Свт. Иннокентий Херсонский / Великий пост (4)

Слово в неделю Православия Что бы это значило, что возглашаемые ныне Церковью анафемы, все упадают на суемудрие и ереси, и ни одна не поражает нечестия и порока? Ужели жизнь нечестивая менее противна Евангелию, нежели вера неправая? Нет, порок нераскаянный еще преступнее неверия упорного. Если же он не поражается ныне анафемою, то потому, что о преступности его никогда не было и спору; ибо все и всегда, и православные и самые еретики, единодушно признавали, что жизнь беззаконная и нечестивая, сама по себе, есть уже анафема. Не довлеет ли убо по сему одному обстоятельству поразиться стыдом и ужасом всякому нераскаянному грешнику? Но чтобы спасительный страх сей был тем сильнее и действительнее, раскроем Священное Писание и прочитаем из него те места, в коих изрекается горе и проклятие на грех и пороки. Послушаем, во-первых, вождя народа Божия, законодателя синайского, Моисея. Он, по свидетельству слова Божия, был человек кротчайший, паче всех человек сущих на земли (Чис. 12; 3). Что же говорит сия кротость грешникам? Проклят безчестяй отца своего или матерь свою. Ирекут вси людие: буди. Проклят прелагаяй пределы ближняго своего... Проклят прелъщаяй слепаго в пути... Проклят, иже уклонит суд пришелцу и сироте и вдове... Проклят бияй ближняго с лестию... Проклят, иже возмет дары поразити душу крове неповинныя... Проклят всяк человек, иже не пребудет во всех словесех закона сего, еже творити я. И рекут вси людие: буди (Втор. 27; 16-19, 24-26). Вот что и в другом месте говорит Моисей, или лучше, его устами Сам Господь, ко всему народу Израильскому: И будет аще не послушавши гласа Господа Бога твоего хранити и творити вся заповеди Его, елики аз заповедаю тебе днесь, и приидут на тя вся клятвы сия и постигнут тя: проклят ты во граде и проклят ты на селе, прокляты житницы твои и останки твои, проклята исчадия утробы твоея и плоды земли твоея, стада волов твоих и паствы овец твоих, проклят ты внегда входити тебе и проклят ты внегда исходити тебе (Втор. 28; 15-19). Видите, сколько анафем, и за что они? Не за ереси и расколы, а за нарушение закона Божия, за жизнь, во грехах не раскаянную. Но, может быть, такая строгость против порока была принадлежностью одного Ветхого Завета, который, сообразно строгому внутреннему характеру своему, и дан был на Синае, среди молний, бурь и громов; может быть, в Завете Новом, яко Завете милости и благодати, менее ужаса и страха для грешника нераскаянного, так что, по надежде на заслуги Христовы, можно до конца жизни предаваться безпечно своим похотям и страстям? Но, братие мои, мыслить таким образом не значило ли бы не понимать, унижать, оскорблять достопоклоняемую благодать Божию, и, по страшному выражению апостола Христова, прелагать ее в скверну? (Иуд. 1; 4). Ибо скажем и мы вместе со святым Павлом: Христос... греху ли служитель? Да не будет! (Гал. 2; 17). Если в Новом Завете благодать преизбыточествова там, идеже... умножися грех (Рим. 5; 20), то не для того, чтобы сим преизбыточеством своим питать и укреплять в человеках беззаконие, а чтобы подавить его, изгладить и упразднить. Кровь Иисуса Христа очищает и спасает от всякого греха, но кого? Не всякого грешника, а только тех, кои, сокрушаясь о своих грехах и приемля во имя Искупителя прощение в них, употребляют и со своей стороны все средства к освобождению себя от постыдного плена страстей. Для грешников же нераскаянных и в Новом, так же как и в Ветхом Завете, нет ни благодати, ни помилования. Чтобы сии грозные истины не показались кому-либо нашим собственным рассуждением, обратимся паки к Писанию, и послушаем, что в Новом Завете говорится против пороков. Горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко одесятствуете мятву и копр и кимин, и остависте вящшая закона: суд, милость и веру! (Мф. 23; 23). Вот анафема против ложной набожности! Горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко подобитеся гробом повапленным, иже внеуду убо являются красны, внутрьуду же полни суть костей мертвых и всякия нечистоты! (Мф. 23; 27). Вот суд на лицемерие! Горе... имже соблазн приходит... уне есть человеку тому, да обесится жернов оселский на выи его, и потонет в пучине морстей! (Мф. 18; 7, 6). Вот анафема на соблазнителей! Горе вам богатым: яко отстоите утешения вашего! Вот суд на богачей неправедных и жестокосердных! Горе вам, насыщеннии ныне: яко взалчете! Вот приговор против сынов роскоши и неги! Горе вам смеющымся ныне: яко возрыдаете и восплачете! Вот гром против безумных радостей мирских! Горе, егда добре рекут вам вси чедовецы! (Лк. 6; 24-26). Вот стрела против тщеславия и суетной похвалы человеческой! Видите, с какой силой и строгостью поражается в Новом Завете даже то, что по суду мира не только не ставится в порок, но почитается иногда за добродетель. И из чьих уст исходит столько горя и осуждения? Из уст сладчайшего Иисуса, из уст Того, Кто Сам есть и единственный виновник, и податель всякой благодати. Он ли произнесет горе излишнее? Хотите ли еще выслушать, что говорит о грешниках апостол Павел, тот апостол, который столько исполнен был любви к ближним, что желал за спасение погибавшей братии своей сам быть отлученным от Христа? Павел поражает анафемой не только явный порок и явную нераскаянность, но и самую холодность к вере, недостаток сердечного расположения и любви к Господу и Спасителю нашему. Аще кто не любит Господа Иисуса Христа, — говорит он, - да будет проклят! (1 Кор. 16; 22). После сего какой грех и какой порок будут свободны от анафемы? Ибо любит ли Господа Иисуса тот пастырь, который служит алтарю потому только, что питается от алтаря, и нерадит о спасении душ, ему вверенных? Итак, он под анафемою Павловою! Любит ли Господа Иисуса тот судия, для которого на суде дороги не правда и невинность, а мзда и лицеприятие? Итак, он под анафемою Павловою! Любит ли Господа Иисуса тот властелин, который кровавые труды подвластных себе расточает на роскошь и прихоти? Итак, он под анафемою Павловою! Любит ли Господа Иисуса тот богач, который, имея всю возможность облегчить участь меньшей братии своей и вместе Христовой, жестокосердо затворит утробу свою (1 Ин. 3; 17) при виде брата требующего? Итак, он под анафемою Павловою! Любит ли Господа Иисуса отец, не радеющий о воспитании детей и подающий им пример худой? Супруг, не соблюдающий взаимной верности и не переносящий взаимных недостатков? Дети, не оказывающие уважения родителям и старшим? Любят ли Господа Иисуса все невоздержные, все гневливые, все злоречивые, все гордые, все грешники? Итак, все они под анафемою; ибо, аще кто не любит Господа Иисуса Христа, тот, по словам святого Павла, проклят! (1 Кор. 16; 22). И что же обещать таковым душам нераскаянным? Ужели рай и блаженство на небесах? Скажет ли кто-либо, что жестоко есть слово сие? (Ин. 6; 60). Но для кого оно жестоко? Для тех, кои не хотят любить Того, Кто Сам есть весь любовь. Кто умер за грехи наши и воскрес для оправдания нашего. И что же остается таковым, как не суд и осуждение за грехи их? Для кого жестоко сие слово? Для тех, кои до того прилепились к соблазнам мира, до того заглушили в себе глас совести и закона, что решились, как видно, навсегда продолжать жизнь нечистую и богопротивную. Возблагодарим лучше Господа, что от нас не сокрыта ужасная участь, ожидающая грешников, и ясно показано, что, в случае нераскаянности, постигнет нас за гробом. Если сама любовь небесная гремит над нами громом анафемы, то для того, чтобы возбудить нас от смертного сна греховного. Будем признательны сей заботливости о нас и, возвратившись в домы наши, вместо того, чтобы предаваться праздным разговорам о том, как возглашалась во храме анафема, рассмотрим, не подлежит ли анафеме что-либо в наших нравах и нашей жизни. И если найдем что-либо таковое, поспешим удалить от себя, как бы то ни казалось нам любезным и драгоценным, дабы в противном случае не подпасть наконец той страшной анафеме, от коей уже не будет спасения в самом покаянии и заслугах Христовых. Аминь. Оглавление Слово в неделю Православия Священнодействие, нам теперь предстоящее, так разительно само по себе, столько содержит в себе силы и назидания, что не имеет никакой нужды в помощи от нашего слова. Думать, что ему можно придать что-либо посредством витийства, значило бы то же, как если бы при наступлении тучи кто-либо вообразил, что силу небесных громов можно увеличить шумом своих уст. Но, может быть, небесполезно будет для некоторых, если мы объясним кратко и скажем, откуда возникла сия, благотворная сама по себе, но страшная и громоносная туча, и почему она ежегодно появляется в настоящий день на ясной и мирной тверди Церкви Христовой. Когда богопротивные ереси, восстававшие безумно против Божественности Лица Сына Божия и Пресвятаго Духа, пали и принуждены были возвратиться в свое ничтожество, то враг Бога и человеков, который не возмог уязвить самых достопоклоняемых Лиц Божества, вздумал напасть на Их священные изображения в Церкви и, во утешение себе, измыслил злочестивую ересь иконоборства. Для успеха в злобном замысле он, по обыкновению своему, преобразился в Ангела светла, принял личину святой ревности, якобы по чистоте веры христианской, внушая, что поклонение святым иконам ставит христианина наряду с идолопоклонниками. Напрасно богомудрые пастыри Церкви учили и утверждали, что святые иконы отнюдь не то, что истуканы идольские, что почесть, им воздаваемая, воздается не бездушному веществу, не древу и краскам, а переходит на первообразное, то есть, на святые лица, ими изображаемые. Ослепленные духом тьмы, иконоборцы не хотели видеть и слышать истины. Улучив в свои руки власть, они не замедлили от слабых и ничтожных возражений своих обратиться к насилиям и гонению за православных, кои лучше соглашались расстаться с жизнью, нежели со святыми иконами. Начались жестокости и казни, напоминавшие собою первые времена мученичеств за Христа. Одним из любимых варварств у гонителей святых икон было, посредством раскаленного железа, начертывать их изображения, на лице их почитателей: отсюда в лике святых Феодоры и Феофаны, так называемые, Начертанные. Может быть, насилие и обольщение взяли бы, наконец, верх над слабостью человеческой. Но Тот, Кто основал и утвердил Церковь Свою не чуждыми заслугами, а кровью Своею и вверил судьбу ее не мудрости и произволу человеческому, а вседействующему промышлению Духа истины, Тот не попустил чадам ее искуситься паче, нежели могли понести, но сотворил со искушением и избытие (1 Кор. 10; 13). После долговременной и упорной борьбы истины с заблуждением, власть и могущество гражданские перешли, наконец, из рук еретиков; вместе с тем исчезла и вся сила ереси. Святые иконы, омытые кровью святых исповедников, явились в большей прежнего красоте. Чтобы увековечить победу Православия над его врагами, Святая Церковь постановила ежегодно воспоминать и праздновать восстановление святых икон в настоящий день, яко день первого, по сему случаю, торжества ее. А для того, чтобы посеченные мечом слова Божия и прежние ереси не дерзнули со временем поднять снова мрачной главы своей, положено ежегодно в настоящий же день поражать каждую из них снова анафемой. Таким образом, воздвигнутое духом злобы гонение на святые иконы обратилось к величайшему его посрамлению и послужило утверждению не только святых икон, но и всех истин веры христианской. Не без важной посему причины и не без благотворной цели гремит ныне анафема. Она гремит для того, дабы верные чада Церкви еще более утвердились в своей вере; дабы неверные и легкомысленные имели побуждение прийти в себя и возвратиться на путь правый. Будем же, братие, присутствовать при сем священнодействии в том самом духе, с коим установила его Святая Церковь. Обратим внимание на свой образ мыслей о предметах веры, и если он в чем-либо не согласен с правилом веры, указуемым Церковью, поспешим оставить неправое. А те, у коих драгоценный залог веры обрящется цел и невредим, да прольют вместе с Церковью теплые молитвы о возвращении на путь правый заблудших братий своих. Ибо Церковь Христова, яко нежная матерь, не хочет погибели никому из самых строптивых чад своих, но да вси приидут в покаяние и единство веры и любви. Аминь. Оглавление Слово в неделю Православия Если бы кто из непочитающих святые иконы принял труд быть свидетелем настоящего нашего Богослужения и видеть, что совершается ныне в храмах наших в честь святых икон, то, вероятно, не усомнился бы признать, что нельзя оказать им почтения более того, какое оказывается нами. Ибо мы не только воспеваем ныне в честь святых икон множество песней хвалебных, не только износим их с торжеством на среду храма и совершаем пред ними благоговейное поклонение, но и возглашаем, наконец, грозную анафему против тех, кои, по-неразумию, дерзают сравнивать святые иконы с истуканами языческими. Но, братие мои, среди нашего торжества в честь святых икон мне слышится некая жалоба на нас от сих же святых икон. Возносится она, правда, не из храмов, а из домов, и притом не всех; но жалоба святых икон, откуда бы она ни происходила, должно быть выслушана, особенно в день настоящий. В чем состоит она? В том, - отвечают святые иконы, - что из некоторых христианских домов мы уже вовсе изгнаны; а в некоторых, хотя и остаемся до времени, но приведены в такое стесненное положение, что почти лучше нам не быть в них, дабы избавить и себя от уничижения, и владельца дома от тяжести, которую мы составляем для него. Хотя жалоба от святых икон могла бы быть принятой и уваженной без особенного предварительного расследования, но, чтобы явить совершенное беспристрастие, пойдем в сии дома, - войдем, например, в этот. Но тут, кажется, должно быть противное, ибо домовладыка любит изображения; ими увешаны все стены; даже мнимые победы над нами галлов нашли себе там, и не малое, место. Ужели не найдется его тут хотя для одной святой иконы? Увы, смотрю на все стороны и не нахожу ни единой! Что бы значило это? Не переменил ли хозяин дома своей веры? Нет, он по-прежнему пишется православным христианином. Так, может быть, у него недостаток в иконах... Но, кто приобрел десять Наполеонов, тот мог приобрести одного Спасителя или Матерь Его... Навожу справку: оказывается, что многими иконами снабдило хозяина дома еще благочестие предков его. Куда же они девались? Проданы или сокрыты. Отчего и для чего? Потому, что недавно последовало строгое запрещение иметь, тем паче показывать в доме святые иконы. От кого? От новой повелительницы - моды... Ей, всевластной, не угодно видеть в домах икон; -и их нет! Горе сему дому - моды! Не долго цвести и стоять ему твердо с ее преиспещренным ликом!.. Пойдем в другой двор, например, вот в этот. Есть ли в сем доме святые иконы? - Есть и немало. Укажите же, где они? - Вон там. - Но их не видно. - Подойдите ближе, присмотритесь - и увидите. Точно, это икона: но что значит такая ее малость? Скудость способов хозяина дома? Всего менее; его дом похож на чертоги владельческие. Недостаток места в помещении? Но его явно стало бы не на одну икону. Тайна в другом: хотят иметь иконы, чтобы не показаться вовсе отставшими от святого обычая предков, но иметь в таком виде, чтобы это, как говорят, не бросалось в глаза. Но, что же худого, если святая икона будет заметна? О, вы не знаете, это значило бы подвергнуться крайней опасности. От кого? От той же всевластной повелительницы - моды. Малую, неприметную икону, она еще может стерпеть и покрыть своим великодушием, а большой, заметной, уважаемой - этого преступления она не простит никогда. Имеющего такую икону тотчас, без суда и справок, почтут и провозгласят человеком худого тона, не знающим вкуса, не умеющим жить в свете. Что же после сего долго думать? Прочь прежние, большие, видимые иконы! Наделаем малых, невидимых! Мы - люди образованные!.. Судите после сего сами, братие мои, есть ли причина подозревать, что и у нас не без некоего гонения на святые иконы. Нетрудно видеть, и где источник его, и кого должно назвать у нас врагом святых икон. Это не человек какой-либо, как бывало прежде, во времена иконоборства, а одно пустое и праздное имя, праздное, но ужасное по своему действию на тех, кои не имеют и столько, не говорим усердия к вере и Святой Церкви, а простой и обыкновенной твердости духа, чтобы не убояться стать против моды!.. Что же нам делать? Поелику ныне день суда церковного, то, призвав на помощь здравый смысл, не усомнимся произнести хотя краткое суждение касательно сего предмета, - не с тем, чтобы осуждать и упрекать кого-либо, а чтобы предоставить случай некоторым, не до конца ослепленным модою, возвратиться из добровольного, и по тому самому еще более постыдного, плена ее. Скажи нам, всевластная повелительница - мода, что сделали тебе святые иконы, что ты так враждуешь против них? Отнимали у тебя в жилищных православных христиан место, предназначенное тобою для чего-либо, тебе нужного? Но место, которое занималось иконами, при всей изобретательности твоей, доселе остается пусто, и ты ничем не можешь занять его с приличием. Значит, ты враждуешь против святых икон напрасно. Или, может быть, присутствие на своем месте святых икон отняло бы часть совершенства у твоих украшений комнатных, придуманных по последнему вкусу? Но что препятствует сей же самый вкус приложить благоговейно к размещению и украшению святых икон? Тогда они, кроме назидания, послужили бы еще полноте благолепия, о коем столько у тебя заботы. Или, может быть, ты, домовладыка, опасаешься, что какой-либо иноверец из икон в доме твоем заключит, что ты почитаешь святые иконы и принадлежишь к Церкви Православной? А кто же из иноверцев и без того не знает о сем? Для избежания сей опасности (если она уже существует для тебя) надобно было оставить не иконы, а самую веру и Церковь. Или, наконец, не боишься ли, чтобы кто-либо среди увеселений, бывающих в чертогах твоих, не остановил своего взора на святой иконе, и не опустил потом очей долу? А разве не бывает сего и от других причин? Как бы ни умножал ты трубы и тимпаны, не можешь удалить сих причин от души человеческой. Потерпи же наряду с другими и благое впечатление от святых икон, кои, может быть, твоего же сына или дочь в подобном случае оградят невидимо от падения душевного. Как вам, братие, а мне, сколько я ни думаю, кажется, что причин к удалению и даже к умалению святых икон в домах наших нет; с другой стороны, сколько побуждений к восстановлению их в прежнем надлежащем виде! Ибо скажи нам еще, мода, давно ли ты появилась на свет и захватила в свои нечистые руки скипетр домашнего самодержавия? Вся твоя жизнь исчисляется немногими десятками лет, а святые иконы существуют у нас от начала христианства. Как же ты, малолетнее и малограмотное дитя, не усрамишься священных седин тысячелетнего старца? И не ты ли притворяешь в себе любовь к древности всякой, тем паче отечественной, роешься с примерным терпением под землею, дабы достать, как сокровище, то, что за несколько веков брошено было, может быть, на землю, как негодное к употреблению? Не следовало ли бы тебе уже по одному этому хранить благоговейно святые иконы, пред коими молились, и в часы счастья, и в годину искушений, отцы и праотцы наши? Далее, мода, скажи нам, кого когда спасла ты и от какой избавила опасности? Где царство, тобою утвержденное? Где дом, от тебя процветший? Многие, напротив, погибли, и вероятно еще множайшие погибнут, от твоих прихотей. Посмотри же, что сделали святые иконы? Икона Суда Страшного обратила великого князя Владимира, и с ним всю Россию, от идолов к Богу истинному; икона Спасителя доставила Андрею Боголюбскому победу над болгарами; икона "Знамения" Богоматери защитила беззащитный Новгород; икона Богоматери "Владимирская" обратила вспять Тамерлана с его воинством; икона Богоматери "Казанская" избавила царствующий град Москву от плена литовского и спасла Россию. Видишь ли, мода, что сделали святые иконы? В них история, в них спасение нашего Отечества. Укажи же нам, что ты сделала? А мы тотчас можем указать тебе на дома, прежде цветущие, а теперь, по милости твоей, покрытые стыдом и бедностью; на семейства, прежде мирные и благословенные, а теперь, от рабства тебе, дошедшие до того, что сын восстает на отца, брат не может видеть сестры. Но что спорить с бездушным словом и убеждать ветер? Обратимся к владыке дома. Итак, ты, возлюбленный, стыдишься показать в твоем доме святую икону, а матерь твоя не стыдилась, когда, рождая тебя, для облегчения мук смертных, взирала на святую икону и поручала тебя ей в охранение на всю жизнь. Ты стыдишься теперь показать в своем доме святую икону, а ту самую минуту, когда все оставляло тебя и ты казался погибающим, не ты ли становился пред нею на колени, со слезами просил Бога о помощи и давал обеты вести себя по-христиански? Стыдишься показать в своем доме святую икону, а не она ли, эта икона, теперь заброшенная во мрак, станет у главы твоей на страже, когда ты будешь лежать во гробе - мертв и бездыханен? Не продолжим прения - дело ясно! Справка верна; свидетели с обеих сторон выслушаны; возражения рассмотрены: остается произнести суд. Куда клонится ваше мнение? На сторону моды или святых икон? Избирайте, что хотите. Не могущий выйти из плена моды - пусть лобызает ее узы, а мы начнем сейчас же поклоняться с благоговением святым иконам и лобызать с любовью изображения Спасителя нашего и Его Пречистой Матери. Аминь. Оглавление Слово в среду недели 2-й Великого поста Душе моя, душе моя, востани, что спиши; конец приближается, и имаши сму-титися: воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог, везде сый, и вся исполняли! Кто бы вы думали, братие мои, обращается к душе своей с сими словами умилительными? Какой-либо грешник кающийся? Нет, это новый святой и блаженный муж, из-под пера, или лучше сказать из сердца коего истекало то сладко-умилительное песнопение, коим так сильно трогались мы на вечерних Богослужениях прошедшей недели, то есть, святой Андрей Критский. Его ли чистая и святая душа не бодрствовала выну на страже своего спасения? К нему ли смело приблизиться нерадение о своей совести и забвение часа смертного? Но и он не доверяет ни своему уму, ни своей добродетели, а старается брать все меры, да не поникнет мыслями и желаниями долу. Не тем ли паче нам, братие мои, должно как можно чаще обращаться к душе своей с подобным возбуждением ее от сна греховного, нам, кои так наклонны к рассеянию мирскому, к забвению Бога и своего вечного предназначения? Увы, все мы спим тяжким и глубоким сном - иной гордости и честолюбия, другой - роскоши и пресыщения, тот - сном злобы и лукавства; сей сном сребролюбия и любостяжания, спим день и ночь, спим от колыбели до гроба! В самом деле, возлюбленный собрат, что мы делаем с тобою для своего спасения? Святые сподвижники проводили для сего всю жизнь в посте и молитве, в трудах и произвольных лишениях; святые мученики претерпели для сего все роды страданий и мук; пророки и апостолы не имели где подклонить главы и были яко отребие мира; а мы? Мы не посвящаем делу спасения и столько времени, сколько тратим на самые ничтожные предметы наших прихотей и удовольствий. Не доказательство противного, что посетим иногда церковь, возьмем в руки какую-либо душеполезную книгу, побеседуем с кем-либо о вере и добродетели, подадим нищему милостыню, сделаем другое какое-либо доброе дело; не доказательство, говорю, все это душевного бдения и попечения о нашем спасении. А спящие - разве не делают различных движений во сне, не подают иногда вида, что они как будто не спят? И они, по временам, и разглагольствуют и рассуждают, и ходят с места на место, и даже совершают иногда некоторые дела, требующие ума и соображений. Подобное тому - и с нами: малая часть добрых дел, нами совершаемых, точно как движения человека во время сна. Ибо, как совершаются они? Не из живой и постоянной любви к Богу и ближнему, не во имя Спасителя и Господа нашего, не по твердой решимости жить и действовать, как заповедует Евангелие, а случайно, даже иногда невольно, всегда почти без мысли о своем спасении: то выходят из приличий светских, то из минутного увлечения чувства и сердца, то по холодному расчету самолюбия. Притом, совершая по временам несколько добрых дел и таким образом закрашивая свою внешность, мы остаемся внутри с прежними страстями, с тем же сердцем, злым и нечистым, с той же совестью, спящей и немощной. Признак человека бодрствующего есть полное сознание самого себя и предметов, его окружающих. Где в нас это сознание? Нас всех окружает грех и смерть, нам предстоит суд и вечность, а мы вовсе не думаем о сем, для нас всего этого как бы не существует. Признак человека неспящего - ясное ощущение своих нужд и потребностей и постоянная забота об их удовлетворении. Где в нас это ощущение и эта забота? Ум наш недугует явным неведением истин спасения, а мы, наполняя его всякого рода земными познаниями, небрежем озарить его нетленным светом Христовым. Совесть наша покрыта язвами греха, а мы, врачующие тело при первой немощи его, нисколько не заботимся о врачевании своего внутреннего судии. Сердце наше томится по небу и благам вечным, ищет воды живой и не иссякающей, а мы засыпаем его прахом земных забот, заставляем пить из сокрушенных кладенцев или лжеименной мудрости, или чувственных удовольствий. Признак человека бодрствующего - надлежащее исправление дел своего звания; но из нас многие даже не знают, что самое первое и высшее звание наше есть звание христианина; что истинное, всеобщее наследие наше на небесах; что земля для нас место странствия, тело - темница, смерть - освобождение. Что же все это, как не сон духовный? И долго ли спать нам таким образом? Долго ли блуждать нам, не ведая, куда идем и чего достигнем? Душе моя, душе моя, ты, которая у меня одна, так что если потеряю тебя, то лишусь всего; ты, которая, будучи создана по образу Божию, по тому самому уже превыше всего мира, и даже по падении твоем искуплена драгоценною Кровию Сына Божия и предназначена к вечному блаженству с Богом на небе, - душе моя, душе моя, что спиши? Для чего забываешь свою природу и достоинство, и так жалко отдаешь себя в рабство плоти и крови, в плен миру и диаволу - врагам твоим? Почто, созданная служити Богу живу и истине, кланяешься до земли всякому кумиру страстей? Почто, предназначенная к вечности, расточаешь безумно и время, и таланты, тебе вверенные, на суету, не помышляя об ожидающем тебя за все это отчете? Душе моя, душе моя, востани, что спиши? Тут ли спать, когда пред тобою небо и вечность с разверстыми вратами? Тут ли спать, когда под тобою геенна с духами отверженными? Тебе ли спать, когда вокруг и внутрь тебя брань: когда за тебя сражается небо с адом; когда всезлобный враг назирает все пути твои, напрягает все силы свои, чтобы настигнуть и поглотить тебя на веки? Душе моя, душе моя, востани! Оттряси сон от веждей твоих, собери рассеянные по суетам мира мысли твои, и обрати их на себя самую и на твое великое предназначение! Востани! - сбрось постыдные узы злых навыков, коими, как пленница, привязана ты к земле и тлению! Востани и посмотри, как все ожидает твоего пробуждения: ожидает Ангел Хранитель, дабы не всуе находиться при тебе и не плакать безутешно о твоем ожесточении во грехе; ожидает Церковь Божия, дабы начать врачевать тебя своими молитвами и таинствами; ожидает совесть, дабы воспринять над тобою права свои и вести тебя по стезям правды; ожидает сама смерть, давая место покаянию, дабы не быть принужденною восхитить тебя, наконец, со грехами твоими пред Страшный Суд Божий. Ты спишь, бедная душа моя, а время благодати и помилования течет и уходит невозвратно. Ты спишь, а бремя грехов твоих растет и множится без числа и меры. Ты спишь, а враг твой бдит и опутывает тебя с ног до головы новыми сетями. Ты спишь, а Ангел смерти грядет, и конец твой приближается. Приблизится, настанет, застигнет, поразит - и что будет тогда с тобой? Помогут ли тебе блага земные, для собирания коих забывала ты Бога и жертвовала всем? Защитят ли тебя от гнева Божия легкомысленные друзья и клевреты, с коими ты проводила и губила время? В мудрости ли мирской и неверии будешь искать отрады и утешения на ложе смертном? Ах, тогда-то узнаешь во всей силе, как праведно говорили тебе, что никая польза человеку, аще приобрящет мир весь, и отщетит (погубит) душу свою! (Мк. 8; 36). Познаешь, но что выйдет из сего познания? Одна скорбь лютая, одно смущение и отчаяние: и имаши смутитися! Смутитися и от прошедшего, которое предстанет тебе со всеми грехами и нечистой жизнью твоею; смутитися и от настоящего, которое будет исполнено ужаса, мук смертных и отчаяния; смутитися, наконец, и от грядущего, которое, так долго забываемое, отвергаемое, явится пред тебя во всем грозном и низлагающем величии своем. Для чего же, бедная душа моя, ждать нам с тобою безпечно нашей погибели? Для чего, смежив умные очи, идти всю жизнь к пропасти адской? Что мешает нам остановиться, подумать и возвратиться вспять, когда еще есть время к тому? Душе моя, душе моя, воспряни убо! Раскрой глаза и поднимись с греховного ложа; стань на путь закона Господня, и простри руки к добру; решись служить Богу живу и истинну, как ты служила доселе идолам страстей; а все прочее уже готово к твоему спасению. Готово Евангелие для озарения твоих мыслей во всех случаях жизни, готова драгоценная одежда заслуг Христовых для прикрытия твоей духовной наготы, готовы Тело и Кровь Сына Божия для насыщения твоего глада, готов елей и бальзам для уврачевания твоих ран, готова всемогущая благодать Духа Святаго для подкрепления твоих слабых сил, готов самый венец для увенчания твоих малых подвигов. Воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог! Слышишь ли, как Он гласом Евангелия вещает с пренебесной вечери Своей: и еще место есть! (Лк. 14; 22). Это место для нас с тобою, душа моя. Поспешим же сделаться его достойными, доколе не наступила полночь, не затворились двери чертога, не угас елей во светильнике нашей жизни! Аминь.