, а на опыте известен был образ жизни тамошних подвижников, святой Григорий входит во все подробности спорного предмета, преследует каждую клевету зломыслящих от первого ее начала и до последнего конца, и, рассеяв таким образом тьму, наведенную на Святую Гору, показует ее во всем, дотоле еще не так известном, величии духовном. Самый плен у сарацын не связывает уст святого Григория: он и в узах продолжает разить врагов Православия и утверждать в истине колеблющихся чад Церкви. В благодарность за сии-то апостольские подвиги, доставившие мир Церкви Православной и приобретшие Григорию наименование - сын света Божественного, вскоре по святой кончине его, единодушно положено пастырями Церкви, чтобы память о нем украшала собою настоящий день недельный. И праведно! Поелику им ограждена и защищена честь не жителей токмо Афона, а всей жизни подвижнической; спасена честь святого поста, яко первейшего из средств, коим святые подвижники афонские достигали озарения светом Божественным: то воспоминание подвигов святого Григория всего более потому приличествовало не другому какому-либо времени, а именно дням Великого поста. Мы, благодарение Господу, свободны от еретических треволнений, смущавших Церковь во время святого Григория, но память о нем весьма поучительна и для нас. Чем? Тем, чтобы мы, содержа в уме древний пример, не позволяли себе увлекаться теми легкомысленными суждениями о жизни подвижнической, и в частности о святом посте, кои, к сожалению, можно слышать по временам и из уст людей, нечуждых уважения к Церкви. Тем паче, чтобы заграждали слух свой от безумного глумления в сем роде тех, кои берутся судить о всем и отвергать все, сами не ведая, как должно, ничего. Не удивительно, если духовные опыты святых подвижников всего чаще подвергаются нареканию у таковых лжеумников; ибо они слишком удалены от их скудного и слабого понятия о предметах духовных, и совершенно противоположны их оплотянелому взгляду на все и на самый дух человеческий. Если встретите подобных людей, если услышите подобные речи, то вспомните о святом Григории и его подвиге; вспомните, как он рассеял и низложил клеветы на святую жизнь подвижников. Такое воспоминание послужит для вас всегда готовым щитом против соблазна. Не в первый и не в последний раз жизнь по духу подвергается нареканиям от людей плотских. Апостол давно сказал, что плотский человек не приемлет, яже Духа Божия: юродство бо ему есть, и не может разумети (1 Кор. 2; 14). Приметьте выражение апостола: и не может разумети; как же судить о том, чего не разумеем? Чтобы судить о духовных предметах, тем паче о духовных опытах, надобно самому судящему сподобиться Духа, чего да достигнем все мы благодатию Господнею и молитвами святого Григория! Аминь. Оглавление Слово на память четыредесяти мучеников Жалуются иногда на недостаток в церкви проповедников; а мне кажется, что у нас меньше слушателей, нежели проповедников. Ибо, верно, немало таких церквей, в коих не найдется и по десяти слушателей, а проповедников ныне в каждой церкви по четыредесяти. Так называю я празднуемых ныне святых Мучеников; и, верно, никто не лишит их сего священного титла. Ибо если, по слову Писания, не мал уже и тот, кто возвещает истину словом и устами; еще более тот, кто проповедует своими делами и жизнью, то на какую высоту должно поставить того, кто за истину проповеди Евангельской пролил свою кровь и претерпел смерть мученическую? Перед такой проповедью все наши слова и все наше витийство суть яко слабое лепетание младенца перед величественной речью мужа и старца. Не такая ли проповедь сокрушила идолов и привлекла ко Христу вселенную? У первобытных христиан, гонимых кесарями и философами, не было не только кафедр проповеднических, ниже храмов; самое Богослужение и Таинства совершались изредка, тайно, под землею, среди безмолвия полунощного. Но глас Евангельской проповеди гремел неумолчно во все концы земли: не давал покоя ни кесарям, ни философам, увлекая всех и каждого ко Христу. Откуда исходил он? Из мрачных темниц, наполненных христианами; из раскаленных печей и конобов (котлов), в кои повергали их; с пылающих костров и крестов, облитых кровью свидетелей истины. Является на позор среди града или веси исповедник Христов, - и начинается проповедь! Ему предлагают прощение и свободу, богатства и почести, иногда цветущую красотою невесту, да поклонится идолам; но он возводит очи горе - и вместо ответа знаменует себя крестом!.. Его подвергают мукам, бичуют, жгут различными огнями, рвут тело клещами, лишают очей и уст, - он терпит без ропота и молится о самих мучителях! Его предают на растерзание лютым зверям или пригвождают ко кресту, или повергают с камнем на выи в море, - он встречает смерть с таким светлым лицом, с каким редкие идут под венец брачный. Удивительно ли после сего, что самые грубые толпы народа, пораженные величием души страдальца, придя сами в умиление и некоего рода святой восторг, восклицали: "Велик Бог христианский! Свята вера, дающая такое мужество и презрение жизни!" Сей-то проповедью, братие мои, побежден мир; не оружием, не красноречием, не мудростью земной! И вот, подобных проповедников является ныне пред нас, не один, не два, не десять, а четыредесять, как бы по числу дней святого и Великого поста. Что же они нам проповедуют? Проповедуют любить Христа до смерти, не бояться на земле ничего, кроме Бога; пренебрегать всеми благами мира, как брением, веровать в жизнь будущую так, как бы она была пред очами нашими. Ибо что могло расположить их отвергнуть все ласки и обещания судии, презреть все угрозы и лютость мучителя, как не живая вера во Христа и упование жизни вечной? Что заставило претерпеть мраз всенощного пребывания в езере зимнем, сокрушение ног и голеней млатом, как не все терпящая и николиже отпадающая любовь ко Христу? "Не точию честь воинскую, но и самые телеса наши возьми от нас: ничтоже бо нам есть дражае, ничтоже честнее, паче Христа Бога нашего", - так отвечали мученики на угрозы игемона. Что же мучитель? Кипя гневом и пользуясь временем года, он повелевает их, связанных и обнаженных, повергнуть в озеро, да погибнут от мраза; и в то же время, зло-хитрый, велит устроить на берегу баню, да желающий избежать смерти обретет себе в ней жизнь. Таким образом, и мраз и теплота равно служат злобе мучителя и во искушение подвижников. Но кто и что может разлучить истинно верующих от любви Христовой? Павел давно за всех их дал ответ, что сего не могут сделать ни смерть, ни живот... ни настоящая, ни грядущая. Как бы вы мнили, братие мои, проведут святые подвижники ночь в озере? Будут воздыхать, плакать, желать, по крайней мере, скорее смерти и призывать ее? Нет, они совершат там всенощное богослужение. Слышите ли, как начинают раздаваться по воздуху псалмы Давидовы? Слышите ли целый хор гласов, призывающих небо и землю, мраз, снег и дух бурен хвалить имя Господне? Это гласы святых страдальцев. Тело их покрывается льдом, а сердце разгорается любовью Христовой; уста от мраза цепенеют, а дух парит, как пламень, горе, к Богу крепкому и живому. О озеро, не водами, а молитвами наполненное! Не ветром, а Духом Божиим колеблемое! Не бессловесных жителей, а как бы Ангелов бесплотных вмещающее! Если где, то над сим святым местом и среди сего всенощного бдения можно было ожидать особенного знамения небесного; и оно последовало! Среди мрака полунощного внезапно разверзаются небеса, являются венцы небесные и сходят на главы страстотерпцев. Но что значит, что сих венцов тридесять девять? Где же четыредесятый? Увы, его нет на небе, потому что не стало на земле! Один из страждущих, не стерпев мук, обратился к бане, устроенной мучителем; но где мнил несчастный обрести спасение, там внезапно испустил дух. Но место не устоявшего в брани не останется праздным, не нарушится святое число страстотерпцев. Званый обратился вспять, - явится не званый, но избранный. В самом деле, кто это без судей и мучителей течет к озеру, свергает с себя одежду, и со гласом: "Я христианин", - становится о страну святых Мучеников? Это един из их же стражей, который не предался сну, подобно собратиям своим; бдел, яко добрый воин, на страже; видел все терпение и всю веру слуг Христовых; зрел венцы, на них сходящие с неба; и, уразумев недостающее число их, по причине малодушия единого, спешит восполнить собою недостаток и принять тот венец, от коего уклонился маловерный собрат их. Опять полный лик, опять всецелое торжество, опять совершенная победа над диаволом! Четыредесять вошло в озеро, четыредесять и выйдет, да не будет ни малейшей радости врагу Божию! Видите ли, как справедливо сказано нами, что каждый мученик есть проповедник? Чем привлечен сей новый подвижник? Не проповедью с кафедры церковной, а венцом святых Исповедников, стоявших за Христа всю ночь в хладном озере. Может быть, он сто раз слышал проповеди учителей христианских, но оставался во тьме идолопоклонства; когда же увидел страдание и мужество Исповедников; когда без слова и проповеди уразумел истину и тронулся душой: вознебрег своим званием, самой жизнью, и в одну минуту из язычника взошел на высоту мученика. Так действовал некогда пример святых Мучеников! Над нами, кажется, и он потерял всю силу. Святые подвиги их, торжествуемые Церковью, соделались для нас похожи на те сонмы звезд, кои, за отдалением, сливаются для нашего глаза в туманно-светлые пятна. Когда наводится на эти пятна зрительная труба, они разделяются в яркие звезды, и мы дивимся их величию; а во все прочее время не обращаем на них никакого внимания, даже не знаем о их существовании. Так, когда проповедник ли, или какая книга расскажет нам о подвигах мученических, мы изумляемся величию души их, не думая, однако же, нисколько о том, чтобы взять с них пример для своих действий, засветить от их небесного огня в своем сердце веру, устремиться по следам их любви к Богу. А без книг и проповедника деяния Мучеников для нас, по невниманию нашему к ним, как бы не существуют. Даже те из нас, кои носят имена святых Мучеников, часто вовсе не знают, кто был тот, коего именем они отличаются со дня своего рождения. Но, обратимся к нашим Проповедникам. Итак, озеро не потопило их; мраз зимний не погасил в них пламени веры и любви: вошли в озеро простыми воинами Христовыми, а вышли с венцами победными: все воинство диавола низложили, а сами не потеряли ни единого ратника, ибо на место взятого в плен тотчас явился новый. Что же делает мучитель? Осуждает их на перебиение голеней, и сим, не ведая сам, уготовляет им новый венец на небе, и даже новую отраду в самом мучении на земле. Ибо сим родом мучений и смерти они, подобно апостолу Павлу, восполняли в себе лишение скорбей Христовых (Кол. 1; 24). Мог ли после сего оставить их без подкрепления на сей подвиг Тот, Кто Сам в вертограде Гефсиманском благоволил быть укрепляем от Ангела? - И се, в час полунощи, которую святые Мученики проводили в молитве и песнопении, ожидая наутро смерти, темница их исполняется светом небесным, и они слышат глас глаголющий: "Веруяй в Мя, аще и умрет, оживет! Дерзайте, мужайтесь, стойте: побеждающий приимет венец жизни!" Ободренные сим гласом, Страстотерпцы наутро шли на смерть, как мы возвращаемся после долговременного отсутствия в дом отеческий. Итак, душа их уже воспарила на небо, но святые телеса оставались еще во власти мучителей. Что же делают слуги сатаны (ибо он един был истинным врагом Христа и гонителем христиан: судии и мучители языческие были только его слепыми орудиями, ревнуя по чести мнимых богов своих)? Зная, что христиане дорожат останками святых Мучеников и чтут с благоговением их яко святыню, они умышляют лишить из сего сокровища: для сего предают телеса пламени, и потом самые останки, после сожжения, иссыпают в реку, да не останется на земле и следа от свидетелей истины. Но что могут все усилия врат адовых против Царства Христова? Не напрасно написано: хранит Господь вся кости их, ни едина от них сокрушится (Пс. 33; 21). В постыждение злобы и лукавства сатаны. Мученики являются в сновидении епископу града и повелевают ему именем Божиим взять из реки то, что осталось от телес их. Повеление радостное; но как исполнить его? Как приступить к реке перед глазами мучителей? И, приступив, как найти то, что поглощено водой и смешалось с струями речными? Но для веры и упования нет неисполнимого. Святитель с малым числом верующих идет к реке ночью, без всяких светильников, не ведая сам, как обретется сокровище. И се, кости мучеников сами собой являются тотчас, как звезды, на дне потока, блистая сиянием небесным, и верующие без всякого усилия собирают их, яко драгоценное сокровище, яко ободрение для самих себя на подвиг мученический. Да, братие мои, на подобный же подвиг мученический. Тогда было не то, что ныне: нельзя было, подобно нам, быть христианами по одному имени. Исповедовать Христа значило в то время быть готовым на все: ныне лишиться имущества, завтра подвергнуться ссылке, послезавтра идти на костер, или на борьбу со львами и тиграми. И некоторые сомневаются еще, находя в жизни Мучеников чрезвычайные знамения и откровения небесные, коими Господь утешал иногда и ободрял их! Но могло ли быть иначе? Когда верные рабы Господни непрестанно жертвовали для славы имени Его всем, самой жизнью, то могла ли любовь Его оставаться хладной к тем, кои умирали за Него, и не обнаруживать Себя перед возлюбленными Своими особенными знамениями; когда и нам, кои для Господа не переносим никаких трудностей, не роняем со главы нашей, можно сказать, ни одного волоса; когда, говорю, и для нас Господь великодаровитый делает так много: оставляет столько святых Таинств, хранит нерушимо Церковь, не отъемлет Евангелия и Креста Своего, ни благодати Святаго Духа? Всемогущий не мог не являть чудес, когда слабый человек, при всей немощи своей, являл со своей стороны, можно сказать, чудеса веры и терпения. Посему я в большее прихожу удивление, когда встречаю жизнь Мученика и не вижу чудес, нежели когда нахожу их в избытке. Взглянем еще раз на светоносный лик наших нынешних Проповедников. Наших, говорю, ибо в самой вещи весьма возможно, что они в сем храме теперь не только духом, но и нетленными телесами своими. В каждом храме, как не безызвестно, вероятно, и вам, есть мощи святых Мучеников; но каких именно, того не ведают сами служители храма. Ибо мощи сии преемственно переходят из храма в храм, начав с первобытных времен Церкви. Поелику же нынешний лик Мучеников один из самых многочисленных; то не удивительно, если и в нашем храме есть хотя одна из тех святых костей, кои, как видели мы, яко звезды блистали среди потока во тьме ночной. Что же вещают нам святые Мученики, присутствуя с нами и святыми телесами своими, или точию духом? Все вещают, как мы заметили в начале слова, единое и тожде, то есть, любить Господа Иисуса до смерти, не менять заповедей Его ни на что в мире, все терпеть и переносить для сохранения драгоценного залога веры и любви, не почитать ничего страшным, кроме суда и гнева Божия, жить на земле для неба и вечности, и презирать, совершенно презирать и ни во что вменять, где нужно, не только землю и все земное, но самое тело, самую жизнь свою. Аминь.