Свт. Иннокентий Херсонский / Трактаты (1)

О неологизме или рационализме Рационалистами азываются те из новейших иностранных богословов, которые в религии христианской не допускают ничего сверхъестественного, — и называются в том предположении, будто они в деле религии поступают сообразно с достоинством разума: другие гораздо справедливее и приличнее называют их неологами, новомодными богословами, новейшими социанами и христианскими деистами. Рационализму обыкновенно, хотя и несправедливо, противополагают супернатурализм или такой образ мыслей о религии, по коему допускается существование сверхъестественного откровения. Поскольку сей образ мыслей исповедован в богословии от начала христианства до наших времен, то рационалисты последователей его называют палеологами или старыми богословами. Происхождение неологизма. Неологизм возник в Германии, в начале последней половины прошедшего (восемнадцатого) столетия. Ближайшим поводом к распространению его послужило усилившееся между тогдашними богословами мнение, что система церковного учения у католиков и протестантов не во всем согласна с учением библейским, а потому их догматика, в прежнем ее виде, совершенно не годится для новейших времен. Вследствие сего предубеждения, многие догматы подверглись критике, которая не умедлила объявить некоторые из них не доказанными и противными разуму. Умереннейшие из германских неологов думали удовлетвориться преобразованием церковного учения, в духе социниан; но большая часть под руководством тайного общества иллюминатов пошла далее. Одни, например Эйхгорн, приводили в подозрение подлинность и богодухновенность священных книг и приискивали способы изъяснять естественно все, что в них есть сверхъестественного. Другие, как Аммон, клеветали на историю догматов, представляли образование их в настоящем виде следствием влияния восточной и неоплатонической философии, как на учителей Церкви, так и на самых священных писателей; иные защищали достоинство естественной религии, якобы несправедливо униженной перед христианскою; некоторые, например Бард и Эдельман, старались усвоить самым основателям христианства рационалистический образ мыслей, признавая их за учителей естественной религии, не понятых и обезображенных последователями. Не имея общего начала, каждый неолог принимал и отвергал, что хотел, доколе Кант не заключил религию в пределы, так называемого, чистого разума. Главная цель неологии. Держась главного положения Кантовой религии, что христианство есть ничто иное, как символическое представление идей естественной религии, неологи устремили все свои усилия на то, чтобы при помощи философии, открыть в исторических христианских символах чистую религию под именем христианской. Учение неологов и опровержение оного. I. Для достижения этой цели неологи: не допускают сверхъестественного откровения. а) Ибо, — говорят они, — в древние времена, по недостатку психологических сведений, все необыкновенные перемены в душе человека производимы были из влияния существ высших. Ответ 1. Это недоказанное предположение могло бы иметь некоторое приложение к священным писателям, если бы они требовали себе веры без доказательств; но они, говоря о необыкновенном своем отношении к Духу Божию, приводили в доказательство сего такие дела, кои неопровержимо свидетельствовали о необыкновенном присутствии в них силы Божией. Ужели и чудеса производимы были потому, что они не знали новейшей психологии? Ответ 2. Священные писатели умели отличать и отличали в деле религии произведения собственного ума от внушений Духа Божия (1 Кор.7; 10-12. 2Кор. 11; 17), и сами предостерегали от таких людей, которые выдают за откровение произволы собственного ума и сердца (Иер.23; 25-40. 27; 16-18). б) В священных книгах, — говорят неологи, — нет ничего такого, чего бы нельзя было изъяснить из естественных способностей и сведений их писателей. Но если бы и действительно можно было все изъяснять таким образом, и тогда никто не имел бы права посягать на то. Ибо сами священные писатели многократно и решительно утверждают, что они не сами изобрели свое учение, а получили оное от Бога, через непосредственное откровение (например, 2 Пет. 1; 21), так, что иногда они сами не вполне понимали то, что должны были говорить по внушению Духа Божия, для будущих поколений (например, Дан. 12; 6-9. Иер.23; 20). Сверх того, невозможно всего учения, содержащегося в священных книгах, изъяснить из естественных способностей и сведений их писателей. Ибо сии писатели были люди простые и неученые: следовательно, не могли изобрести никакого высокого учения, какое видим в священных книгах. в) Вдохновение, — говорят неологи, — несовместно с нравственной самостоятельностью существа разумного. Ответ 1. Происхождение в душе понятий от впечатления чувственных предметов не уничтожает нравственной самостоятельности человека, тем менее оно может быть уничтожаемо от действия на душу человека силы духовной. Ответ 2. Ежедневный опыт научает, что течение мыслей в уме нашем не всегда бывает произвольно, и что часто без нашего желания, даже против воли, приходят мысли, посредством коих открываются иногда высокие истины. Кто верит в провидение, тот не будет отвергать, что непроизвольное течение их подчинено законам, состоящим в распоряжении Промысла, а потому не может сомневаться в совместности вдохновения со свободой человека. г) Если откровение необходимо для блага рода человеческого, то непонятно, — говоря» неологи, — почему Промысл не сообщил его всем людям. Ответ 1. Первоначально откровение сообщено было, в лице Адама и Ноя, всем людям. История религии показывает, что народы, происшедшие от семейства Ноева по столпотворении Вавилонском, сами постепенно искажали и теряли правильные понятия о нем, предаваясь вымыслам и страстям. Христианская религия также предназначена для всего рода человеческого (Мк.16; 15), и через апостолов возвещена была всему тогда известному миру (Рим. 10; 18). Ответ 2. Приложение спасительных истин христианской религии к народам, остающимся в неведении о ней, нельзя ограничивать краткими пределами сей жизни, потому что само Священное Писание представляет пример противного (1 Пет. 3; 19-20). Ответ 3. Таковое же возражение должен решить и неолог. По его мнению, для познания и исполнения нравственных обязанностей потребен ум, образованный философией. Итак, непонятно, почему Промысл оставлял и оставляет столько народов без философии? Подобным образом неолог должен отвечать и на то, почему естественная религия не всем народам известна в чистом ее виде? д) Получивший откровение, — говорят еще неологи, — не может иметь разумной уверенности в том, что ему сообщено Божественное откровение; для сего потребно новое откровение и так далее. Но самый образ и содержание откровения могут уже заключать в себе многие решительные признаки его непосредственного происхождения от Бога. Если же к этим признакам присоединится еще внешнее свидетельство, состоящее в каких-либо чудесных явлениях; то Божественность откровения превышает всякое сомнение. II. Неологи отвергают таинства. Ибо, говорят, таинства противны цели откровения, которая состоит в научении людей. Ответ. Таинства не только не противны этой цели, но еще более других предметов поучительны, потому что они содержат в себе высочайшие истины. Таинственность их состоит не в том, чтобы мы не имели никакого представления о вещи, в которую верим, но в том, что не понимаем внутренней возможности представляемого. б) Нельзя, — говорят неологи, — иметь разумного убеждения в истине таинств, ибо рассудок не может видеть их согласие с законами ума. Ответ. К убеждению себя в истине чего-нибудь два пути: путь размышления (философии) и путь свидетельства других (истории). К убеждению в истине таинств мы доходим последним путем, который столько же согласен с разумом, как и первый. в) Таинства, — говорят неологи, — если и возможны, то бесполезны. Ответ. Напротив: во-первых, в теоретическом отношении они дополняют недостатки естественной религии и воскрыляют разум; во-вторых, в практическом отношении служат основанием самых утешительных и назидательных истин, укрепляя волю в творении добра; в-третьих, вообще они возвышают дух человека, возносят его выше тесного круга ограниченного бытия и приближают к беспредельному. III. Чудес неологи не допускают. а) Потому, как они говорят, что чудеса превращают законы природы. Ответ 1. Чудеса не предполагают совершенного превращения законов природы, но только произведение таких явлений, которые не могут быть изъясняемы этими законами. Ответ 2. Если и человек, по своей свободе, может производить некоторые перемены в обыкновенном течении вещей, не нарушая их коренных законов; тем паче это возможно для Творца вселенной. Ответ 3. Законы природы суть самые лучшие для достижения обыкновенных, всеобщих целей, но этим еще не исключаются чудеса, как средства к достижению целей высших. Нравственное царство, как царство свободы, не могло быть заключено в необходимых законах царства природы. Если отношение разумных тварей к Творцу своему основано на свободе, то и отношение Творца к ним не может быть подчинено непременным физическим законам естественной необходимости. б) Для того, чтобы признать какое-нибудь явление за чудо, — говорят неологи, — то есть за непосредственное выражение творческого могущества, надлежит быть уверенным, что в неизмеримом ряду естественных причин нет такой, которая могла бы произвести подобное явление, а для сего потребно знать весь состав мира, что невозможно. Ответ 1. Требование несправедливое! Для сей цели довольно знать, что та причина, которая произвела чудесное явление, не такова, чтобы могла произвести оное; например, воскрешение мертвого одним словом, и что все известные нам причины также не способны произвести оное. Ответ 2. Предположение, что в этом случае воздействовала какая-либо неизвестная причина естественная, неосновательно, ибо, во-первых, в сем случае неизвестное будет изъясняемо также неизвестным; во-вторых, рождается неразрешимый вопрос: почему неизвестная причина явилась для произведения чуда именно тогда, когда хотел чудотворец, и в том виде, в каком ему угодно? И, в-третьих, допускается клевета на провидение, будто бы оно дозволяет некоторым естественным причинам действовать совершенно вопреки нравственным целям. в) Вера в чудеса, — говорят еще неологи, — основывается на свидетельстве людей; но люди не могут свидетельствовать о сверхъестественности какого-либо события потому, что сверхъестественное не подлежит опыту, на коем основывается всякое свидетельство. Но при каждом чуде подлежат рассмотрению две вещи: во-первых, действительно ли случилось то происшествие, которое выдается за чудо, и, во-вторых, действительно ли это происшествие есть чудо, которого основание находится вне видимого мира? В первом случае мы убеждаемся свидетельством других людей, но в последнем должно убеждать нас собственное размышление о свойстве самого происшествия и об отношении его к законам природы. г) Большая часть чудес, описываемых в Новом Завете, суть не более, — говорят неологи, — как странные случаи (чудесность), которые почтены чудесами по недостатку просвещения. Но, во-первых, сие предположение страннее предполагаемых странностей. Известно, что такое необыкновенное стечение обстоятельств, какое могло быть почтено за чудо, бывает весьма редко: каким же чудом таковое стечение почти непрестанно повторялось в короткое время служения Иисуса Христа на земле? Кто заставил природу отверсть в это время все источники чудесного? Во-вторых, если бы это было делом одного случая, то действующие лица никак не могли бы обещать чудес с такой уверенностью, с какой они обещали. В-третьих, известная правота их характера требовала, чтобы они вывели из заблуждения тех, которые действия их почитали чудесами. В-четвертых, вера, которой постоянно требовали Иисус Христос и Его апостолы, и без которой они не могли совершать чудес (Мк.6;5), показывает, что чудеса были действия психологические, — говорят неологи. Ответ. Правда, что вера была необходимым условием совершения чудес, хотя они совершались и силой Божией; ибо сия сила производила их для нравственного усовершенствования людей, — а таковая цель не могла быть достигаема без веры с их стороны. Впрочем, многие чудеса совершены были без веры в тех подлежащих, над коими они совершались; например, смоковница не могла иметь веры, однако ж иссохла; буря также не могла иметь веры, однако ж чудодейственно не раз утихала, и прочее. е) Если Иисус Христос и апостолы творили действительные чудеса, то непонятно, — говорят неологи, — почему им не верила большая часть Иудеев. Но если не творили, то еще непонятнее, как им поверила большая часть рода человеческого. Как сами они могли столь сильно убедиться в Божественности преподаваемой ими религии, что все почти претерпели за нее мучительную смерть? Разум, ослепленный страстями, всегда найдет причину усомниться в истине чудес. Что чудеснее видимого мира? Однако ж атеист не верит в Бога. ж) Все народы, находящиеся в грубом состоянии, рассказывают о чудесах и пророчествах, — говорят неологи. Но подложные чудеса не только не опровергают действительных, то еще необходимо предполагают существование оных, подобно тому, как существование поддельной монеты необходимо предполагает существование подлинной. Касательно усовершимости христианской религии. Усовершимость христианской религии может быть или предлежательная или подлежательная. Подлежательная усовершимость религии состоит в том, что исповедующие оную стараются более и более приобретать о ней познаний, постигнуть идеал совершенства, в ней содержащийся. Предлежательно усовершимой религия бывает, когда сумма истин, ее составляющих, может быть или увеличена, или одни истины заменены другими или переиначены. В первом отношении усовершимости христианской религии никто не отвергает. Неологи почитают ее усовершимою и в последнем знаменовании, по следующим причинам: 1. Нельзя думать, — говорят они, — чтобы род человеческий во время появления христианства стоял на такой степени раскрытия умственных и нравственных сил, что ему могла быть сообщена совершеннейшая религия, к какой только человек несколько способен на земле. а) Но род человеческий действительно стоял тогда на высокой степени развития душевных сил. Греки и римляне показали такие опыты своей умственной деятельности, коим удивляются и подражают даже и в новейшие времена. б) Человек в юных летах может узнать все главные задачи какой-либо науки и главный способ разрешения их, чтобы обнять весь круг науки. в) Премудрость Божия могла дать такую религию, которая, удовлетворяя потребностям людей, стоящих на низшей степени образования, в то же время была способна удовлетворять потребностям людей высшего образования. г) Религия не должна заключать в себе сложности всех познаний о Боге; она должна содержать только сущность этих познаний; но сия сущность всегда одна и та же. 2) Самое свойство христианской религии показывает, что она усовершима, — говорят неологи, — ибо, во-первых, в ней есть различные образы представления вещей: высшие (чисторазумные) и низшие (символические), а во-вторых, некоторые предметы недостаточно освещены, например, будущая жизнь. а) Но часто неологи почитают низшими символическими образами простые человеческие представления, и часто составляют высшие предметы, не постигаемые умом, но созерцаемые верой, например таинство искупления. В учении истинной Церкви сии образы представляются в совершенном согласии со всей экономией спасения; б) что же касается темноты, в которой представляется будущая жизнь; то существенные вопросы оной, коих решение необходимо для спокойствия рода человеческого, разрешены в христианской религии весьма достаточно, а неполное освещение сего предмета нужно для того, дабы добродетель человека имела более чистоты и бескорыстия. 3. Патриархальная и Моисеева религии с продолжением времени усовершенствованы, почему же, — говорят неологи, — не думать, что и христианская религия со временем должна быть усовершенствована? Ответ. Пример таких религий доказывает только то, что религия откровенная может быть усовершаема, если то угодно ее Виновнику. Но из сего еще не следует, чтобы она всегда была таковой. Усовершимость патриархальной и Моисеевой религий предсказана в самом ветхозаветном откровении (например, Агг.2; 7-9, сн.: Евр.12; 2-27). Напротив, религия новозаветная должна быть неизменяема (Евр.12; 27-28), так что всякое изменение ее влечет за собой проклятие, по слову апостола (Гал.1; 8-9). Касательно теории приспособления. Приспособление может касаться или формы или материи. Первого рода приспособление господствует во всем Священном Писании, ибо оно писано в форме простой и удобопонятной для всех и каждого. Приспособление по материи может быть или отрицательное, — когда некоторые истины умалчиваются, и положительное, когда преподаются или одобряются заблуждения. Отрицательное приспособление не чуждо священным писателям (Ин. 16; 12. 1Кор. 12; 22. Гал.3; 15). Неологи приписывают им приспособление и положительное, умствуя так: если допустить, что апостолы и Сам Иисус Христос не употребляли приспособления положительного, то надобно согласиться, что они имели те же предрассудки, которые господствовали между тогдашними Иудеями. Например, о явлении Ангелов, о действии злых духов и прочем. Ответ. Надлежит еще доказать, что мнения, почитаемые от неологов предрассудками, суть действительно предрассудки. Но сего никто из неологов и доказать не может. В этом случае все причины их заключаются в одной, что разум не понимает внутренней возможности какого-либо учения, например о явлении Ангелов, о действии злых духов и тому подобном. Но по сему правилу можно обратить в предрассудок, например и связь души с телом, отношение мира к Богу и тому подобное; в учении об этих предметах разум также не понимает внутренней возможности оного. Теория приспособления кроме того, что не имеет прочного основания, негодна и потому, что, во-первых, предполагаемое приспособление совершенно недостойно священных писателей, как посланников Божиих, которые многократно и торжественно уверяли, что они говорят одну истину (Ин. 18; 37. 8; 46). Во-вторых, совершенно ненужно. Проповедью о Кресте потрясаемы были все предрассудки, даже весь образ мыслей о религии, как Иудея, так и язычника. Успев в этом труднейшем деле, священные писатели не имели уже нужды щадить другие какие-либо предрассудки в людях, тем паче, что последние слушали их, как Самого Бога. Если где, по видимому, нужно было приспособление, то в преподавании нравственных правил, ибо сердце всегда упорнее ума: однако ж самые рационалисты признаются, что нравственность, излагаемая в Новом Завете, весьма чиста и строга для чувственности. В-третьих, теория приспособления ведет к искажению и уничтожению христианства. На основании теории приспособления каждый может принимать или отвергать в Священном Писании то, что ему угодно; как это и случилось с неологами, которые посягают на отвержение самых основных истин христианства, каковы, например, Божественность Иисуса Христа, личность Святаго Духа, падение человека, распространение первородного греха, искупление и прочее. Оглавление Взгляд на греческую философию Златая цепь умственных произведений, из коих каждое носит на себе печать особенного действия какой-либо способности душевной, а все вместе открывают ясные следы гения, некогда неутомимого в трудах, всегда нового в изобретениях, часто изумляющего самыми заблуждениями, — вот любопытная сторона в обозрении греческой философии! Сколько же пользы от сего обозрения! Философия совершила у греков круг свой под непрерывным влиянием законов, коим вечный ум подчинил раскрытие конечных умов. Новая философия совершает круг свой под влиянием тех же самых законов. Познание сих законов есть единственное средство к тому, чтобы точнее сообразоваться с ними. Но законы сии, будучи ясны сами в себе, всегда бывают прикрыты некоторым мраком во время своего действия. Причина того — ограниченность ума человеческого, для которого трудно, почти невозможно в одно и то же время действовать и замечать законы своего действования. Итак, самая необходимость понуждает нас учиться познанию оных законов с опыта предшественников наших. В сем отношении рассмотрение хода греческой философии может послужить предварительным объяснением хода новой философии и, так сказать, вступлением в последнюю. Греческая философия, взошедши на известную степень совершенства, начала обратный путь, унизилась, пала. Таковое превращение ее не есть дело случая, есть горький плод причин, производящих гибельные следствия. Совершенно ли безопасна от влияния сих причин новая философия? Обозрение их не служит ли лучшим предостережением от них? Или необходимость возвышений и падений, оковывающая природу видимую, простирается и на произведения невидимые? Но и в этом случае предосторожность не излишня: она может, по крайней мере, отдалить роковую минуту. Уже ли и сие невозможно?.. Поспешим идти по следам греческой философии; может быть мы из самого хода ее увидим, что плачевный конец, постигший ее, был следствием произвольных ее уклонений от прямого пути, и что путь сей сам в себе нигде не преграждается для человека. Философия, прежде нежели явилась у греков в собственном своем виде, долго носила одежду баснословия, принесенную ею от варваров. Несмотря на пленительную пестроту такой одежды, под ней скрывался безобразный скелет, из разнородных костей составленный, сгнивший от веков и не поддерживаемый слепой верой в предания. Впрочем, греки долго не осмеливались прикоснуться к сей одежде, почитая ее произведением богов. Умственное состояние сего народа было почти детское. Дети боятся мрака: а что мрачнее преданий? Посему соображение их, не углубляясь во внутренность преданий, летало на их поверхности, непрестанно сыпало цветы, довольствуясь обонянием их и не заботясь об утолении внутреннего глада. Философия воображения, без сомнения, не есть истинная философия. Впрочем, она имеет свои совершенства. Круг воображения обширен, хотя не определен: оно не может углубляться в предметы, зато свободно может возноситься над ними. Особенно баснословие греков имеет в себе много замечательного. Воображение их, управляемое вкусом к изящному, которым столь щедро одарила их природа, решило, свойственным себе образом, почти те же самые вопросы, над коими впоследствии трудились высшие способности. Не имея собственных начал, оно употребляло вместо их внутренние предчувствия. Вождь ненадежный в дальнейшем поступлении к раскрытию познанных истин, но часто верный в первоначальном покушении к изысканию еще недове-домых. Ибо хранилище сих предчувствий есть сердце, а сердце вообще более сохранило в себе чувствований о своем назначении, нежели разум — понятий о превосходстве сего назначения. Сколько же важны должны быть те минуты в ходе раскрытия умственных сил в каком-либо народе, в которые видимо открывается сила таковых предчувствий! Детьми бывают недолго: воображение греков, ставшее с Пинда на Парнас, с Геликона к Стиксу, утомилось и, с намерением или случайно, опустилось в шумный круг политических дел. Сойдя с Олимпа, философия воссела, как бы для отдохновения, на законодательском месте и, занимаясь доселе собственным увеселением, начала пещись о благе народном, как бы для того, дабы оставить по себе в умах выгодное мнение, тогда, когда внутренний голос гения паки воззовет ее к выспренним ее занятиям. Гений ее изливал целебные капли нравственных изречений, которые служили превосходным врачевством для язв душевных. Обращаясь в круге общежития, он, с одной стороны, отвык от бесполезных парений, с другой — привык к внимательности, которой в этом круге требовала собственная польза, успел рассмотреть человека в его общем виде, заметить его нужды, желания и надежды. Варвары не видали таковой перемены в своей философии: они сохранили ее пиитическую одежду и лишились счастия созерцать самое существо ее. Может быть и греческая философия... Не будем затмевать мрачными догадками ясного ее рассвета: поспешим лучше встретить самое светило ее, явившееся под ясным небом Ионии. Уже опытная мудрость семи мудрецов не могла удовлетворять непрестанно возрастающему стремлению к познанию природы, и благородный круг самомышления, казалось, сам собою разверзался пред очами любителей мудрости, но они, по странному против себя предубеждению, почитая себя недостойными вступить в оный, старались искупить на сие у других народов, не принадлежащее им, право — изучением их таинств. Что может быть разительнее того зрелища, когда сии истые чада Минервы оставляют свое отечество, странствуют иногда в виде купцов, дабы собрать расточенные по разным народам сокровища своей мнимой матери? — В сие время гений греков был как бы в состоянии корыстолюбцев, которые, не примечая сокровищ пред глазами, ищут их в землях чуждых. Требовалось только одного основательного ума, и греки могли найти у себя в лучшем виде то, чего тщетно искали у других народов. Является Фалес и полагает первый камень во главу греческой философии. Хотя камень сей, быв положен, так сказать, трепещущей рукой, и сам был довольно зыбок, впрочем, к нему постоянно были прилагаемы подобные ему камни, так что вскоре составилось довольно правильное здание стихийной философии. Будучи обширно по окружности, здание сие было очень тесно по внутренней вместимости. Вместимость сия измерялась нитью однородного коренного вещества, которая держала рассудок в круге материальных причин. Таковая неудобность прозорливо усмотрена и счастливо отвращена Анаксагором. Открытый им во вселенной порядок возбуждал созерцателей ее к лучшему порядку в умствованиях, а вечный ум, поставленный им в первоначальную вину всякого движения, показывал необходимость для уразумения существа вещей восходить от видимого к невидимому, от вещественных к действующим и конечным причинам. Руководствуясь чувствами в физическом направлении у ионийцев, философия не могла сделать важных успехов, впрочем, на поле чувств она собрала великий запас для понятий рассудка. Природа, кажется сама, руководила еще неопытных наблюдателей своих в исследовании своих тайн. Естественно, что они начинали с самых ближайших к их чувствам вещей, а она уклонялась от них, по мере того, как они следовали за нею; и таким образом природа заманивала их во внутренность своего святилища. Между тем как философия подвизалась с толикими успехами на поприще физических исследований, гений ее нашел к проявлению сил своих новый орган в Пифагоре. Он вдохнул в него желание присоединить к умственным созерцаниям попечение о истинной деятельности, чем, с одной стороны, пополнен круг философии, бывший доселе как бы половинным, с другой — на-знаменован некоторым образом самый источник, который долго еще оставался нерасчищенным, но впоследствии долженствовал пролиять обильные струи истинного ведения. Идя наряду с продолжавшейся еще философией ионийской, философия Пифагорова отделялась от нее строгими своими обрядами и численной одеждой, но в существе своем обе философии имели довольно сходных качеств. Вообще можно сказать, что утонченный, и почти восторженный математикой, ум Пифагора обнимал в отвлечении, и следовательно в единице, то, что менее гибкие умы ионийцев представляли себе в нераздельности и, следовательно, во множественности. Во всей философии Пифагора видно некоторое борение гения с состоянием предмета, над которым он трудился; посему философию его можно сравнить с теми растениями, которые очень рано появляются на поверхности земной, оживляют надежду зрителя, но, будучи поражены хладом, увядают. Когда ни строгие обряды и благовидная наружность, ни точность поверки математической, не могли защитить философию, первые от внешних, а последние от внутренних неприятелей, она, будучи теснима в круге опытности, сделала тем удобнейший шаг в пространную область ума. Сие новое направление, принятое философией в школе Элеатов, показывает, что человек довольно уже отличил в себе существо духовное от телесного, ясно уразумел превосходство первого перед последним и, как бы обрадованный своим достоинством, старался все подвести под свой образ существования. Впрочем Элейские мудрецы, богатые почти до излишества остроумием, скудны были умом. Посему, оставляя собственную область без точного исследования, устремлялись, со всеми силами умственного оружия, на противолежащую область опытности, и в разорении чуждых кровов старались забыть собственную бескровность. Но раздраженный дух Эмпиризма, как бы в насмешку своему гонителю — идеализму, который казался уже торжествующим, вызвал из своего святилища себе защитников, и руками их воздвигнул из пылинок бесконечное множество миров и, что всего противнее идее, воцарил в них слепой случай. Таковая система была как бы случайной игрой гения философии, который при окончании первого поприща своего, хотел показать, что он столько уже приобрел силы и искусства, что в руках его ничтожные пылинки производят не только миры, но и самих богов. Но за таковую игру, в которой столь грубо было обижено чувство нравственное, философия должна была пройти некоторые, довольно строгие очищения. Явились люди, которые не только порицали ее в малоуспешное™ ее покушений, чего она с некоторой стороны и стоила, но и явно отвергали самую возможность успехов, требовали нагло, чтобы она сложила с себя, якобы неправедно ею присвоенное имя изыскательницы истины. Это были софисты. Нападения их были тем опаснее, что здание философии не имело прочного основания, посему легко могло поколебаться, и даже разрушиться. Впрочем бросаемые ими стрелы скоро встретили крепкий щит. Это был Сократ. Гений философии явился, в лице его, опытным старцем, который жезлом здравого смысла долженствовал укротить свирепое буйство юношей-софистов. Софистика есть тень истинной философии: она преследует, когда сия удаляется, и бежит, когда сия наступает. Посему-то одной иронии довольно было к рассеянию всех полчищ софистов. Софисты были заклятыми врагами философии, но их ненависть обратилась ей во благо. Худые члены ее, произведенным от них потрясением, отторгнуты, а здравые теснее соединились и начали единодушно действовать к ее защищению. Для сего надлежало низойти свободным размышлением до оснований, на которых утверждалась философия, рассмотреть их беспристрастно, и поскольку они были или непрочны, или темны, заменить новыми, более твердыми и ясными. Всеми этими услугами греческая философия обязана Сократу. Оставив тонкие умозрения, сей философ обратился к внушениям всегдашнего наставника своего — здравого смысла, и под его руководством возвратил колеблемым истинам твердость, а умам колеблющимся — успокоение. Неведение, с коего он начал цепь своих познаний, есть драгоценнейшее открытие в круге познаний, и служило открытой дверью в благородный круг самомышления; но и после часто употребляемо было гениями, как древними, так и новыми, и употребление его всегда сопровождалось благодетельными следствиями или возвышения, или восстановления, или преобразования наук. Едва ли не оно послужит и к окончательному усовершенствованию наук. Но дабы познания человеческие, доселе раздробленные, могли сомкнуться в один круг, для сего потребно измерить с точностью сей самый круг, начиная от его центра, в котором должно стоять незнание. Сократ вывел философию из распутий, по коим она блуждала, на прямой путь, и указал ей достойную ее цель: но не дал ей определенного вида. Это последнее зависело от свойства здравого смысла, коего он преподавал уроки. Для убеждения в истине их, он должен был, сообразуясь с законами смысла, отсылать слушателей своих к внушениям внутреннего, нравственного чувства. Раскрытие сего чувства составляло средство, а деятельное исполнение чувствуемых истин — цель философии Сократовой. Средство ближайшее к сердцу человека, цель достойная сего сердца! Но философия, удовлетворяя сердцу, должна наипаче удовлетворять уму. В философии Сократовой эти две обязанности казались разделенными; посему гений философии скоро оставил неопределенные пределы здравого смысла, и с новой силой устремился по новому поприщу. Движимый силой его, Платон проникает во внутреннее святилище духа человеческого, касается самого жертвенника, находит на нем свиток идей, начертанных перстом Предвечного, разверзает его и с изумлением созерцает в них порядок всей вселенной. Свет идей скоро разогнал мрак, покрывавший доселе важнейшие предметы исследования философского; открыты законы отношений мира духовного и физического и обоих к существу верховному; доселе бывшие сомнения или разрешены, или поставлены в ближайшем к разрешению состоянии; частные явления подведены под общие правила; исследовано начало и назначение души человеческой, показаны ее достоинства и средства, служащие к поддержанию сего достоинства; самый мрак гроба озарен лучами надежды; словом, все предметы любомудрия, доселе раздробляемые и в началах, и в изложении, и в цели, совокуплены в единое, гармоническое целое, в котором ясно выразилось действие высшей способности душевной — ума. Если Платон простер в некоторых случаях действие сей способности далее надлежащих пределов, если он многое предполагал, не доказав, и многое, доказав, не объяснил, наконец, если в его философии видны следы некоторой неразграниченности в предметах и неточности в выражениях, то все сии недостатки должно приписать разнокачественной участи его сочинений и участи самой философии, нежели его гению, который во всех отношениях заслуживает названия Божественного. Нельзя, впрочем, не заметить преобладающего в его философии действия фантазии. Способность сия, гранича непосредственно с умом, и завися от него, всегда почти сопровождает его в действовании, и часто с большим вредом, нежели пользою. Она приближает порождаемые умом идеи к общему разумению, но удаляет самый ум от сего разумения, а удалив, часто, вместо его законов преподает свои вымыслы. Это воздухолетательный шар, на котором можно высоко вознестись, но можно и глубоко упасть, если он не будет управляем искусно. Искусство управлять таковым шаром, кажется, не приведено еще к совершенству ни в физике, ни в философии. Несмотря на блистательные успехи философии в области ума, между сей областью и чувствами оставался еще промежуток, который для парящего в высоте гения Платонова мог казаться малой точкой, и даже совсем не быть приметным, но для тех, кои стояли внизу, естественно представлялся великим пространством, и даже таким, в котором, неизвестно почему, надлежало искать верха человеческих познаний, не простираясь далее в высоту. Так мыслил Аристотель. Убегая от нестерпимого для его сухого смысла света идей Платоновых, он вошел в работную храмину рассудка и, — обвиняя своего учителя в слепом обожании идей умственных, сам преклонил колена перед формами рассудка, признав их за самое существо вещей. Таким образом, идеальное направление философии переменилось в формальное, следствием чего долженствовало быть стеснение круга философии, а паче трансцендентальной ее части. Впрочем, сии невыгоды долго отвращаемы были преемственностью нравственного характера в последователях Аристотеля, а польза, проистекающая от сей перемены, открылась с самой переменой. Философия получила определенный вид, лучшее оружие к отражению своих противников, круг действования на прочие науки, и ближайшее право на соединение во всеобщее школьное употребление. Аристотель оказал важные услуги философии подробным исследованием области рассудка, от незнания законов которой происходили все почти доселе бывшие заблуждения философов. Для вернейшего успеха в этом деле ему надлежало, хотя на время, отказать в доверии идеям своего учителя, тем паче, что им многое присвояемо было от рассудка. Аристотель сделал сие, противопоставив совершенно рассудок уму, или лучше, смешав рассудок с умом; но в его пристрастных взорах скоро мнимая противоположность превратилась в действительную (сего требовали формы рассудка). Рассудок оправдан и провозглашен судией всего того, что человеку можно знать, а ум, как самодельная способность, осужден на изгнание из круга философии, с исключительным, впрочем, правом неприкосновенности. Область рассудка открыта для всех и отовсюду; но выход из нее весьма труден. Это такая область, которая имеет, или думает иметь, свет свой сама в себе; посему находящиеся в ней предполагают, что вне их области нет света. Верить бытию внешнего света, значило бы сомневаться во внутреннем. Многие ли отважатся на таковое сомнение? Впрочем, греческая философия счастливо ускользнула от форм рассудка, которые впоследствии соделаются вековыми цепями для мыслей, и поспешными шагами устремилась к своей цели, которая приближением своим воспламенила ее ревность. Как бы предчувствуя приближающийся конец свой, философия вопрошала о конце человека, показуя этим, что круг истинной философии должен быть определяем кругом бытия человеческого, и что философия есть знание не столько природы для человека, сколько самого человека для человека. Нельзя не заметить при сем постепенную преемственность вопросов, коими занималась философия во все продолжение существования своего. Первые из них относились более к познанию, последующие наипаче наклонялись к деятельности, а в последних видно участие надежды. Но философы, будучи не согласны в законах знания и деятельности, не могли согласиться и в надеждах. Одни, забыв ли собственное самолюбие, или снедаемые им, не устыдились низвести человека в круг бессловесных, пресекши для него все надежды в будущем. Другие возвысили эти надежды до забвения настоящего положения человека. Иные, не видя успеха прочих, решились, смежив взоры для всех целей, спокойно ожидать всего того, что может случиться. Иные, наконец, вздумали держаться середины, не поступая вперед и не отступая назад, и быть равнодушными зрителями всех перемен. В этих последних покушениях философии видна опытная мудрость, которая предпочитает постоянное сияние благоразумия минутному блеску остроумия, которая предпочитает знать малое, но основательно, нежели многое, но смешанно, и которая учит познавать для того, чтобы исполнять познанное самым делом. Но вместе приметно и изнеможение гения, который казался доселе неослабным. Дар изобретательности приметно истощался, и заменяем был богатым запасом предшественников. Но вскоре открылся недостаток и в прочих дарах гения. Богатые запасы были бедны надлежащим расположением, насильственное сочетание мнений различных философов, порождая чудовищные системы, с одной стороны отнимало цену у этих самых мнений, а с другой возбуждало врагов против философии. Защитники ее, будучи слабы сами в себе, имели несчастие сами отдалить от себя все способы к отражению. Таким образом, скептицизм новой Академии, который по свойству своему мог служить поводом к лучшей философии, послужил конечным ее пределом. Видя изнеможение своих противников и зная, что с ним неразрывно его падение, тщетно скептицизм сей, в лице представителей своих, умерял свои возражения, вступал во многие условия, как бы желая продлить существование своих врагов, а с ним и собственное бытие; роковая минута приближалась, и он, превратившись почти в друга гонимой им философии, пал вместе с ней.