Свт. Иннокентий Херсонский / Трактаты (2)

Во свет философии несется свет огня персидских магов, и не может быть угашен небрежностью одного, и даже многих, хранителей. Жертвенник философии был оставлен ее любителями, ветры политических перемен веяли на него со всех сторон, но священный огнь еще не угасал; наконец, слившись в одно пламя, подобно метеору, устремился из страны несчастной, носился над различными народами, производил появлением своим в иных удивление, в других ужас, вспыхивал и паки скрывался от нечистых взоров, наконец остановился в туманной атмосфере Александрийской. Греки, которые потеряли философию, обрадованные вестью о появлении светила ее в чуждой стране, поспешно текли для сретения его. Но, не надеясь на постоянное сияние сего светила в стране, подверженной игу деспотизма, они думали привести себя в состояние не иметь в нем нужды, собрав раздробленные лучи его в вымышленное для сего стекло синкретизма. В самом деле, сосредоточенный свет был сильнее порознь взятых лучей, но он способен был только сжигать, а не освещать. С заходом светила исчез и собранный свет, и в руках собирателей осталось одно стекло. Так Египет, служивший для греческой философии колыбелью, доставил ей и гроб. Гроб ее, подобно как и колыбель, украшен был цветами. Но скоро и сия вечерняя звезда скрылась в стране ночи, и настала глубокая тишина, изредка прерываемая диким криком ночных птиц. Впрочем, тишина эта не была совершенным бездействием; природа в недрах своих уготовляла новые орудия для философии, по совершении коих гений ее возбудился и, подобно исполину, устремился в путь свой. Оглавление Насаждение и успехи христианства в Древнем Херсоне Около 63 года святой апостол Андрей из западного Подкавказья является в Херсонисе, с проповедью Евангелия. В 94 году Климент папа, по повелению Траяна, ссылается на «заточение в Понт, на место пусто близ Херсона». Его сопровождают в изгнание добровольно многие из благоверных христиан римских. В месте своего заточения он находит более двух тысяч христиан, осужденных на тесание камня в горах. По молитве святого, Агнец указует место, где открыть источник с водой, которую прежде того узники приносили для себя за шесть поприщ. Вследствие сего чуда, в единое лето толико «умножися верных, яко 75 церквей быша созданы, и вся страна та прия святую веру». В 100 году весть о необыкновенных успехах Климента в Херсонской стране заставила императора воздвигнуть там гонение на христиан, причем множество христиан приняло венец мученический, а святой папа был утоплен в море, так что верующие не имели утешения — получить мощи его. Во II и III веках нет сведений о состоянии христианства в Херсоне и Крыму. Невероятно, чтобы оно было истреблено все, тем паче, если продолжалась ссылка в Крым христиан из Рима. В 310 году, в царствование Диоклитиана, от Иерусалимского патриарха Ермона прибыли в Тавроскифию два миссионера-епископа: Василий и Ефрем. Святой Ефрем, оставив Херсон Василию, отходит на проповедь к скифам у Дуная, и там приемлет от них мученический венец, 7 марта. Святой Василий, подвизаясь в Херсоне за веру и Евангелие, подвергается биению и изгнанию, отходит в гору и пещеру, яко на сто стадий от Херсона, в место, нарицаемое Парфенит, или гору девичью, потому что на горе той стояло капище еллинской богини — девы. Воскрешением из мертвых погребенного уже сына одного из князей (начальников) херсонских, обращает его, и вместе с ним многих ко Христу, но, по наущению Иудеев, язычники восстают на него и предают смерти «на месте, идеже христиане» (прежние) «поставиша столп, и на нем крест». Это случилось 7 марта. Чудеса над его телом и погребение (тайное) христианами. На место проповедников-мучеников, являются три епископа: Евгений, Елпидий и Агафодор, кои, будучи также отправлены от патриарха Иерусалимского на проповедь Евангелия, подвизались дотоле в странах гелеспонтских. Через год апостольского труда и успехов, они, также 7 марта, приемлют венец мученический от язычников и иудеев, и чудесно сохраненные телеса их погребаются с честью верующими. Новый епископ Еферий, посланный также от Иерусалимского патриарха, сначала не находит возможности делать свое дело, но потом, будучи снабжен грамотой императора Константина к херсонцам о невозбранном у них исповедании Христа, собирает там христиан, устрояет Церковь, и на пути в Византию к императору, для изъявления благодарности, оканчивает жизнь на острове Аасе, где и погребается с честью от тамошних христиан. Херсонцы - христиане уже сами просят у Константина и получают епископа Капитона. Для убеждения язычников он, по их желанию, входит в печь огненную с Евангелием и исходит невредим. Донесение о сем читается отцами на Вселенском соборе Никейском. Кончина святого епископа от варваров при устье Днепра, куда он занесен был бурей, на пути в Константинополь, 21 декабря. Отселе Херсонская епархия непрерывно продолжается до позднейших времен. Из епископов известны: 381 год — Еферий II, присутствовавший на II Вселенском сборе, где он подписался вместо Херсонского — Терсонским. 451 год — Халкидонский собор 28-м правилом все епархии в пределах варваров подчинил Константинопольскому патриарху, следовательно и Херсонскую, хотя епископы ее носили титул самоглавных. 448 год — Лонгин, коего имя два раза читается под актами местного собора Константинопольского. Стефан, заседавший на V Вселенском соборе Константинопольском — в 535 году, 655 год — Мартин папа, заточенный в Херсон, страждет там и от грубости жителей и от недостатка продовольствия, пишет о сем два послания в Константинополь, в том же году скончался и погребен в церкви Богородицы Влахернской, близ Херсона. Георгий I, подписавшийся под актами собора Трульского епископом Херсона Дорантского, или страны Дорантской. Георгий II, управлявший Херсонской Церковью, когда Кирилл и Мефодий, путешествовавшие с проповедью к хозарам, обрели в Херсонесе мощи святого Климента (около 861 года). Кирилл и Мефодий в Херсоне учатся (по святому Димитрию) хозарскому и еврейскому языкам, обращают какого-то самарянина с сыном его в христианство; возбуждают к обретению мощей святого Климента и, по обретении, берут часть их с собою. Из Херсона к хозарам идут с ними и священники, коих они оставляют у хозар, по обращении их в христианство. Мощи святого Климента — положены в церкви Апостольской. Кто был епископом Херсона, во время Крещения в нем святого Владимира, — неизвестно; но, без сомнения, был кто-либо. Херсонская епархия считалась в ряду подведомственных Константинопольскому патриарху то пятьдесят восьмой, то двадцать пятой, то шестнадцатой. Около X века епископы Херсонские получили титул архиепископов. Ряд епископов прекратился, вероятно, с разорением Херсона от Гедимина. В XVIII веке последний митрополит Крымский именовался Кефайским и Готфейским. Имя Херсона уже не было слышно в титулах иерархических, как давно упразднившееся. Пространство Херсонской епархии долго заключало в себе весь Крым; но потом, с учреждением других епархий в Крыму, ограничивалось его окрестностями, соединись иногда с титулом епископа Дорантского, и таким образом объемля все южное побережье Крыма — до Судака, или Сурожа. В состав этой епархии входили преимущественно греки, а с ними и древние туземные жители, между коими были и славяне. Оглавление Взгляд на дипломатические сношения наши с двором Римским по делам Церкви Римской Сношения наши с двором Римским представляют весьма странное и едва ли не единственное в истории пап и нашей явление: они начались и развивались вследствие наших успехов и побед; а между тем мы же в них постоянно оставались побежденными, так что можно сказать, что теряла Польша против нас, то выигрывал за нее и брал назад с лихвою Рим. Как это случилось, можно видеть из следующих исторических справок и пояснений. До 1773 года, хотя были у нас по местам латинские костелы, но они не составляли собой никакой самостоятельной иерархии, и ксендзов получали из-за границы, большей частью из Польши. Эти получения и некоторая зависимость их от иноземной иерархии казались, по самому числу их, так неважны, что на них не обращали особенного внимания. С возвращением Белоруссии под скипетр России, взгляд на этот предмет изменился. Латинские костелы в Белоруссии не имели своего епископа и принадлежали по частям к разным смежным епархиям Римско-католическим: Виленской, Луцкой и прочим. Поскольку последние оставались под владычеством Польши, то сочтено за опасное для Государства, чтобы Белоруссия подлежала зависимости епископов, находящихся вне Империи. Решились просить папу об учреждении нового для Белоруссии и всей России архиепископства в Могилеве. При всей благовидности поступка, в сем случае сделаны две важные ошибки. а) Самое учреждение нового епископства. Если бы Белоруссии суждено было надолго оставаться одной под скипетром России, то, естественно, правительству надлежало заботиться об освобождении ее из-под ведомства иноземной иерархии с учреждением своей. Но и десятилетний дипломатик мог легко предвидеть, что это положение временное, что вслед за Белоруссией примкнут к России прочие области русские, еще остававшиеся под Польшей, а вместе с ними войдут под Русскую державу и латинские епископы, в них находящиеся, от коих зависели белорусские костелы. При таком положении, зачем было хлопотать об учреждении нового архиепископства? Почему было не обождать несколько лет? Тогда оставалось бы все, как было прежде, то есть, костелы белорусские под прежними своими епископами, без увеличения числа их. Пусть бы даже (уж если не могли пробыть без собственной иерархии латинской) учредили епископа, но только одного просимого епископа, а не архиепископа с двумя викариями. Зачем было так вдруг возвышать латинство? Причины его заключались в самохвальстве и, можно сказать, в оппозиции нашей всей тогдашней Европе. Известно, что папа и католичество были тогда не в моде и всюду терпели неудачи, иезуиты были даже гонимы: и вот мы, чтобы показать свое великодушие и какой-то особенный ум, отворили настежь двери иезуитам, а вслед за тем поспешили выпросить себе архиепископа, отдав таким образом, пренеразумно, под влияние Рима всю Белоруссию. Не явно ли, что папа в сем случае отомстил нам за Польшу и взял, можно сказать, назад то, что мы у нее отобрали? Римская иерархия увеличилась целым архиепископством. То, что мы говорили выше, случилось по прошествии не более как пяти лет, то есть, прочие провинции русские возвратились от Польши к нам. Здесь был прекрасный случай исправить ошибку, а именно, при новом разграничении епископств латинских, опершись на то, что мы недавно учредили новое архиепископство, что незначительная часть паствы у латинских наших епископов отошла то к Австрии, то к Пруссии, мы, по праву, могли и должны были сократить число их, по крайней мере их суфраганов; а мы поступили напротив. Кроме того, что не закрыто ни одной епископской кафедры, учреждена еще вновь Минская. Чем водились мы при сем случае? В булле о Минской, как и о других епархиях, все говорится, что нужен епископ с суфраганами для удобнейшего преподания треб пастве. Но эта паства сравнительно с православными паствами в этой же стране составляет едва пятую часть. Если же такая заботливость о спасении душ, то почему же не приложена она по отношению к православным? Если о ком надлежало попещись, то о них, кои столько страдали под Польшей, ожидали от возврата к России знаков внимания и любви; и между тем для них ничего в этом отношении не сделано. Православных епископов на всю страну западную устроено только три, и ни одному не дано ни одного викария. Не явно ли после сего, что двор Римский и в сем случае отомстил нам за Польшу, и взял назад себе то, что мы возвратили от нее? Оглавление О присяге епископов католических папе Присяга эта во многих отношениях составляет жалкий анахронизм. Она сформирована в то время, когда папство не покидало еще видов на всемирное политическое владычество, и частью вследствие сих самых видов, а еще больше по причине внутренних нестроений своих, подвергалось всякого рода опасностям не только от чужих, но и от своих. Все это в полной силе восчувствовано уже самими католическими дворами, тем паче протестантскими, и она у них, с согласия самого папы, переменена; а у нас доселе остается в своем стародавнем чудовищном виде. Вся нелепость сей присяги откроется из следующих примечаний: не только 1) в отношении к власти самодержавной, но и 2) в отношении к самому папе, и 3) в отношении к дающим эту присягу. I. В отношении к власти самодержавной В этой присяге дающий ее присягает папе, как государю, стало быть у него два государя: Император Всероссийский и Папа Римский. Несущественная ли это контрадикция и в словах и в мыслях?.. И кто требует этой, с позволения сказать, бессмысленной уступки? Никто, кроме нашей собственной малограмотности. Выражение "государь наш", "государю нашему" — употребляется кардиналами и теми, кто принадлежит к так называемой Римской области, или Папским владениям. Натурально, что им иначе нельзя выражаться, ибо для них папа есть вместе и государь, по праву его светской власти над этой областью. Но подданным чужой державы это выражение вовсе неуместно, почему в присягах австрийской, французской, испанской, и прочих, несмотря на то, что это области католической веры, сие выражение и не употребляется. С какой же стати употреблять его нам?.. И почему употребляется оно у нас? Стыдно сказать, а должно: просто по одному незнанию языка латинского в канцелярии Министерства иностранных дел. Dominus, которое переведено у нас "государь", на латинском значит не более, как "господин, владыка". Весьма естественно, что подданные Папской области — большей частью кардиналы, проживающие в Риме — переводят его словом государь, ибо папа для них есть и владыка в духовном смысле, и вместе государь светский; но для прочих, не подвластных папе в светском отношении, он должен оставаться dominus в смысле церковном, то есть владыка духовный, что составляет величайшую разность. Скажут, что "духовные римско-католические должны знать это, и в таком смысле приносить присягу". Положим, что хотя бы они и все это знали (что очень сомнительно, когда целое Министерство иностранных дел не знает этого), то все же остается повод важный к недоразумению. А сколько вместе с тем поводов к интриге, к защищению себя против правительства нелюбимого? И не долг ли благоразумного правительства снять с дороги этот камень преткновения? 2. По отношению к папе Почти все выражения по отношению к папе направлены против возмущения или замыслов подданных против государя. Это уместно и, может быть, доселе нужно в папской области. Но какая нужда в сем для прочих государств, тем паче для России, в коей он считается главой Церкви у римских католиков, но отнюдь не государем? Прочие выражения служат даже унижением папского достоинства. Когда епископ римско-католический клянется, что он не покусится на жизнь папы, или на лишение его членов, то при сем невольно содрогается нравственное чувство даже простого человека. Подобная присяга не значит ли, что я не буду последним из извергов? И ее дает епископ! Достойно ли это епископа? Прилично ли самому папе принимать такую присягу от епископа, коль скоро он нашел его достойным епископства? Все это есть произведение средних времен, когда, по повелению пап, отзывали кости умерших пап, предавали„их проклятию, бросали в помойные ямы, а живых пап отравляли, лишали членов, срамили и умерщвляли. По сему самому достоинство папской власти требует устранения этих странных и соблазнительных для чувства народного формул; поскольку это сделано уже в прочих государствах, тем более не возбраняется сделать у нас. 3. По отношению к дающим присягу Дающий эту присягу находится в совершенном противоречии с самим собою, ибо такая же присяга дается им и своему природному государю. Какую из двух исполнять? Исполняя одну, он нарушит сим самым другую. Одно средство не нарушать ни одной — не исполнять обе. Поясним все это примером. Епископ узнал, что папа намерен что-либо сделать, например, издать какую-либо буллу, которая не в пользу России; он обязан, по присяге, дать знать о том своему правительству, следовательно, нарушить присягу папе. Он же проведал о каком-либо трактате со стороны России с какой-либо державой, который (трактат) вреден для папских владений; он должен дать знать о сем папе, следовательно, нарушить присягу, данную своему правительству. Такое противоречие происходит от того, что в присяге, даваемой папе, папа трактуется не так, как бы следовало. Он должен трактоваться только как глава Церкви, коему епископы обязаны повиновением, а он трактуется, как государь светский, отношения к коему несовместимы с отношениями к своему собственному государю. В иностранных присягах это понято и устранено, а в нашей — доселе та же запутанность, смешение понятий, и отсюда — противоречия и бессмыслица. Оглавление О новоучрежденной епархии римско-католической в Херсоне Вследствие конвенции, заключенной с папой в 1847 году, учреждена, как известно, новая епархия римско-католическая, с наименованием Херсонская, и при ней (пока) два суфраганства с капитулом и семинарией. Без сомнения, правительство имело на это, со своей стороны, немаловажные причины и, во всяком случае, согласилось на учреждение новой для католиков епархии не для распространения в России католичества. Тем не менее, газетное известие об учреждении в Херсоне новой латинской епархии по всей России произвело (и не могло не произвести) впечатление неблагоприятное. Для чувства русского нелегко было видеть, как понятие о Риме и латинстве соединено будет отселе навсегда со священным для России именем Херсона, в коем произошло крещение святого Владимира и откуда на всю землю Русскую воссиял свет веры православной. Новым учреждением, конечно без намерения, но тем не менее, подан и с нашей стороны значительный повод к новому провозглашению той исторической лжи, которую римские католики издавна привыкли рассеивать по Европе в разных сочинениях, — доказывая, якобы Россия обращена в христианство первоначально римскими миссионерами, и что она была тогда в послушании у папы... Те, кто более других знаком с католичеством и положением римских католиков в России, кои уверены посему в очевидном излишке и существовавших доселе у нас епархий латинских, и твердо знают, как трудно самому правительству управляться с этой неугомонной иерархией, иначе не умели объяснить себе нового явления, как предположением каких-либо при сем особенных, дальнейших, сокровенных видов у правительства; поелику же нелегко было представить себе, что именно могло иметься у него в виду при употреблении средства столь небезопасного, как возвышение и расширение латинской иерархии, то невольно приходили к мысли, не сделана ли нашими дипломатами в сем случае, вместо дальновидного расчета политического, необдуманная и простодушная уступка Риму под влиянием каких-либо особенных обстоятельств, или непонятых, или не надлежащим образом оцененных? В самом деле, как можно было согласиться с известными видами правительства сотворить им же из ничего, propvio motu, без всякой особенной нужды, вдруг трех епископов латинских, через что для латинской пропаганды открылся, не представлявшийся ей и во сне, способ взять отселе под опасное влияние свое и весь юг России, как взять весь Запад?" Если, — рассуждали, — для весьма небольшого числа рассеянных по югу латинских костелов действительно необходим был ближайший иерархический надзор, то для сего предостаточно было прибавить к какой-либо римско-католической кафедре одного суфрагана, с помещением его, пожалуй, где либо и на юге". Все эти и подобные впечатления получали большую силу от новых событий и переворотов европейских, обрушившихся над Ватиканом с таким необычайным громом и молнией, что многие из самих католиков не могли не признать в сем случае карающего перста Божия. "Неужели, — рассуждали и рассуждают, — православной России предлежит, не во благо себе, поднимать на высоту, укреплять и расширять в недрах своих то, что Сам Промысл Божий видимо предопределяет к ослаблению, умалению, а может быть и уничтожению даже на Западе?.." Особенно, как и ожидать надлежало, учреждением нового епископства латинского встревожено было чувство православных жителей Херсона и окрестных мест. До тех пор в этом городе существовал только один ксендз латинский, терявшийся в толпе и почти никому неизвестный; и вот вдруг, в середине прошедшего лета, является перед ними латинский бискуп со свитою собранных нарочно издалека ксендзов, представляет из себя лицо, нарочно посланное от правительства для каких-то важных, никому вполне не известных целей, учреждает и освящает тесный латинский костел в собор кафедральный, составляет из своего служения, в продолжение нескольких дней, всенародное зрелище, проповедует о милости Императора Всероссийского к католикам и вместе с тем — сообразно с буллою папскою — еще о большей милости какого-то Римского государя (о коем вовсе не знали многие и из католиков) к народу Российскому, с объявлением, что все это лишь одно начало, что, по отшествии его, прибудут уже не на время, а на постоянное жительство в Херсон не один, а два или три епископа латинских, с немалым числом каноников, с консисторией и семинарией, и что город их (Херсон), по милости наместника Христова, главы всего христианства, обращен будет отселе в столицу истинной веры (то есть римской) на юге. Можно представить себе и не будучи при этом случае в Херсоне, как должно было подействовать все это на православный народ!.. "Ужели нас хотят сделать католиками? — спрашивали одни. — Ибо надобно же, чтобы у трех новых епископов была хоть какая-либо паства, а среди нас нет ее для них!" — "Чем вводить у нас латинство, — рассуждали другие, — не лучше ли было бы, по примеру других губернских городов, дать православного епископа нам, кои живем среди всякой нехристи, и потому во всегдашней опасности потерять чистоту веры?" — "Сколько сот тысяч казне, а вместе с тем сколько хлопот, затруднений, неудовольствий самому правительству будет стоить это новое, Бог знает откуда и для чего взятое учреждение латинского епископа с его викариями, канониками и семинарией", — примечали третьи. Не без затруднений было положение при сем случае местного гражданского начальства, которое не знало, в какое отношение поставить себя к новопоявившемуся латинскому епископу, и тем менее находило средств отвечать удовлетворительно на толки и мнения народные, хотя видело крайнюю нужду говорить что-либо в успокоение встревоженного чувства религиозного. Даже евреи, коими наполнен теперь весь Херсон, не остались позади других в догадках о новом событии и, что примечательно, сходились в одном и том же заключении, что поляки берут верх, и ксендзам русским приходит невзгода... При таком всеобщем смущении мыслей, рассу-дительнейшие и более набожные из православных жителей Херсона приходили не раз к решимости просить высшую власть, чтобы, если уж неизбежно водворение между ними епископов латинских, то, по крайней мере, хотя бы для некоторого соответствия, дан был Херсону и епископ православный. Но всего более смущены были новым учреждением раскольники, а вслед за ними и единоверцы, коих имеется значительное количество по разным местам Херсонской губернии, начиная с Одессы, Херсона, Николаева и Елиза-ветграда. В глазах этих, малолетних по духу, детей такое торжественное введение среди православного юга латинства упадало до действия антихристианского, угрожающего бедствием не только вере православной, но и Отечеству, и потому видимо являлось следствием какого-либо гнева Божия. Были ли рады новому учреждению, по крайней мере, сами католики? Утвердительно можно сказать, что не были — в той степени, как надлежало ожидать. Новый дар правительства был слишком велик и видимо не соразмерен с местной потребностью, почему невольно вынуждал у каждого размышляющего сомнение и подозрение насчет видов правительства и истинной цели его действий. Суфраган латинский с двумя канониками в виде благочинных был бы принят от сердца и с благодарностью; а вдруг три епископа, при осязательной ненужде и в одном, казались — и долго будут казаться — чем-то неестественным, так сказать, противоправительственным, и потому подозрительным. "Возможно ли, — рассуждали католики, — чтобы русские решились сделать без нужды для нас то, чего, при видимой нужде, никогда не делали и не делают для своих? Вероятно, хотят ввести в нашу иерархию, доселе чисто польскую, новую стихию — немецкую, чтобы, раздвоив ее в составе, духе и видах, тем самым неприметно ее обезсилить. Но не москалям перехитрить иезуитов! При благоразумных действиях с нашей стороны из каждого нового епископа католического (а их, благодаря русской простоте, трое) можно будет сделать по новой крепости на юге против русского духа". Все таковые и подобные впечатления, произведенные новым учреждением епархии латинской в Херсоне, очевидно говорят не в пользу нового учреждения, и могут быть искуплены только какой-либо весьма важной пользой, от него ожидаемой, которой, сказать правду, нелегко доискаться тому, кто не посвящен во все тайны политики. Между тем невыгоды от нового учреждения лежат, можно сказать, перед глазами у каждого. И, во-первых, уже весьма немаловажно то, что учреждением новой, ненужной по суду всех, даже римских католиков, епархии латинской в таком обширном составе и размере, какого (сравнительно) не имеет ни одна из наших православных епархий, несмотря на многочисленность их паств, дипломатия наша подверглась и еще будет подвергаться перед лицом всей России нареканию в уступчивости двору Римскому (простертой за необходимые пределы), и в какое притом время? Когда этот двор сам, вследствие своих вековых грехов и заблуждений, по неотразимому суду Божию видимо распадается на части и приближается к конечному запустению. Во-вторых, кроме нарекания, в настоящем случае и не без потери, учреждение в России новой епархии Римской для двора папского есть то же, что завоевание новой области. Отселе новые для него права над значительной частью России, из коих он не замедлит извлечь для себя новые выгоды и новые поводы к спорами жалобам в слух всего света на Россию. Пример на все это — Польша и Литва. Сколько затруднений всегда ставил и ставит до ныне римский двор при одном назначении епископов! Не вследствие ли подобного затруднения принесен в жертву Херсон?.. Между тем эта жертва такого рода, что сама, в свою очередь, будет требовать новых жертв при каждом назначении новых епископов. В-третьих, есть опасение и другого рода, еще большее. Доселе свободный и непререкаемый для Православия юг России с новым учреждением неизбежно отдается под влияние римской пропаганды, которая, как тень за телом, всюду следует за латинством. В Херсоне, по крайне малому числу католиков, епископ со своими суфраганами самим положением своим, то есть от нечего делать, будет невольно располагаться к умножению всеми мерами своего духовного стада. Между тем, бороться с пропагандой римской если какому краю неудобно, то нашему южному, частью по самой юности его и разносоставности в населении, частью по влиянию смежных, наполненных поляками губерний, частью по его географическому положению, открытому, вследствие торговли и морских портов, для всего западного, особенно итальянского, частью, наконец, по недавности учреждения там православных кафедр и крайне ограниченным их способам к действию. В-четвертых, нельзя забыть вовсе и того, что на устройство помещения для нового епископа с его суфраганами, для консистории, капитула и семинарии и на обеспечение их содержания потребуется не один миллион, который мог быть употреблен на более нужное и полезнейшее. Поелику, как показывает опыт с Петербургской римско-католической академией, принято, неизвестно почему, как бы за правило, чтобы производимая от казны сумма на содержание римских католиков была гораздо выше той, какая производится на содержание православных кафедр и семинарий, то обстоятельство сие, кроме издержек, будет еще служить постоянным поводом к превозношению для католиков и к соблазну для православных. В-пятых, если правительство действительно предполагает, посредством латинской семинарии в Херсоне, образовать из детей южных колонистов наших в составе иерархии римско-католической новый элемент немецкий, то должно сказать, что этот элемент немногим будет лучше польского. Не говоря уже о том, что новые воспитанники получат образование от наставников поляков, кои не преминут передать им свой дух, южные колонисты сами по себе доселе составляют видимое status in statu, живя почти в совершенном разобщении с русскими, не стараясь знакомиться, даже в училищах, с языком русским. Взирая доселе на себя как на иностранцев, в сравнении своими русские ничего не значат, они не перестают мечтать о Германии и готовы отдаться под всякое чуждое влияние. Что же, — спросят, — делать, когда мы уже обязали себя силою трактата с двором римским? Не принимая на себя полного решения этого вопроса, которое принадлежит, очевидно, не тем, кои смотрят снизу, а тем, кои стоят вверху, можно, вместо ответа, сделать несколько примечаний. Если уж нельзя возвратиться назад, то: 1. Неблагоразумно было бы спешить и вперед, тем паче, когда, идя и шаг за шагом, нельзя идти иначе, как только с немалым усилием. На бумаге новую епархию латинскую можно было учредить в одну минуту; а на самом деле устроение ее неизбежно требует нескольких лет, уже потому, что нет ни одного готового здания, а их нужно несколько и значительных размеров. Где, потом, взять лиц для трех митр епископских, когда и одного, предназначенного во главу остальных, оказалось нужным прежде окрестить, а потом произвести во епископа? Откуда набрать капитул и каноников, когда в Херсоне один только ксендз? Из чего образовать семинарию? Ужели правительство обязано и в сем случае творить все из ничего, когда само латинство не представляет необходимых материалов? Кто и по какому праву может требовать сего? Между тем, пройдет два-три года, и — кто знает, что будет с католичеством в самом Риме? Во всяком случае, можно надолго ограничиться одним епископом без суфраганов, даже до времени — без капитула, в том обширном и преухищренном составе и виде, как любят размалевывать его римские католики. 2. Вместо ненужных латинских суфраганов необходимо поспешить с учреждением для весьма обширной православной епархии Херсонской викарного епископства, с помещением его в Херсоне. Этим успокоен будет дух тамошнего православного населения, поставлен необходимый оплот против римской пропаганды в Херсоне и положено начало ближайших действий на мусульманский Крым. Вместе с сим, для устранения неблагоприятных для Православия сравнений в глазах людей не только духовных, но и светских, необходимо увеличить штаты по православному ведомству херсонскому до той степени, на какой они определены там теперь для католиков, а равно предоставить православному архиепископу то же право, каким будет пользоваться латинский бискуп касательно командирования, в случае нужды, благочинных на казенный счет. 3. Если бы оказалось возможным (а почему не так?) поместить нового епископа латинского не в Херсон, а в другом месте, например в Ставрополе, составляющем центр его епархии, то одно это уже было бы небесполезно в разных отношениях. Таким образом, епископ сей, во-первых, был бы ближе к Саратовской губернии, где наибольшая часть его, вообще невеликой по числу душ, паствы; а с другой стороны, к собственному его спокойствию, он находился бы вдали от черноморских портов и, следовательно, от вольных и невольных, не всегда безопасных связей со множеством иностранцев, кои почти круглый год толпятся по сим портам и могут сделаться, — разумеется не в пользу правительства, — постоянными посредниками между Римом и римско-католическим Херсоном. В пользу Православия при сем случае оставалось бы то, что чувство русское не страдало бы, видя как латинство с такой силой ставит крыж римский у самой колыбели веры православной. Независимо от всего вышесказанного, нельзя не сделать еще одного примечания касательно некоторых мыслей и выражений, кои Curia Romana позволила себе употребить в учредительной булле об епископстве Херсонском. Сверх всякого ожидания здесь в слух всего света прямо говорится, что якобы Отечество наше проповедь о вере христианской впервые услышало от латинских миссионеров, что некоторые из них даже удостоились якобы принять от руки наших предков венец мученический. Скажите, пожалуйста, кто эти мученики? И откуда видно, что свет Евангелия пришел к нам из Рима? Когда подобная ложь провозглашалась, по временам, от поборников папства в разных неважных книжонках, то можно было смотреть на это равнодушно, как на выходки школьной полемики; но теперь, когда мы допустили и, следовательно, приняли за истину эту обидную для нашего Православия ложь, в папской булле, имеющей пред лицом всего света силу трактата, в какое положение поставлены защитники Православия, и что остается делать им? И в силу какой крайности допущено все это в новой булле? В прежних буллах не было о сем и помину; так могло оставаться и теперь. Кроме сей, очевидно весьма важной с нашей стороны ошибки, сколько потом в булле выражений, кои папа мог употребить только в отношении к какому-либо городу своей Римской области. Вообще бедный Херсон, с именем коего у православных россиян неразрывно связана память о крещении святого Владимира и обращении всея России к христианству, трактуется в сей булле почти как город идолопоклоннический, коему теперь только, по милости Ватикана, даруется кафедра христианского епископа, с пожалованием неизвестно каких прав и преимуществ. Не так писаны учредительные акты за семьдесят лет для архиепископства Могилевского; там город не производится ни в какой новый чин, а только говорится, что такая-то церковь в городе сделалась кафедральной, или архиепископской. Скажут, что "это у двора римского слова и выражения как бы технические, кои в существе дела ничего не значат и ни к чему не обязывают". Нет, техника слов и оборотов в полной команде у двора римского, и никто так не умел извлекать из нее выгод для себя, как Ватикан. Сколько, непреложных теперь, прав над всем западным духовенством выработала для себя дипломатика римская из неважных, по-видимому, и общеупотребительных выражений учтивости и преданности, кои в простоте сердца употребляли некогда в сношениях с Римом западные епископы! Раз уступленное выражение Ватикан тотчас обращает чуть не в догмат, и давая ему, посредством диалектики, вид преувеличенный, составляет из него для себя право. Во всяком случае, зачем было допускать в новой булле такие выражения, кои сопряжены с нареканием для господствующей Церкви, и на основании коих через сто лет любой историк, по всем правилам науки, может допустить, что в 1847 году в Новороссийском краю господствующим вероисповеданием был католицизм, а Восточное Православие если и было там, то в таком малом и слабом виде, что в сравнении с латинством как бы ничего не значило... Оглавление О воспитании польского юношества Исторически известно, что Польша, даже в цветущее для нее время Баториев и Ягеллонов, не благоденствовала более, как под скипетром русского Царя. Но, чтобы быть ей вполне счастливою, недостает полякам только сознания и убеждения в том, что политическое существование Польши отдельно — невозможно, что она есть усыновленная дочь доброго отца великой и доброй семьи русского народа. Такому искреннему убеждению, ведущему к прямому счастью поляков, мешает им природное их легковерие, фанатизм и предубеждение к нам, всасываемое ими, так сказать, с молоком матери. Поэтому поляки привыкли смотреть на каждого русского как на своего личного врага, а на самые общие необходимые и благодетельные распоряжения правительства — как на притеснения своих прав и свобод. Перевоспитать нравственно поляков взрослых невозможно, но на юное поколение можно и должно действовать через воспитание. Одним только тщательным и благоразумным воспитанием можно, так сказать, обрусить поляков, слить их с нами в одну семью, заставить полюбить кроткое, отеческое правление наших государей. Для этой цели правительство приняло несколько действенных мер. 1) Преобразованы польские училища и преподавание предметов приспособлено к отечественному образованию. 2) Преподавание наук и предметов вообще введено на русском языке вместо польского. 3) Заведены общие квартиры, куда поступая, польское юношество от обращения с русскими должно сближаться с ними и, не имея случая повторять нелепости, слышанные еще в детстве, дома, о России и о всем русском, естественно должно удалиться от всех закоренелых, так сказать, национальных предрассудков. Но последнее распоряжение, по некоторым причинам, не достигает своей цели, потому что: а) Бедный свободный класс поляков, по причине дороговизны за содержание, лишен возможности давать детям общественное воспитание; следовательно, и нравственное его воспитание, в отношении к правительству, остановилось на прежней точке. б) Богатые же поляки, считая унизительным для себя воспитание детей в общих квартирах, называя их московскими казармами (местное выражение), обратились в Одессу, на которую это распоряжение не распространяется. Доказательство, как поляки не терпят с нами сближения, видно из того, что из целой трети студентов лицея и учеников гимназии, поляков, нет ни одного своекоштного воспитанника в гимназическом пансионе. Сверх того, здесь возникло еще одно важное зло: образовался целый класс польских промышленников, людей самой двусмысленной репутации, коммерсантов, которые, чувствуя поживу, отовсюду стекаются в Одессу и кидаются на воспитание польского юношества, как хищные птицы на добычу. Министерство народного просвещения, постигая всю важность воспитания юношества, с 1842 года ограничило даже число учителей, предоставляя право только благонадежнейшим из них, и то с дозволения попечителя учебного округа, содержать пансионеров, не более десяти, которых дирекция училищ часто должна проверять, а учителя доставляют ведомости о состоянии своих пансионеров. Между тем, польские промышленники: Донидай, Желиборский, Якоби, Вихерский, Табаровский, Подлевский, Стояновский и многие другие, без всякого на то права и, не давая никому отчета, пользуются правами воспитателей. Все лучшее и богатейшее дворянство из Западных губерний отдает к ним детей, конечно, с целью поддержать в них прежний национальный дух. Очень естественно, что такие воспитатели, сами смотря неприязненно на Россию, могут поселять в детях ложные и вредные мысли в отношении к правительству, не говоря уже о том, что дозволяют им разные вольности, карты и даже распутство. А как у некоторых польских воспитателей число пансионеров бывает и выше двадцати, то некоторым образом в одном доме помещается как бы целое общество, куда может собираться и другая знакомая молодежь; а такое общество без деятельного, опытного, добросовестного и доверенного от правительства надзора может принять направление и характер опасный, и повлечь за собой вредные последствия. Безошибочный вывод из этого предположения наделе оправдывается уже некоторым образом тем, что польское юношество составляет собой особый круг, и, чего прежде вовсе не было замечено: студенты и меньшие воспитанники на улице, в обществе и даже в классах и в лицейских аудиториях громко говорят по-польски. Из всего сказанного, так как вывод его основан на продолжительном наблюдении и опыте, следует: 1) Запретить полякам вообще, а в Одессе в особенности, как домашнее воспитание юношества, так и содержание пансионеров, посещающих классы в публичных и частных учебных заведениях. 2) Так как язык национальный каждого народа напоминает ему о его характере, обязанностях и отношении к другим, а полякам в особенности, из-за их легковерия, фанатизма и ненависти к правительству, то начальство учебного ведомства обязано было бы запретить разговаривать по-польски на улицах, в обществах, а тем более в классах. Напротив, благоразумно было бы внушить им употребление языка господствующего в империи народа. 3) Воспитание поляков должно быть общественное и начинаться с самого юного возраста, пока еще сердце не огрубело и ум не закоренел в национальных привычках. И если правительство, желая через общественное воспитание дать отечественное направление юношеству, запретило принимать учеников с домашним воспитанием выше 4-го класса гимназии, то тем более следовало бы запретить принимать их прямо в студенты лицея, куда они поступают уже в полном возрасте, с которым тесно связаны укоренившиеся привычки, направления и свой взгляд на вещи. 4) Ксендз-законоучитель должен, под частым наблюдением начальника учебного заведения, внушать польскому юношеству любовь к Отечеству, России, смотреть на русского, как на родного брата, а на наши общие отечественные интересы, как на свои собственные, иметь к правительству полное доверие; существование Польши отдельно считать глупой, вредной, несбыточной, детской мечтой, видеть в России мать родную, а в нашем Государе — доброго, заботливого и великодушного отца народа.