Свт. Иннокентий Херсонский / Великий пост (11)

Слово в Великий Понедельник "Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный! и одежды не имам, да вниду в онь: просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!" В одной из притчей Евангельских будущее Царствие Небесное изображено, братие мои, под видом вечери брачной, которую один могущественный царь устроил по случаю бракосочетания сына своего. Сообразно важности случая, на эту вечерю приглашено все, что только было ближайшего к царю по своему месту и званию; но, к крайнему удивлению всех, эти званые, эти близкие, имели безрассудство отказаться от вечери: один, как говорит Евангелие, пошел в это время на село свое, другой - на купли своя (Мф. 22; 1-14). И презрители дома и чести царевой были немедленно наказаны со всей строгостью. Между тем, чтобы приготовленная вечеря не осталась без гостей, царь велел слугам своим выйти на распутия и пригласить всех, кто только явится на встречу. Таким образом дом царев немедленно наполнился гостями; и все они начали веселиться светло. Среди пира сам царь, по обычаю домовладык, вошел "видите возлежащих". Всеми остался он доволен, как и все им; один только гость принудил его собой, среди всеобщего довольства и веселия, обнаружить свой праведный гнев и даже показать пример строгости. Ибо - вообразите - вместо сколько-нибудь приличной и дню и месту одежды, этот безрассудный явился на вечерю в своем ежедневном платье, которое видимо отзывалось нечистотою его образа жизни. Царь обратился, однако же к нему с кротким вопросом: друже, како вшел еси семо, не имый одеяния брачна? (Мф. 22; 1, 2). Но когда виновный не мог сказать в ответ ни одного слова, обнаруживая этим, что, идя к царю, он совсем не подумал о том, куда и зачем идет; то царь, в праведном гневе своем, повелел не только изгнать его вон из чертога, но и предать на заключение во тьму кромешную. Этой царской вечерию, как мы сказали, изображено в Евангелии Царствие Небесное. Званые на вечерю, но вознебрегшие зовом и не явившиеся, есть неразумные Иудеи, которые, за беззаконное отвержение Иисуса Христа и апостолов Его, лишились отечества и преданы с тех пор всемирному рассеянию. Призванные потом на вечерю с распутий и халуг (халуга - огороженнное место, хижина) - это все мы бедные грешники, которые призваны в Церковь Христову с распутий идолопоклонства. Новая одежда брачная, в которой надлежало явиться на вечерю, - это одежда оправдания, снискиваемая раскаянием во грехах своих и верой в заслуги Христовы. Гость, оказавшийся не имущим одеяния брачна и, однако же, дерзнувший появиться вместе с другими на вечери, - это христианин лжеименный, который, вместе с другими, говорит: "верую и исповедую; чаю жизни будущаго века", а живет и действует, как неверный, и весь предан суетам века настоящего. Таков, братие мои, разум притчи Евангельской о вечери и чертоге брачном, и таково отношение ее к делу нашего спасения! Эта же самая притча служит основанием и того умилительного песнопения, которым Святая Церковь оглашает слух наш в продолжение настоящих дней. Христианин представляется здесь видящим пред собой тот пренебесный чертог, в котором учреждена Божественная вечеря для всех уневестивших себя Жениху душ и сердец: "чертог Твой вижду, Спасе мой!" Вид неизреченного блаженства привлекает его, и он хотел бы войти на вечерю и присоединиться к священному лику празднующих, но взор на себя самого останавливает его. Он помнит злополучную участь того, кто имел безрассудство явиться на вечери царской, не нмый одеяния брачна; чувствует в то же время, что у него нет этого драгоценного одеяния, что одежда его, то есть дела и жизнь, мрачна, ветха и отвратительна: и одежды не имам, да вниду в онъ. После этого надлежало бы оставить желание быть на вечери; но как оставить, когда туда стремится все существо его? - И вот, скудный одеянием, но не верой и любовью, он обращается с прошением к Тому, Кто силен восполнить все недостающее, Кто светом Своим может просветить всякую тьму, и молит Его оказать ему эту великую милость: "просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!" Бывали ль мы с тобой, возлюбленный слушатель, в подобном состоянии души и сердца? Если не бывали, то святая песнь Церкви не по нас, и нам нужно размышлять еще не о чертоге царском и вечери брачной, а о плене вавилонском и тьме египетской, в которых находимся мы с тобой. Но есть люди, пред умственными очами которых выну чертог Жениха небесного, которые куда ни пойдут, что ни начнут делать, утром и вечером, днем и ночью, созерцают его пред собою: "чертог Твой вижду, Спасе мой!" Такие люди употребляют все свои силы и средства к тому, чтобы очистить душу и сердце' свое от всех скверн мирских и стяжать одеяние брачное; не упускают ни одного случая убелить душевные ризы свои, - то в крови Агнчей - в заслугах дражайшего Искупителя, то в собственных слезах, текущих от сердца сокрушенного и духа смиренного, то в купели любви и милосердия к своим ближним; но никогда не почитают себя достигшими желанного совершенства. Ибо та же благодать Духа, которая открывает им красоту и величие благ небесных, уготованных любящим Господа, дает видеть им и всю нечистоту нашей падшей природы, все несовершенство самых благих дел наших; постоянно указывает им в сердце их новые и новые остатки зла и нечистоты греховной. Поэтому, как бы высоко ни стояли они, всегда бывают проникнуты чувством глубокого смирения; не стыдятся, подобно апостолу Павлу, называть себя первыми из грешников, и, не видя в себе самих возможности очистить себя, якоже Он чист есть (1 Ин. 3; 3); наряду с последними грешниками взывают из глубины души: "просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!" Очевидно, братие мои, что большая часть из нас не имеет счастья принадлежать к этому, как Сам Спаситель называет его, малому числу избранных. Но, с другой стороны, неужели кто-либо из нас решился принадлежать явно к ужасной толпе людей отверженных? Нет, такого духовного бесчувствия и омертвения, такой ненависти к самим себе, такой любви и, так сказать, пристрастия к аду; нет в самых ожесточенных грешниках. И в их душе слышится по временам голос совести; и их сердце посещается омерзением к греху; и над ними действует иногда сила благодати, не оставляющей человека до самых последних минут бытия его на земле: нет только решимости разорвать узы греха; недостает только спасительного принуждения своей злой воли, и усилия возникнуть от сети диавольской. Станем же, возлюбленный слушатель, станем со всеми узами и язвами нашими пред светоносным лицом всемилосердого Спасителя нашего; станем и воззовем к Нему из глубины души: буди милосерд, Владыко, и ко мне, бедному созданию Твоему! Как ни далеко заблудил я от прага дому Твоего, как мир и страсти ни заслепили очей сердца моего, как ни оземленел я всем существом моим, как ни глубока пропасть греха, в которой держит меня враг мой: но и я, недостойный, подъемлемый силой благодати Твоей, не оставляющей самого последнего из грешников, озаряемый светом Евангелия, вразумляемый примером избранных рабов Твоих, возношусь иногда мыслью до той святой высоты, с которой все дольнее и земное кажется малым и ничтожным, а все небесное, святое, вечное, видимо приближается ко мне и как бы зовет к себе: "чертог Твой вижду, Спасе мой!" О, как в нем все чисто и свято, как все светло и радостно! Лучше, воистину лучше, приметаться у права этого чертога, нежели восседать и царствовать в селениях грешничих: "чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный!" Вижду и то, что, несмотря на всю мою нечистоту и недостоинство, и для меня есть место в этом чертоге, что и мое бедное имя не забыто Тобой, а вписано в число искупленных и предназначенных к блаженству в царствии Твоем. Все давно зовет меня к Тебе; и я готов идти на Божественную вечерю Твою, но как явиться пред светлое лице Твое с моей тьмой и наготой, с моими рубищами и язвами греховными? Была у меня одежда невинности в Едеме, украшал меня там самый драгоценный образ Твой, но явился лукавый змий, похитил у меня эту одежду: и оттоле лежу наг и стыж-дуся. Было у меня потом и другое царское облачение от Тебя - бесценная одежда заслуг Сына Твоего, в которую облекла меня при крещении Святая Церковь, но пришли с летами нечистые помыслы, злые пожелания и страсти; совлекли с меня нешвенный хитон оправдания благодатного; -оттоле лежу наг и стыждуся. Омывался и после я не раз в таинственной купели покаяния; убелялся паче снега причащением святых и животворящих Тайн: но вскоре снова, безумный, возвращался к благу мирских забав и утех, погружался еще глубже в тину невоздержания и сладострастия. Что мне теперь делать? Куда обратиться? Кто снимет мрак и язвы с моей совести? Кто покроет наготу души моей? Напрасно обратился бы я за этим к тварям, меня окружающим: они сами воздыхают от ужасной работы нетлению, которой покорило их преступление Адамово; сами ожидают от меня освобождения из плена. Вотще молил бы я об этом самых небожителей и Ангелов: у них много света и любви; но их одежда не по мне: ибо я землян и смертен. Куда ни посмотрю, явно вижу, что не к кому прибегнуть мне, кроме Тебя же, о всемилосердый Владыко и Судие мой, Тебя, Который умер за нас, еще грешников сущих, Который доселе долготерпеливо ожидаешь обращения моего. Твой, Господи, чертог: Твоя да будет и одежда! - Просвети, Светодавче, одеяние души моей! Просвети!.. Я не молю Тебя о свете Фаворском: пусть остается он уделом и наградой присных и другов Твоих! Озари меня хотя светом Синайским, да вижду ясно путь заповедей Твоих и, проникнутый страхом Твоего всемогущества, начну ходить непреткно-венно в оправданиях Твоих! - Не скрой от меня света Голгофского, да узрю силу и необходимость, для спасения людей, животворящего Креста Твоего, и займу от него мужество и святую решимость умерщвлять плоть мою с ее страстями и похотями! Осени меня сиянием света Синайского, да, облеченный силой свыше, благодатью Духа Утешителя, не устрашусь борьбы с соблазнами мира и со злыми моими навыками! Да посетит, наконец, о Всеблагий, мрачную душу мою, хотя единый луч света с Елеона, да не опущу из вида той блаженной стези, по которой взошел Ты к Отцу Твоему на небо, и которой должно востекать к Тебе всем, желающим обрестись на Божественной вечери в богосветлом чертоге Твоем! Аминь. Оглавление Слово в Великий Вторник Нынешний день можно назвать днем прощания для Господа с храмом Иерусалимским и с народом Иудейским. Ныне же посему произнесена Им и последняя проповедь в храме. Вы могли слышать ее на утрене, и если она не тронула вас и не привела в спасительный страх за собственную свою вечную участь, то это знак - или крайнего невнимания, или подобного же бесчувствия. Ибо проповедь эта состоит не столько из слов, сколько из слов и воздыханий. Спаситель жалуется в ней на ожесточение народа Иудейского, на слепоту и лукавство его вождей и наставников, и предсказывает те ужасные бедствия, которые неминуемо должны последовать из этого для руководителей и для руководимых. Но особенно нельзя без чувства слышать последние слова, которыми заключена проповедь Спасителя. Иерусалиме, Иерусалиме, — воскликнул Он, кончив обличение книжников, - избивый пророки и камением побивали посланныя к тебе, колькраты восхотел собрати чада твоя, якоже собирает кокош птенцы своя под крыле, и не восхотесте! Се, оставляется вам дом ваш пуст (Мф. 23; 37-38). (Не закончено). Оглавление Слово в Великий Вторник "Се Жених грядет в полунощи, и блажен раб, егоже обрящет бдяща; недостоин же паки, егоже обрящет унывающа. Блюди убо, душе моя, не сном отяготися, да не смерти предана будеши, и царствия вне затворишися; но воспряни, зовущи: свят, свят, свят еси, Боже, Богородицею помилуй нас!" Кто этот таинственный Жених, грядущий в полуночи? К кому грядет Он, и что означает эта полночь? И опять, кто этот раб, выну бдящий и потому блаженный, и кого разуметь под рабом унывающим, а потому недостойным сретить Жениха? Быть не может, братие мои, чтобы эти вопросы не были уже многими из вас предложены самим себе и решены, по указанию Евангелия и сообразно потребностям их души и сердца, так что когда Святая Церковь возглашает: "се Жених грядет!" - они знают уже, Кого при этом ожидать, и что требуется от каждого из нас для Его сретения. Но не во всех, как говорит апостол, разум (1 Кор. 8; 7). Есть люди, которые и среди полудня имеют нужду в вожатае, одни по слабости зрения, другие по незнанию пути, хотя он и не далек от них, а иные и по нежеланию идти. Поэтому не будет излишне, если и мы, по приличию настоящего дня, размыслим в слух всех о пришествии Жениха, чтобы и не размышлявший об этом доселе мог ясно увидеть, кто он - раб бдящий и поэтому блаженный, или унывающий и недостойный, и потому отвергаемый? Итак скажем, что Жених дивный, грядущий в полуночи, есть дражайший Спаситель наш, Господь Иисус Христос. Между многими знаменательными названиями, которые присваиваются Ему в слове Божием, Он носит имя и нашего Жениха; потому что душа наша обручена Ему, как невеста жениху, на всегдашнее и совершенное соединение с Ним верой, любовью и блаженством. Обручих вас, - пишет апостол Павел Коринфянам, - обручих... вас единому мужу деву чисту представити Христови (2 Кор. 11; 2). Это святое обручение - со стороны Божественного Жениха нашего - произошло на Кресте, где Он, из любви к нам, для искупления душ наших от грехов и проклятия, и для усвоения нас Себе на всю вечность, претерпел смерть и пролил всю Кровь Свою. А с нашей стороны это драгоценное обручение, по Его же непосредственному распоряжению, совершается в Таинстве Крещения, где, отрекшись мира, плоти и диавола, мы, как невеста жениху, сочетаваемся Христу и Богу нашему. Со времени этого обручения, мы уже, как выражается апостол Павел, не свои, а принадлежим - душой и телом - Искупителю и Господу нашему. Как между нами людьми бывает, что за обручением не вдруг следует брак, и обрученные разлучаются друг от друга на некоторое время'до брака; так то же самое произошло и в нашем обручении со Христом. Брак, по многим и важным причинам, отложен, и самый Жених, для нашего же блага, должен был удалиться от нас. Это последовало, как известно, в четыредесятый день по воскресении Его, когда Он вознесся с Елеона на небо. Много знаков любви оставлено Им при нас в залог нашего союза с Ним: с нами святое слово Его, с нами животворящий Крест Его, с нами пречистое Тело и Кровь Его, с нами Церковь, наперсница советов Его и наша невестоводительница, с нами Таинства Церкви и сама благодать Духа Пресвятаго; но Сам Он, Жених душ наших, с тех пор невидим и пребудет таковым до конца нашей разлуки с Ним, то есть до последнего дня мира, когда Он снова явится во славе для совершения всемирного торжества брачного. $Долго ли продлится эта разлука, это замедление таинственного брака Агнча? Об этом ведает только Сам Жених душ и сердец. - Когда придет Он, в какой год и день, в какую пору и час? Опять тайна для всех. О дне... и часе том, - сказал Сам Он, - никтоже весть, ни Ангели небеснии (Мф. 24; 36). И вот, эта-то глубокая неизвестность составляет ту таинственную полночь, в которую, как говорится в рассматриваемом нами песнопении, Жених придет, ибо полночь у нас есть такое время, когда прекращаются не только все дела, но и все ожидания, и люди, ничего больше не ожидая, предаются сну. $Поскольку таким образом время пришествия небесного Жениха неизвестно; а с другой стороны, нигде не сказано, чтобы это пришествие последовало не иначе, как спустя весьма долгое время, то явно, что оно может последовать всегда, во всякий день и час; а посему тем, которые обручены небесному Жениху, то есть всем нам, должно быть всегда готовыми к встрече Жениха, ожидать Его всегда, не отлучаться, так сказать, никуда вдаль, не заниматься ничем таким, что бы могло помешать явиться вовремя к Его приходу. Так именно заповедал нам Сам Жених, пред Своею разлукою с нами: бдите убо, - говорил Он, — яко не весте дне, ни часа, в онъ же Сын Человеческий приидет (Мф. 25; 13). Те, которые верны своему обручению и обету, которые истинно возлюбили Жениха душ, те так всегда и поступали, и ныне поступают. Они всегда на страже; первое и последнее ожидание их в жизни есть чаяние пришествия Жениха. Услышать глас: се Жених грядет! — было бы верхом их земного блаженства. Чтобы сделать себя способнее к ожиданию и сретению Его, многие из них вовсе оставляли для этого мир и все, что в мире; отрекались навсегда от самых невинных удовольствий и связей земных, чтобы, по слабости природы, занявшись слишком чем-либо житейским, не охладить любви в душе к Жениху, не раздвоить внимания и усердия, не отяжелеть духом и не предаться сну чувственности. Другие, не оставляя мира, участвуя во всех его движениях и делах, и живут, однако же, так, как бы они были не в мире; не прилепляют ни к чему сердца своего; все житейские дела и отношения свои подчиняют одному началу - любви к Иисусу: и где бы ни были, чем бы ни занимались, всегда готовы оставить с радостью все дела и все приобретения земные, по первому гласу о пришествии Жениха. Все таковые, и вне мира и в мире живущие, очевидно, есть рабы бдящие: Жених видит их усердие, уготовляет для каждого из них венец славы; и они блаженны воистину, как бы ни была низка и горька участь их на земле, ибо все здешние лишения и страдания, которым они могут подвергаться, временны и скоропреходящи, а в будущем их ожидает за это такое блаженство; которого око не виде, ухо не слыша, и которое не восходило на самое сердце человеческое. Но есть из обрученных небесному Жениху и такие, которые совершенно забыли о своих обетах, не помнят даже того, что у них есть Жених, что прихода Его надобно ожидать всегда, и что худо, крайне худо, будет тому, кто, во время пришествия Его, обрящется спящим. Много ли таковых людей между христиан? Так много, что слово Божие называет их потому - всеми: коснящу же Жениху, - говорится, - воздремашася вся и спаху (Мф. 25; 5). И подлинно, братие мои, много ли можете вы указать таких христиан, о которых с уверенностью можно бы сказать: се раб бдящий в самой полунощи! Будущее пришествие Господа и Спасителя нашего сделалось таким предметом, о котором никто и не говорит, а если бы кто и заговорил где-либо, то показался бы человеком странным, занимающимся такими вещами, которые не заслуживают внимания людей, так называемых, деловых и образованных. Между тем, будущее пришествие Господа есть событие, чрезвычайно важное для каждого, от которого вполне зависит вечная судьба наша, с которым должны прийти к нам или все блага, или все бедствия: и все это не может возбудить в нас внимания, и все это - как дело, нам вовсе чужое! Напрасно Евангелие говорит с силою: бдите... яко не весте дне, ни часа, в онъ же... Сын Человеческий приидет! (Мф. 24; 42, 44). Напрасно Святая Церковь восклицает: "се Жених грядет в полунощи!" Мы слышим и не внемлем; слышим и, вместо того, чтобы готовиться к встрече Жениха, беспечно предаемся суетам мирским, как бы нам оставаться на земле вечно. Сколько найдется христиан, оканчивающих уже жизнь свою, которые даже не ведают, что у души их есть Жених, и что они могут даже дожить до Его пришествия!.. Что виной такой непростительной холодности к небесному Жениху душ и сердец? Виной наше безмерное пристрастие к благам земным, наше погружение в чувственность. Сердце наше разделено на столько предметов, что в нем нет уже места для Возлюбленного. Все отдано миру и плоти! Все в плену у похотей и страстей! Напрасно, совершенно напрасно, в извинение беспечности нашей, стали бы мы ссылаться на медлительность в пришествии Жениха: ибо эта медлительность только с одной стороны, а с другой - необыкновенная скорость. Все равно - Он ли к нам приидет, или мы к Нему пойдем. Он медлит приходом, и, может быть, еще отложит его на тысячи лет, а мы эти тысячи лет разве будем оставаться здесь и ждать Его? Нет, ныне, завтра, явится Ангел смерти, и воззовет нас к Жениху. Как же, после этого, спать беспечно и не ожидать зова и исхода, нам предстоящего? Тем более, когда он видимо недалек от каждого, и в то же время совершенно неизвестен? Ибо о дне и часе, в который мы окончим жизнь свою, также никтоже не весть: это - наша собственная полночь! - Но, увы, и о ней должно сказать тоже, что сказано о полуночи, в нюже Жених приидет: воздремашася вся, и спаху! Приготовление к смерти, это дело столь важное, что ему надлежало бы занимать нас всю нашу жизнь, - не почитается даже делом. Занимающиеся им, как должно, составляют исключение, и притом весьма редкое. Все прочие живут так, как бы им жить здесь вечно. Болезни, нас посещающие, эти видимые предтечи и вестники смерти, не в силах заставить нас подумать о ней. Увы, сколько ни видели мы умирающих, никогда почти не видали таких, которые предварительно были бы уверены, что им должно наконец расстаться с жизнью. Многие, напротив, за несколько часов и минут до смерти, все еще предавались мыслям о земном, думали жить, не оставляли помыслов о таких делах и о предприятиях, для которых нужны силы и жизнь продолжительная. Так умирают юные; так нередко умирают самые старцы: можете судить по этому, в каком виде эти несчастные души являются пред своим небесным Женихом, и что постигает их на вечери брачной!.. При таком ужасном примере беспечности, среди этого жестокого вихря суеты и страстей, заслепляющего прахом глаза у самых лучших, по-видимому, людей, не должно ли, братие мои, каждому, кто только хотя мало держит собственным спасением, прийти в страх, обратиться к самому себе, и сказать словами священной песни: "блюди убо, душе моя, и ты, не сном отяготися, да не смерти предана будеши!" Блюди, - не увлекайся никаким примером, не следуй никакий стези, которая кажется покрытой цветами, а ведет в пропасть адскую. Блюди - стой на страже, доколе не сменят; храни веру и упование, доколе не явится само упование. Жених невидим; но Он всегда близ тебя, видит все твои мысли и желания, и считает все труды и жертвы, и готовит венец за все. Еще несколько лет, может быть, недель, дней терпения: и завеса падет, мир и все, что в нем, исчезнет из глаз; явится чертог небесный, и ты введена будешь на брак Агнчий! Аминь. Оглавление Слово в Великую Среду Ныне день предания Господа, день мрачный и печальный, почему Святая Церковь и ознаменовала его, наравне с днем смерти Господа, печатью поста в продолжение всего года. - Кто любит Спасителя своего, тот не будет нарушать этой печати: тот со всей верностью хранит знамение скорби и сетования по Возлюбленном. Ибо, хотя предание, равно как и смерть Господа, послужило - своими последствиями - к спасению всего мира, но тем не менее это действие - самое черное и отвратительное. Мне даже представляется оно преступнее самого распятия. Ибо распинатели Господа не знали Его, как должно; аще бо быша разумели, не быша Господа славы распяли (1 Кор. 2; 8). А здесь кто предает? Собственный ученик, один из двенадцати, то есть ближайший, - предает тот, кто слышал все беседы Господа, был свидетелем Его жизни и чудес, разделял с Ним, в продолжение более трех лет, и радости, и печали. После всего этого предание так неожиданно в предателе, что сама Церковь в недоумении будет завтра вопрошать: "кий тя образ, Иудо, предателя Спасу содела? Еда от лика Апостольскаго тя отлучи? Еда дарования исцелений лиши? Еда иных ноги умыв, твои же презре? Еда от трапезы тя отрину? О, коликах благ не памятлив был еси!" (Великий Пяток. Утро. Седал. гл. 7). Все было сделано для Иуды, и все им презрено! Что он не имел никакой причины сетовать и жаловаться на Учителя, показывают собственные слова и ужасный конец его: согреших, - говорит он самим убийцам Учителя, - согреших, предав кровь неповинную! (Мф. 27; 4). Что же ввело тебя, несчастный, в этот ужасный грех? - Сребролюбие и диавол, - отвечают евангелисты. Нося ковчежец с деньгами, Искариот пристрастился к носимому, и оказался вором. После этого, святое общество Иисусово, в котором господствовал дух произвольной нищеты и самоотвержения, сделалось для него чуждым, тяжелым, противным душе, зараженной страстью. Иуде везде и во всем мечталась корысть и сребреники. Диавол не замедлил воспользоваться этой несчастной расположенностью сердца и, основав в душе Иуды жилище себе, заставил его смотреть на все происходившее не очами веры и любви, как смотрели прочие апостолы, а своекорыстным глазом мытаря и фарисея. Так смотрел Иуда на миро, которое Мария возливала на ноги Иисусовы, и, притворившись другом нищих, жалел, что оно не продано, и деньги не отданы в распоряжение его лукавству. Так, без сомнения, смотрел Иуда и на все прочее. "Что, - думал он, - мы ходим из края в край Иудеи, как нищие? Почему бы не воспользоваться усердием народа, не взять в свои руки власть, которая видимо дается сама собой? Ведь Мессия должен наконец же господствовать над всеми и всем. Ужели ждать, чтобы нас всех захватили, как преступников, и подвергли казни? Пожалуй, за этим не станет. Но пусть дожидаются этого другие. Искариот не так прост и недальновиден. Он возьмет свои меры заранее". - Что же ты медлишь? Шептал в уши диавол. Теперь самый благоприятный случай отстать от общества Иисусова. Видишь, как синедрион ищет случая взять Учителя тайно. Ты сам можешь сделать это неявно, так что Учитель даже не сочтет тебя предателем. Ибо что требуется для сего? Только указать место пребывания Учителя ночью. Кроме того, что тебе заплатят за эту важную услугу, ты войдешь через это в связь с первыми лицами синедриона. И Ему будет не большая беда от этого: ты сам видел, как Он не раз спасался чудесно от всех козней и сетей Своих врагов; спасется и теперь, а ты сделаешь свое дело и составишь себе счастье: пользуйся случаем и спеши! И несчастный ученик точно спешит - на свою погибель. Под предлогом покупок, нужных к празднику, он находит случай тайно побывать у первосвященников и сговориться с ними о предательстве. Желание не представлять из себя низкого продавца, торгующегося за кровь, и показать мнимое усердие к пользам синедриона, заставляет его согласиться на самую невеликую цену, в надежде, со временем, большей и лучшей награды. Для этого же он явится в самом вертограде Гефсиманском, с видом не предателя, а человека, возвращающегося из посылки, который потому позволяет себе дружелюбно приветствовать Учителя и даже облобызать Его; между тем, как это именно лобзание было знаком для явившейся затем, как бы без всякого согласия с Иудой, спиры иудейской (спира - рота или полк). Посему-то до самого конца никто из учеников не мог знать, кто предатель. Один Учитель видел и ведал все; ведал и употреблял все меры спасти - не Себя, а ученика несчастного. Сколько трогательных вразумлений на одной последней вечери! Омовение ног, преподание Тела и Крови могли тронуть духа отверженного, но не тронули Иуду! Страсть сребролюбия заглушила все! Но заглушила на время. Когда замысел совершился, когда Учитель, вместо того, чтобы чудесно спасаться от врагов, предал Себя им, как овца на заколение, - Иуда пробудился, вспомнил обо всем, что видел доброго, святого, Божественного в Иисусе, и обратился к раскаянию. Сребреники повержены; невинность Учителя исповедана всенародно; оставалось только, подобно Петру, омыть грех слезами и обратиться к тому «се Учителю и Господу с верой. Но диавол внушил теперь другое: как прежде соблазнял безстрашием, так теперь представлял неотпускаемость вины и греха. И вот, Иуда на древе погибельном! Тогда-то, не прежде, во всей силе постигли его грозные слова: добрее было бы ему, аще не бы родился человек той! (Мр. 14; 21). Видите, до чего довела страсть сребролюбия человека самого нехудого! Ибо, если бы Иуда не обещал из себя много доброго, то не был бы избран в апостолы. Будем же, братие, блюстись этого недуга, равно как и прочих страстей: ибо все они равно опасны, и рано или поздно оканчиваются и душевной, и телесной гибелью для человека. Но, падший да не унывает и да не приходит к отчаянию! У небесного Врача нет неисцельно больных. Доколе живем, дотоле можем спастись, как бы ни были велики грехи наши. Если бы сам Иуда, вместо погибельного древа, поспешил к древу Креста Христова с верой и покаянием, то вместе с кающимся разбойником вошел бы в рай, без всяких сребреников. Так рассуждают об этом и учат все богомудрые отцы Церкви. Аминь. Оглавление Слово в Великую Среду Святая Церковь указывает нам ныне в своих песнопениях окрест Спасителя преимущественно на два лица: на одного апостола и на одну жену блудницу. Противоположность разительная. Апостол по самому званию своему был недалек от третьего неба; блудница, яко великая грешница, близка была к самой пропасти адской. И что же? На деле вышло совершенно противное. Через два дня бывший апостол соделался жертвою ада, а блудница вошла в лик жен-мироносиц. Пришла страсть сребролюбия, овладела сердцем апостола, и обратила его в сосуд погибели, в сына отвержения. Пришло святое покаяние, овладело сердцем блудницы, повергло ее к ногам Спасителя мира, и приобщило ее к святому лику мироносиц. Что убо заключим из сих двух примеров? То, что доколе мы на земле, из нас может быть все, мы можем преходить, так сказать, от неба к аду, и от ада к небу. Близость ко Христу Иуды не спасла его от греха и отчаяния. Почему? Потому что он вознебрег о самом себе и допустил к себе в сердце страсть, за коей уже сам собою вошел и диавол. Отдаленность от Христа блудницы не помешала ей улучить спасения. Почему? Потому что она пришла в себя, бросила навсегда грех, исповедала свою нечистоту и переменила жизнь. Нет, следовательно, такой высокой добродетели, коей не угрожало бы падение самое тяжкое; и нет такого тяжкого падения, от коего нельзя было бы восстать и взойти на самую высоту добродетели. Посему, как бы кто ни высоко стоял в совершенстве, не должен предаваться гордости и безпечности. Мняйся стояти... блюдется, да не падет (1 Кор. 10; 12). Равно, как бы кто ни упал низко, в какой бы бездне греховной ни находился, да не отчаивается, подобно Иуде. У Господа нашего есть покаяние для всех грешников. Оставь грех, обратись ко Господу, принеси покаяние и исповедь: и ты, подобно жене блуднице, будешь прощен и принят в милосердие Господне. В частности из примера Иуды да познают сребролюбцы, как опасна страсть сребролюбия. Если из апостола она сделала предателя, то что может сделать из тебя? Если апостол доведен ею до отчаяния и смерти, то ты ли уцелеешь от ее злости? Но мы, скажет кто-либо из недугующих сребролюбием, не предаем Христа, мы готовы служить Ему от имений своих и действительно служим, по возможности. Конечно, ты не предаешь Христа, как Иуда, ибо и не можешь предать Его таким образом. Но вспомни, - не продавал ли ты своей веры и совести? А это то же, как бы ты продал Христа. Вспомни, не предавал ли ты, по любви к сребру, ближнего твоего? А в лице его ты предал Христа. И - что много говорить? Кого более любит сребролюбец: Христа - или деньги? Очевидно, деньги; ибо если бы любил Христа, то не любил бы злата и сребра, кои Он запрещает любить. Но, моя любовь к богатству, - еще помыслит кто-либо, - не доводит меня до самых худых дел. Положим, но разве мало, что она мешает тебе творить дела добрые? Без сребролюбия твоя душа была бы похожа на рай Божий, в ней росли бы и цвели разные добродетели, а теперь, поелику сребролюбие не дает им расти, она похожа на голый песок; великое ли утешение, что на этом песке не растет и терния, то есть худых дел? - Сребролюбие действительно удаляет человека от некоторых худых дел, например от роскоши, игр и плотоугодия; но зато оно постепенно сокращает круг добра, им делаемого. Сребролюбец со дня на день становится нечувствительным ко всему, кроме прибытка; он бывает бесчеловечен даже к себе самому. У него сокращаются его собственные потребности; он желал бы освободиться от всех их, чтобы не подвергнуться тратам; желал бы сделаться для сего бестелесным, обратиться в духа. И этот бесплотный дух, уже вознесшийся над большей частью потребностей собственной природы, прилеплен к глыбе металла! Лют есть зверь сребролюбия! А, между тем, этот лютый зверь угрожает, братие мои, каждому из нас. Возраст старческий особенно подлежит сему недугу душевному; и кто заранее не берет мер против него, тот неминуемо подвергнется сей заразе душевной. Это тем бывает жальче, что таковые старцы нередко имеют немало совершенств душевных. Но сребролюбие и скупость все мрачат и портят. Пример помилованной блудницы, как мы сказали, должен служить в ободрение грешников к покаянию, а не к продолжению греха, не отлаганию покаяния до смерти. Ибо если праведник, как показывает пример апостола, небезопасен, то грешник на чем утвердит свою надежду? (Не закончено). Оглавление Слово в Великую Среду Чем занимаются теперь в мире? Приготовлением к светлым дням Воскресения Христова. И богатый и бедный равно движутся, суетятся о том, как бы сделать для себя праздник посветлее. Будем ли винить за хлопоты праздничные? - Нет, это в порядке вещей. Доколе мы на земле, во плоти: дотоле нельзя забыть ни земли, ни плоти. Самые Павлы забывали их только тогда, как восхищаемы были до третьего неба. А в другое время и они вопияли: окаянен аз человек, кто мя избавит от тела смерти сея (Рим. 7; 24). Итак, не будем осуждать, если каждый в нынешние дни проведет лишний час на торжище. Но не можем не предложить совета, как сделать праздник каждому для себя действительно светлым. Есть ли сему средство? Есть и притом равно у всех. Это средство состоит в очищении себя молитвою и покаянием. Таким образом и только таким сделается у тебя на душе легко, чисто и светло: а когда на душе будет так, то и праздник будет светел и радостен. А без сего ничто не поможет. Плоть, пользуясь уготованным на празднике, возвеселится, а дух останется во тьме и хладе, в прежних узах и под той же тяжестью. (Не закончено). Оглавление Слово в Великий Четверток "Странствия владычня и безсмертныя трапезы, на горнем месте, высокими умы, вернии, приидите насладимся". Наконец, и у Святой Церкви трапеза и пир духовный! Долго продолжалось и говение и пост: зато и брашно и питие необыкновенные. Ибо трапезы и вечери мирские насыщают и услаждают на время; а потом нередко тяготят собою и всегда уступают место новому гладу: здесь, кто вкусит достойне, не взалчет во веки: "безсмертныя трапезы". Человеколюбив бо наш Владыка! Не потерпел зреть рабов своих гладных; знает, что дух бодр, а плоть немощна: и вот, под конец поприща постного Сам уготовляет трапезу. "Странствия владычня и безсмертныя трапезы." Кроме успокоения и ободрения для алчущих, вечеря сия послужит прощанием для ее Устроителя. Ибо Ему надобно оставить всех и идти в долгий путь, надобно разлучиться не на краткое время. Как не разделить последних минут с другими и присными? Как не оставить им в память о Себе чего-либо? - Тем паче как нам не поспешить на такую трапезу? "Приидите убо насладимся!" Войдем все на сию вечерю; ибо хотя сказано: "высокими умы": но это сказано по необходимости, потому что предлагаемое на вечери высоко по самому существу своему, так что кто лежит долу, тот не может достать устами предлагаемого. А, впрочем, нет никаких особенных условий. Сказано только: "вернии". Но без веры что же и ходить туда, где без веры нельзя сделать ни шага? И трудно ли иметь веру там, где распоряжает всем Сам Владыка и Господь всяческих, и где потому действует всемогущество? Оставив убо всякий страх и недоумение, взойдем на горнее место и, кто может, "насладимся", кто еще неспособен к тому, по крайней мере, посмотрим, что там предлагается, кто и как приемлет, и что следует из предлагаемого и принятого? Вечеру же бывшу, возлежаше со обеманадесяте ученикома (Мф. 26; 20). Так святой Матфей начинает описание трапезы Господней. Известно, по какому случаю была она: надлежало, по закону, в нынешний день, Востав от вечери... положи ризы и прием лентион, препоясася. Потом влия воду во умывальницу, и начат умывати ноги учеником, и отирати лентием, имже бе препоясан (Ин. 13; 4-5). Все повинуются: один Петр прекословит: не умыеши ногу моею во веки! (Ин. 13; 8). Напрасно! Прежде взяться бы за лентион, и омыть ноги Учителю и соученикам. Тогда услышал бы паки: блажен еси, Симоне, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец, Иже на небесех. А теперь, хотя похвальное чувство выражается в словах твоих, но от той же плоти и крови: возвышенных, но все еще не могущих наследовать Царствия Божия. Посему и скажется не прежнее, а другое: аще не умыю тебе, не имаши части со Мною! (Ин. 13; 8). Теперь нет более преград. Да начнется пир, да явится веселие! И оно началось. Агнец снеден, горькое зелие вкушено, опресноки потреблены, чаша благодарения испита: Ветхий Завет исполнен. Но все это смертное, тысячу раз вкушаемое и ни разу не насыщавшее духа. Где же бессмертная трапеза? Где страннолюбив Владычне? Не скучайте и не опасайтесь! Кто напитал пять тысяч пятью хлебами, Тот напитает и нас. Если и неприглашенных приемлет, кольми паче не отпустятся тщы приглашенные. "Вернии, приидите насладимся!" Ядущым же им (ученикам), прием Иисус хлеб и благословив преломи, и даяше учеником, и рече: приимите и ядите: сие есть Тело Мое! И прием чашу и хвалу воздав, даде им, глаголя: пиите от нея еси: сия бо есть Кровь Моя, Новаго Завета, яже за многия изливаема во оставление грехов (Мф. 26; 26-28). Итак, вот чем будут угощать нас: не хлебом, а телом, - не вином, а кровью! - сие есть Тело; сия есть Кровь! - И чьим Телом и Кровью? -Спасителя нашего: Тело Мое, Кровь Моя! Кто бы мог приложить веру сему, если бы не вещал о сем Он же Сам, если бы не повторили того же, от лица Его, апостолы? Но как же нам употребить эту снедь? Так любит нас Владыка! Видя, что все трапезы оканчиваются во нетление, и не делают нас бессмертными, Он уставляет брашно и питие нетленные. Их можно было составить только из Плоти и Крови, кои одни во всем мире не подлежали разрушению, а, напротив, имели силу оживлять, и Он не пожалел ни Своего Тела, ни Своей Крови, а предложил их на вечери, предложил не ученикам токмо Своим, а в лице их всем народам. За нас первый принял святой Андрей, но принял с тем, чтобы передать верно каждому из нас. И кому он не передает верно? Приступай всяк; на каждой трапезе церковной, то же Тело и та же Кровь, коих причащались ныне апостолы. Но как приступить к сей трапезе? - Как вкусить Тело? Как пить Кровь?-Это - не по природе нашей. Ведал сие все Учитель, и позаботился о нашей слабости. Вкушаемое есть Тело, но вид у него тот же, хлеба; пиемое - Кровь, но образ и вкус его тот же, - вина. Таким образом снисходится к нашей природе, что вместо единого чуда каждый раз делается два: и хлеб и вино обращаются в Тело и Кровь и, обращенные, удерживают свой прежний вид, дабы таким образом было с нашей стороны место и вере. Подлинно, не низкий ум надобно иметь, дабы насладиться сей трапезы. Надобно сим умом возлететь на высоту любви Спасителя к нам, полагающего за нас душу Свою. Но этот высокий ум - на сей случай - дает не ученость, а вера: аще не уверите, ниже имате разумети (Ис. 7; 9). Итак будем веровать, приступая к трапезе Тела и Крови, не будем поникать умом долу, вопрошая: како может... дати Плоть Свою ясти? (Ин. 6; 52) или, подобно еретикам, недоумевая, как под видом хлеба и вина может сокрываться Тело и Кровь? От человек это невозможно, а от нашего Спасителя, Который есть Бог и человек, вся возможна. Напротив, недостойно Его было преподать один хлеб и одно вино: ибо это может сто раз сделать каждый из людей. Ему, яко Богу, предлежало сделать большее; и Он сод ел ал самое большее; ибо никтоже больше любви имать, да аще кто душу положит за други своя. Аминь.