Свт. Иннокентий Херсонский / Слова по случаю общественных бедствий (4)

16. Слово по получении вести, во время брани, о кончине Государя Императора Николая Павловича Напрасно ли мы, оканчивая последнюю беседу нашу с вами о смерти, сказали, что из гроба почившего в Бозе Монарха вы будете слышать самую поучительную проповедь о сем же предмете? Вот, она огласила уже собой едва ли не все пределы Отечества и достигла со всей силой и к нам. Я называю проповедью сказание о последних минутах почившего... Какая мирная, благочестивая и, можно сказать, блаженная кончина! Это не смерть с ее ужасами и страданиями, а тихое отшествие из одной страны в другую, - не смерть, а как бы некое - заранее предположенное - перемещение из одного обветшавшего дома в новое жилище. До последней минуты полное сознание себя и своего долга! До последней минуты неослабное попечение не только о своей душе, но и о судьбе своего царства и об участи присных своего дома! Ни единого знака приверженности к земному величию, теперь навсегда оставляемому; ни малого смущения при вступлении во врата вечности, на поприще нового высшего бытия - обонпол (по ту сторону) видимого! Много ли подобных кончин встречаем мы во всей всемирной истории? А сколько причин было к противному? И недостижение - не дальних и без того - пределов жизни человеческой, и оставление навсегда любимого и погруженного в горесть семейства, и невозвратная разлука с трудами царственными, к коим так привыкли ум и сердце, и самое неокончание великого и святого дела, начатого столь великодушно во славу Божию и ко благу человечества... О, было от чего уныть самому великому духу; было от чего прийти в смущение самой крепкой душе! Но когда пришел последний час, все сие скоро и решительно препобеждено - живой верой в Бога и твердым упованием жизни вечной за гробом. Почивший едва токмо услышал горнее призвание, забыв все земное, подобно возлюбленному Богом Самуилу, не медля, со всей искренностью отозвался на глас Божий: се, аз. Да будет воля Твоя!.. (1 Цар. 3; 4). Кто из нас не пожелал бы себе столь мирной и благословенной кончины? Но думаете ли, братия мои, что такое крайне отрадное и поучительное явление на престоле царском могла произвести сама собой наша слабая и бренная природа человеческая? Нет, это превыше ее: плоть и кровь не являют сего (Мф. 16; 17); это могла произвести и произвела всемогущая благодать Божия, коея сила... в немощи совершается (2 Кор. 12; 9), и которая едина не оставляет избранных своих в то время, когда они должны проходить среди тьмы и сени смертной. Для чего произвела?.. Дабы услаждены были последние на земле минуты венценосного подвижника, который, вместо цветов мира и плодов согласия и любви, кои так неутомимо сеял он в продолжение всей царственной жизни своей по лицу всей земли, под конец земного поприща своего, всюду за пределами Отечества, встретил едва не одно терние... Для чего произвела?.. В отраду и утешение порфироносного семейства и всего царелюбивого Отечества нашего, дабы они, лишаясь внезапно вождя и отца своего, не имели причины смущаться духом, кроме других обстоятельств, еще и от предсмертных страданий Его, и тем благодушнее, по Его же примеру, укрепились верой в Бога и возложили все упование свое на Промысл Всевышнего. Для чего произвела?.. В урок и поучение самым врагам нашим, дабы они, видя в самом образе кончины усопшего Монарха Всероссийского, что не един конец праведному и нечестивому, благому и злому, и чистому и нечистому (Еккл. 9; 2), забывающему веру и совесть и неуклонно следующему своему долгу, пришли в разум и чувство от своего ожесточения, не возымели дерзости, подобно древним хулителям, сказать у самого гроба его: где есть Бог твой! (Пс. 41; 11). Возблагодарим же, братия мои, Господа за то, что Он, Всеблагий, ниспослал таковую блаженную кончину почившему в Бозе возлюбленному Монарху нашему, и сим самым, среди дней плача и сетования, утешил и ободрил всех нас, его верноподданных. А между тем, для собственного назидания нашего, приникнем (всмотримся), хотя мало, в тайну этой, вожделенной для каждого, кончины. Откуда она - в сем отрадном виде?.. От живой и твердой веры в Бога, от постоянной и неослабной верности к исполнению своего долга. Это самое громко скажет и утвердит в слух всего света вся Россия. Сего не может отвергнуть никто и за пределами Отечества - из самых завистников славы его. Искренно веровал почивший в Бозе Монарх в ту великую и святую истину, что владыки земные суть не что иное, как временные приставники и слуги Божий во благо вверенных им народов, и что им, как и всякому из их подданных, предлежит в свое время пред Царем царствующих строгий отчет о всем великом приставлении домовнем (Лк. 16; 2). Посему жил, действовал и трудился он на великом поприще своем изо всех сил и от всея души - трудился не для славы земной, а во славу Божию, не ради суетных видов и выгод человеческих, не по внушению страстей, а по гласу совести, сообразно истинным нуждам своего народа и всего человечества. Отсюда готовность на всякое дело благое, и на всякий подвиг общеполезный, как бы они трудны и велики ни казались; отсюда забвение выгод и удобств собственной жизни и пренебрежение очевидных опасностей; отсюда непрестанное попечение о самых отдаленных краях неизмеримого царства, о самых малых нуждах каждой страны. Пред его очами всегда и везде были три предмета: вера православная, Россия и благо человечества. Здесь, в этом троичном источнике, почерпал он неумолкающее побуждение к высоким помыслам и великим трудам своим; здесь же, в удовлетворении своего долга к Церкви, Отечеству и человечеству, находил он утешение и награду за свои подвиги, не заботясь о том, что подумают о них где-либо и кто-либо. С какой охотой пленял он разум свой в послушание святой веры! Как далек был от всех превозношений лжеименной мудрости земной и шатаний ума превратного! Дух времени, так жалко в сем отношении ослепляющий многих, над ним не имел никакой силы. С каким усердием исполнял он обязанности сына Церкви и пекся о ее нуждах! С каким благоговением стоял во храмах и приступал к Таинствам Христовым! На престоле он был первым из владык земных, перед алтарем Божиим - простым и смиренным христианином. Россия, во все продолжение царствования его, видела в нем не столько самодержца и повелителя, сколько отца и благодетеля, который радовался от души всеми ее радостями, скорбел и печалился от искреннего сердца ее печалями. Не ему ли обязана она тем достоуважаемым свитком законов, которого ожидала прежде более столетия? Не от него ли приняла множество общеполезных учреждений, кои будут служить во благо ее навеки? Не он ли оградил ее твердынями, о кои сокрушается теперь вся крепость и вся злоба врагов? Не им ли возвышены и распространены обители просвещения и человеколюбия общественного, раскрыты новые источники народного богатства? Не он ли простер отеческое внимание на положение самого последнего из простолюдинов? И вот, поелику почивший в Бозе Монарх искренно возлюбил Господа и пребыл верным Ему даже до смерти, поелику он столь же нелестно возлюбил народ свой и трудился для блага его, не жалея самого здравия и жизни своей, то и Господь возлюбил его видимо; благословил особенными успехами многие труды его, дал ему видеть сыны сынов своих и проявил над ним благоволение и милость Свою в последние минуты его жизни, так что кончина его послужит навсегда умилительным примером того, как подобает оставлять жизнь царю-христианину. Хочет ли посему кто-либо и из нас подобной кончины христианской?.. Да подражает в жизни и действиях своих, колико возможно - в пределах звания своего - почившему венценосцу, оставаясь всегда верным Богу, совести и своим обязанностям; и Господь подаст ему желаемое. Ибо верно слово и всякого приятия достойно, что какова жизнь человека, такова и смерть. Аминь. Оглавление 17. Речь при возложении новой золотой ризы на святую икону Богоматери Касперовской пред Акафистным пением в похвалу Богоматери, в навечерие субботы 5-й недели Великого поста Святой Давид в одном из богодухновенных псалмов своих, изобразив необыкновенное внутреннее и внешнее величие Богом венчанного Царя, обращается потом к лицу Его со следующими достопримечательными словами: предста Царица одесную Тебе, в ризах позлащенных одеяна преиспещрена (Пс. 44; 10). Дивный Царь сей, по разумению святых отцов Церкви и по самому свойству изображения Его у святого Давида, есть возлюбленный Господь и Спаситель наш, Который, по совершении на земле крестной смертью Своей великого дела искупления рода человеческого, вознесся потом с плотью на небеса и воссел там на престол славы одесную Отца Своего. Царица, представшая, -как то созерцал в духе святой Давид, - одесную Сего Царя, есть Пречистая Матерь Христова, Которая, по всечестном успении Ее, как свидетельствует о том священное предание, также с плотью преставлена на небеса, к престолу Бога Сына Своего. Позлащенная и преукрашенная риза, которую созерцал на ней восхищенный духом Псалмопевец, есть преизбыток всякого рода духовных и телесных совершенств, в кои облеклась Она, по вступлении Ее на небесах во подобающий Ей сан честнейшей Херувим и славнейшей без сравнения Серафим. К такой пренебесной ризе что может приложить воля человеческая, самая усердная, и рука, самая искусная? Перед сей ризой или, яснее сказать, перед сей полнотой совершенств пренебесных можно только, вместе с сонмом Ангелов, благоговеть и теряться в радостном изумлении. Но дивная Царица Сия, и предстоя престолу Царя славы, и наслаждаясь преизбытком совершенств высочайших, никогда не забывала (и не забудет!) бедной земли нашей, где Она Сама путем скорбей и смирения востекала на высоту настоящего Ее величия. Яко Преблагая и Премилосердая, Она продолжает выну благодетельствовать разнообразно роду человеческому, всем земным братьям Своим по плоти. На сей конец, для возбуждения веры в самых косных к верованию душах, для оживления надежды и терпения в самых слабых и изнемогающих сердцах, Она, Всеблагая, простирает милость и снисхождение Свое к нам до того, что для приближения нас к Себе избирает, по временам, некоторые из наших земных изображений пречистого лика Своего, и делает их видимыми орудиями Своих невидимых действий благодатных. В таковых чудотворных иконах Она становится как бы особенно присущей нам уже не в одном образном, а, можно сказать, в живом и животворящем виде. И здесь-то открывается место и возможность для нас не токмо к молитвам и прошениям пред ликом Пречистой, но и к разным чувственным знакам и выражениям нашего усердия и признательности за Ее благодеяния нам и всему роду человеческому, открывается до того, что мы, - подобно как сказано в Евангелии о святых женах, вспомоществовавших Спасителю и ученикам Его среди земной скудости, - можем служить Ей от самых имений своих (Лк. 8; 3). Такой именно чрезвычайно редкий и благодатный случай, за четыренадесять перед сим лет, открылся внезапно в стране нашей. На пустынных берегах Днепра, среди малой и безвестной веси Касперовской, как некогда в бесславном Назарете, вдруг просиял знамениями и чудесами этот святой лик Богоматери, коему предстоим мы теперь благочестно. Никто не провозглашал о сем событии; на месте необычайных явлений не было никакого проповедника, но благодать, исходящая от святой иконы, сама собой, как благоухание, неслась по всей стране нашей, всюду и во всех возбуждая веру и живое упование на Бога и Богоматерь. Сонмы страждущих и обремененных, как было и во время появления на проповедь Спасителя, первые устремились со своими недугами и скорбями к источнику чудес; и находя каждый, по мере своей веры, у пречистого лика Богоматери покой душе и уврачевание телеси своему, сами собой обращались в неумолкающих глашатаев о Ее благодатных действиях. По исходящему из глубины душ и сердец гласу сему, в непродолжительном времени, первенствующие из градов наших, один за другим, спешили благоговейно изъявить ревность свою о том, чтобы скорее видеть среди храмов и стогн новый чудотворный лик Царицы Небесной. Нам, обитателям града сего, по самому отдалению места пребывания нашего, надлежало немалое время довольствоваться одними радостными слухами о необыкновенной благодати Божией, проявившей себя так знаменательно над всей страной нашей. Но когда грозные события, разразившиеся над градом нашим в прошедшую весну с такой силой, дали всем нам в полной мере восчувствовать, что в подобных обстоятельствах - и при нескудости в воинах и военачальниках - необходимо еще заступление и помощь свыше, мы не замедлили обратиться с молитвой и прошением к Взбранной Воеводе, - да удостоит благодатным посещением Своим и наш град. И, можно сказать, едва токмо отверзли мы уста свои на таковое моление, Она, Премилосердая, не только услышала нас, но и сделала (через почившего в Бозе Монарха) более, нежели сколько мы ожидали; ибо, в сугубое утешение нам и в ободрение среди обышедших нас зол, благоволила утвердить пребывание Своего чудотворного лика во граде нашем дотоле, пока не освободится он всецело от всякого обстояния сил неприязненных. Можно ли было после сего не тронуться глубоко всем нам такой великой милостью Царицы Небесной и не возжелать ознаменовать нашу благодарность к Ней каким-либо видимым знаком усердия? Воспоминая при сем о златой и преукрашенной ризе Давидовой на Царице Небесной, и примечая в то же время скудость ризы на сем чудотворном изображении Ее, мы необходимо пришли к мысли - устроить для него это новое облачение. Усердие христолюбивых душ не умедлило представить нам первоначальные средства к тому; надежда на продолжение сего усердия служила поощрением к дальнейшему действию, которое теперь - благодарение Господу! - достигло желанного конца. Новая благолепная, как видите, риза готова; остается токмо поднести и, так сказать, представить ее Той, для Коей она предназначена. Но кто из нас сделает это?.. О, как невинны должны быть руки и как чисто сердце приносящего!.. При мысли о сем, мы от всей души готовы уступить сие дело и сию честь тому, кто может совершить это непостыдно и якоже подобает пред лицом честнейшей Херувим; но истинные рабы Христовы, как явствует из их дееписаний, никогда не любили являть себя пред очию человеков, разве изводимые особым распоряжением свыше. Нам посему, несмотря на духовную немощь и нечистоту нашу, нам самим должно будет совершить то, что через нас же, хотя и недостойных, предначато, по внушению благодати Божией. Не оставьте же, братия мои, подкрепить нас в сем случае, по крайней мере, вашей верой и молитвой. Соединимся все в духе упования и любви к Преблагословенной Царице Небесной и Заступнице нашей и падши перед сим чудотворным ликом Ее, подобно дароносившим волхвам в Вифлееме, воскликнем из глубины души: "Мати Божия, Заступнице и Утешительнице всех скорбящих и обремененных, приими милостиво малое приношение сие наше, и покрый нас, приносящих, и весь град, и всю страну нашу, Твоим всечестным омофором!" Аминь. Оглавление 18. Речь в память бомбардирования Одессы в Великую Субботу 1854 года флотом неприятельским К чему мы приступаем в настоящий час?.. К совершению священного Таинства Елеосвящения. Но разве мы подвержены какому-либо недугу, ибо оно совершается над болящими? А разве может кто-либо сказать, что он не подвержен какому недугу? Кто из нас, во-первых, здрав совершенно духом и без всяких язв в своей совести? Аще беззакония назриши, Господи, Господи, кто постоит (Пс. 129; 3),-так вопиют самые праведники, что же сказать о нас, грешниках?.. Посему для всех нас необходим елей милосердия Божия. Многие ли могут похвалиться и совершенным здравием телесным? Ах, это здравие так обманчиво, что иные за минуту до своей кончины не чувствуют того, что внутри них уже господствует смерть, как это явствует из так называемых внезапных смертей, кои, сами в себе, без сомнения, не были внезапны, а естественно проистекали из предварительного и, может быть, давнего расстройства сил телесных. Посему Таинство Елеосвящения, к коему приступаем мы теперь, как врачевство недугов душевных и телесных ни для кого не излишне. Совершенно не нужно было бы оно разве только для того первобытного, неповрежденного еще тела человеческого, которое имели наши прародители в раю - до своего грехопадения; хотя и там к поддержанию его в состоянии бессмертия уготовано было Промыслом Божиим и внешнее средство - древо жизни. Кроме сего, как показывает опыт, для многих из нас и перед концом нашей жизни, на самом одре смертном, не окажется возможности, по разным причинам, сподобиться принять сие великое Таинство из рук Святой Церкви. Будем же, братия мои, приступать к нему ежегодно в сей великий и святый день, когда самое Пречистое Тело Спасителя нашего, по снятии его с Креста, помазано было миром и вонями от праведных Иосифа и Никодима. Мы сами, впрочем, при всем желании освящения свыше, не дерзнули бы на столь важное и небывалое доселе в сей день священнодействие, если бы не были приведены к тому не нашим произволением, а, можно сказать, Самим Промыслом Божиим - посредством чрезвычайных событий, совершившихся над нами в Великую Субботу прошедшего года. Кто из нас может забыть эту сугубо великую и в полной мере Страстную для нас Субботу, когда в продолжение целого дня, как на Голгофе, содрогалась под нами земля, трепетал над нами воздух, когда смерть видимо носилась по стогнам нашего города? Тогда и не хотящим надлежало помышлять не только о спасении своей жизни, но и о христианском приготовлении себя к смерти. Предвидя сие, мы, после великопостного говения, и после самого Причащения Тела и Крови Господней, не почли за лишнее обратиться с верой и молитвой и к Таинству Елеосвящения, яко благодатному напутаю и к безбедному прохождению смертоносных опасностей, нам предстоявших. Вера и упование наше не посрамились; мы испытали над собой такое действие заступления свыше, которое привело в радостное изумление все края России. Но если грозившая нам опасность прошла для нас безбедно, то должна ли вместе с тем пройти и память о ней, тем паче о помощи Божией, тогда над нами видимо явленной? Нет, эта память должна остаться навсегда - в душевную отраду нам, и в поучение родам грядущим. Для сей-то именно святой цели, по благословению Святейшего правительствующего Синода, имеет отселе служить ежегодное совершение Таинства Елеосвящения, теперь нами предначатого. Крест Господень и Плащаница, пред коими оно должно совершаться, соделаются для нас таким образом памятником не только всемирного искупления рода человеческого от греха и смерти, но и благодатного избавления града нашего от лютого нападения на него в сии самые святые дни злочестивых иноплеменников. Приими же, богоспасаемый град Одесса, новое благочестивое учреждение сие с той живой верой и благоговением, кои подобают градам Богоспасаемым! Притекай спешно каждый год на совершение сего Таинства, оставляя для сего все житейские заботы твои, как бы они важны ни казались. Ибо здесь, в это время, будет ожидать тебя Бог, Благодетель и Спаситель твой; здесь, и в это время, будешь ты являть пред Ним твою признательность за прошедшую и твое упование на Его будущую помощь, которая, судя по твоему местоположению, не раз может оказаться снова необходимой для тебя! Когда с течением времени новые поколения будут вопрошать, что значит служение сие (Исх. 12; 26), не совершаемое в сей день по другим странам Отечества, тогда отцы и матери, в изъяснение происходящего, пусть, подобно древним Израильтянам, поведают чадам своим, что это - благодарственное воспоминание великой милости Господней, яже покры (Исх. 12; 27) град и домы наши от разрушительного действия ужасных перунов неприятельских. Внемля сему повествованию, да научаются и все роды грядущие любити и боятися Господа Бога своего, верно хранити заповеди Его, на Него - прежде и паче всего - уповати, и в Шм искати спасения своего в день лют! Аминь. Оглавление 19. Речь при освящении новых батарей Одесских Долго ли освящать нам страшные орудия смерти и истребления?.. Мечу Божий, доколе будеши сеши и не внидеши почити в ножны твоя?.. Увы, бедный род человеческий, как немного уразумел ты, в продолжение целых седми тысящ лет, тайну и цель бытия твоего на земли, и как мало приблизился ты к своему высокому предназначению!.. Увы, святая вера христианская, такой ли черной неблагодарности надлежало ожидать тебе от собственных сынов твоих за те благодеяния, какими ты ущедряла их доселе и видимо превознесла над всеми прочими народами! В самом деле, братия мои, что значит, что образованнейшие из народов Запада с таким упорством хотят продлить, и вопреки явным намерениям Самого Промысла Божия, существование в Европе - среди собственных недр своих -этой дикой орды магометанской, которой бытие так недавно еще почиталось от всех за признак гнева небесного, которая и ныне не может иначе существовать, как кровью и слезами подручных ей народов, - что, говорю, значит это, как не то, что сии, так называемые образованные, народы, в ослеплении гордости и себялюбия, совершенно забыли совесть и человечество, и потому их выгоды земные, и то большей частью мнимые, а не действительные, несравненно важнее для них всех слез и всей крови страждущего от магометанского ига человечества? Что значит, далее, что эти народы, именуясь христианскими, продолжают проливать кровь свою за непримиримых врагов христианства, жертвуют жизнью избранных сынов своих для того токмо, чтобы продлить тиранское владычество сих врагов над подобными им народами христианскими, что значит все сие, как не то, что для них святая вера наша престала уже быть религией их души и сердца, и соделалась одним праздным и ничего не значащим именем, которое как бы даже тяготит их собой? Если кто при сем радуется, то разве один дух злобы, который искони привык восставлять брата на брата, сына против матери. Если кто при сем торжествует, то разве один Магомет - во глубинах адовых, видя как падающая и оставляемая самими мусульманами злочестивая хоругвь его подъемлется из праха и поддерживается в силе кровью христиан. Среди сих превратных мнений, суждений и действий, среди сей постыдной измены человечеству и христианству, как отрадно видеть, что есть еще на земле народ, который, пребыв верным Богу отцов своих, всегда готов забыть все выгоды и расчеты, и по первому, так сказать, зову и требованию, выйти на служение Господу, на защиту прав бедствующего человечества, на исполнение над царствами и народами судеб предвечных!.. Еще отраднее сказать, что единственный на земле народ сей есть ты, Богом возлюбленное Отечество! Ты, православная Россия!.. В самом деле, что побудило тебя с Боговенчанным, теперь уже не на земли токмо, а и на небесах, Монархом твоим, изыти на единоборство едва не противу целого света, как единое чистое и святое желание смирить безумную гордость врагов Креста Христова и защитить от их неслыханных угнетений бедствующих собратий твоих? Почивая на лаврах, тобой стяжанных, ты могла бы, подобно другим державам, предаться собственным выгодам и расчетам, забывая бедное положение собратий твоих, презирая вопли и стоны страждущего человечества; но ты не поступила таким образом, и для славы Божией мужественно отвергла собственный покой твой. О, великий Правитель вселенной не забудет сего подвига чистой любви и этой великой жертвы твоей! Благодарное человечество воздаст тебе, якоже ты воздаешь ему, бедствующему и уничиженному! Самый лукавый и злобствующий теперь Запад, по рассеянии слепоты его и безчувствия (ибо и у него по временам бывают очи и сердце), не замедлит признать великость твоего святого подвига. Да, братия мои, мы стоим теперь на верху высоты всемирной, стоим одни -пред Лицем Бога и человеков; все прочее произвольно возлюбило славу и выгоды человеческие паче воли Божией, и потому произвольно унизило себя пред Богом и человеками. Будем ли после сего дивиться, что эта великая и святая стражба Божия, на которую вышли мы так веледушно, требует от нас напряжения всех наших сил и средств? Будем ли дивиться, что среди сей всеобщей измены христианству единому православному Отечеству нашему, как некогда Симону Киринейскому на пути к Голгофе, пришлось возложить на себя и понести Крест Христов? Кому же и бороться со змием... и аггелы его, как не Жене, облеченной в солнце? (Откр. 12; 7, 1). Это великое и святое предназначение твое, Россия, - в сонме царств земных! Если оно исполняется не в таком виде, в каком бы желалось нашей недальновидности человеческой, то это новое доказательство, что в сем случае действуют не мудрость и расчеты человеческие, а предраспоряжение свыше; ибо какой Ангел судеб назначал когда-либо сам себе образ действий своих, а не принимал его всецело от престола Вседержителя? И будьте уверены, братие мои, предопределенное свыше исполнится во всей силе! Кто бы ни поддерживал позорное знамя Магомета, ему суждено изветшать и обратиться в прах от самого времени: с каким бы самоотвержением ни старались переливать собственную кровь в одряхлевший состав мусульманства для его обновления и укрепления, юное через то может потерять силу и бодрость, а старое и помертвевшее пребудет устарелым и мертвым. Исламу не существовать более в том виде, как он, ко вреду человечества, существовал более четырех веков; это видят и признают единодушно не только враги, но и друзья его, а первее всего - это ясно видит, вполне чувствует и невольно признает он сам!.. И когда все сие сбудется и исполнится, то за кем останется святая честь -все это предвидеть, взвесить и провозвестить в слух света, как не за прозорливым Монархом Всероссийским, который, по совершении на земле служения своего, отошел в недра вечности, как Ангел, возвращающийся из земного посольства? С сей-то высоты взирайте, братия мои, вместе со Святой Церковью, на брань настоящую. Если она представляет горькую и темную сторону - в явной измене человечеству и Кресту Христову народов западных, то она же являет собой и сторону крайне светлую и отрадную - особенно для нас, сынов православной России; ибо, при сем случае, перед лицом всего света и во всей силе обнаружилась крепость веры и непоколебимость груди русской. Враги наши, совокупившись воедино, мнили низвести Россию невольно с той высоты, на которую она возведена Богом; а между тем, Богу так изволившу, они доселе разоблачили токмо свою слабость и обнаружили нашу недоступность их козням и усилиям. Взирая таким образом на вас, храбрые воины, мы видим в вас уже не простых токмо, хотя мужественных ратников; видим не обыкновенных, хотя неутомимых защитников Отечества; нет, мы усматриваем в вас более всего этого; вы перед нами яко видимые совершители невидимых судеб Божиих, как исполнители того, чего в продолжение целых столетий так пламенно ожидали народы Востока, что составляло веру и упование их мучеников и страдальцев... После сего что может вам показаться тяжким в ваших подвигах? На что не решится ваше мужество? До чего не прострется самоотвержение? Господи и Владыко царств и народов, аще посланный Тобою Ангел истребитель еще не пожал всего числа жертв, предназначенных к истреблению, то да снидет сила Твоя и на сии орудия смерти, и на тех, коим предлежит действовать ими, ибо мы уверены, что они будут действовать, как подобает чтителям пресвятого и страшного имени Твоего! А если в безднах премудрости и милосердия Твоего обретается какое-либо средство ускорить конец брани и пришествие вожделенного мира, то да останутся, о Всеблагий, без действия и сии страшные орудия и их мужественные служители, о чем последнем, по христианской любви к человечеству, они умоляют благость Твою вместе с нами! Аминь. Оглавление 20. Слово по случаю уныния и смущения народных мыслей об оставлении нами южной части Севастополя Не смущают ли, братия, кого-либо из вас недавние вести с нашего полуострова?.. Кто ведает истинное положение дел и знаком с местностью Севастополя, тот нисколько не будет смущаться тем, что мы его оставили, а еще обрадуется, узнав, что мужественные защитники Севастополя нашли способ выйти с таким достоинством из своего чрезвычайно трудного и, можно сказать, смертоносного положения, продав врагу за великую цену то, что для нас уже давно потеряло свое прежнее значение, а между тем продолжало требовать непрестанно новых великих жертв. А кому неизвестен ход дел и местоположений Севастопольских, тот, услышав об оставлении нами его южной стороны, придет, пожалуй, в уныние и вообразит себе в этом случае важную потерю и какую-либо опасность для Отечества. Наш долг посему поспешить на помощь недоумению и рассеять напрасные страхи. Ибо Святая Церковь не без причины именуется матерью, для сердца коей не чуждо никакое положение ее детей: с радующимися из них и она радуется, с плачущими и она плачет; неведущих вразумляет, малодушных ободряет; и все это делает не по отношению только к их вечному спасению, но и по отношению к выгодам или потерям временным. Что же мы в настоящем случае скажем вам для вашего успокоения? Во-первых, то, что случившееся с Севастополем не есть что-либо неожиданное, а такое, чему, по ходу вещей, давно уже надлежало сбыться, если бы не чрезвычайное геройство его защитников; во-вторых, то, что удаление наше из одной части Севастополя в другую, то есть с юга на север, не только не составляет какого-либо вреда для нас, а напротив, избавляет рать нашу от ежедневных великих, и теперь уже безполезных потерь; в-третьих, то, что наше перемещение из южной части города на северную не может иметь никакого неблаготворного влияния на дальнейшую судьбу Крыма и на продолжение войны, а скорее может вести к ее благополучному для нас окончанию; и, наконец, то, что на происшедшее с Севастополем надобно смотреть не как на бедствие какое-либо для нас и зло, а как на одно из естественных и неизбежных приключений войны, неприятных, конечно, по самому существу ее, но нисколько не унижающих нас и нимало не страшных своими последствиями. Итак, случившемуся с Севастополем, как я сказал, давно уже надлежало произойти, если бы не безпримерное геройство защитников его; и как вы думаете, давно?.. С самых первых дней облежания (осады) его врагами. Почему так? Потому что он был тогда - почти наполовину его - без надлежащего укрепления и защиты. Непонятному только ослеплению врагов наших должно приписать, что Севастополь тогда же не был занят ими, что не удивило бы тогда никого. Воспользовавшись несколькими днями, нам как бы нарочно предоставленными, мы укрепили наскоро неогражденные места, но как укрепили?., как обыкновенно бывает в подобных случаях: поверхностно и не так прочно. Если, несмотря на все сие, начатая за сим борьба за Севастополь продолжалась почти целый год, изнуряя и муча врагов наших, то причиной сего не крепость стен, коих никогда там не бывало, а твердость груди и непоколебимость воли русской. Если о каком городе, то о Севастополе, в собственном смысле, должно сказать, что он был огражден одной живой стеной, то есть нашей ратью. Оттуда-то стыд и огорчение врага, который со всеми своими средствами, в продолжение такого долгого времени ничего не мог сделать против Севастополя; оттуда-то удивление всего света, не могшего понять, как слабое и неукрепленное дотоле место держится так продолжительно и против таких сил; оттуда и у нас небывалое прежде понятие о Севастополе, как о чем-то неприступном и неодолимом; оттуда и нынешнее уныние, как будто с удалением нас из Севастополя произошло нечто вовсе неожиданное и притом такое, через что мы лишились чести или понесли какую-либо важную потерю. Нет, если в сем случае есть какая-либо потеря для нас, то отнюдь не важная и, особенно, нисколько не опасная. Ибо чего мы тут лишились? Двенадцати верст в длину и трех в ширину - земли, и только. Что уступили врагу на этом пространстве? Груду камней, в кои, от ужасного с обеих сторон огня обратилось едва не все, что было в Севастополе. Как притом уступили? Продав ему наконец и эти бесполезные развалины ценой жизни великого числа его воинов и многих военачальников. Это ли потеря для нас?.. Но, может быть, уступленная часть Севастополя была для нас чем-либо особенно благотворна, и мы стали теперь в менее выгодное положение?.. Напротив! Трудно представить положение неблагоприятнее того, в каком мы находились, занимая весь Севастополь; ибо, под конец борьбы, по близости неприятеля и его адских огней, почти каждый день стоил для нас таких потерь, какие бывают только при больших сражениях, и потери эти не приносили нам никаких выгод, кроме возможности сказать, что мы и ныне стоим там же, где стояли вчера и сначала. Теперь же драгоценная выгода для нас уже в том, что мы не терпим никаких потерь, потому что теперь между нами и врагами нашими пролив морской. Прежде пролив сей постоянно вредил нам, ибо отделял нас от собственной рати нашей, которая, не помещаясь в южной части города, стояла за ним; а теперь он же служит нам вместо ограды от врагов, избавляя нас со стороны их от всякой внезапности, в предупреждение коей мы должны были целый год, так сказать, не смыкать глаз. И когда нам от перемены таким образом видимо получшело, врагу, напротив, от того же самого видимо похужело. Ибо он стоит теперь там, где стояли мы; и если не столь много терпит, как терпели мы, то терпит, однако же, гораздо более, нежели должны терпеть теперь мы, ибо он стоит внизу, перед нами, а мы вверху, над ним, и можем тревожить его, как он непрестанно тревожил нас. О выгоде настоящего местоположения нашего давно засвидетельствовано им самим еще в самом начале дела, ибо по вторжении своем на полуостров он, как всем известно, находился не на южной, а на северной части Севастополя, прямо - только с другой стороны - против того места, где стоим теперь мы; и однако же враг, несмотря на близость свою к сему месту, не пошел на него, почитая его слишком крепким и неудобным для приступа, а предпочел, как это ни трудно было для него, обойти город и начать осаду с южной стороны, не такой сильной, а местами и вовсе не укрепленной и более удобоприступной. И вот, храбрые воины наши, показав мужественно, в продолжение целого года, врагу, что значила в руках их эта самая слабая и неукрепленная часть и извлекши из нее для себя всю выгоду, а для врага - весь вред, наконец уступили ему теперь оную, перейдя на ту самую северную сторону, которую, как мы сказали, он в самом начале признавал уже за сильнейшую и неудобоприступную, и какой действительно сделалась она теперь, после новых укреплений ее в продолжение целого прошедшего года. Можете судить после сего сами, велико ли торжество для врагов наших эта произвольная уступка им худшей, и избитой уже со всех сторон части Севастополя, и наше перемещение из нее в часть безопаснейшую и крепчайшую... Легко станется, что враг будет выдавать у себя это за победу над нами, чтобы утешить себя чем-либо в своем продолжительном неуспехе перед Севастополем и чтобы показать своим соотечественникам, для чего принесено им столько жертв и пролито так много крови; вообще, чтобы иметь предлог продолжать войну и способ вводить в заблуждение общественное мнение и извинять перед ним свое безумие; но из самых врагов наших, кто знает обстоятельства и разумеет дело, тот не много обрадуется этому занятию оставленных нами, избитых и отслуживших свою службу укреплений, и не назовет победой эту небольшую перемену места для борющихся сторон. В самом деле, что это за победа, что мнимый победитель не смеет сделать ни одного шага за побежденными и даже боится вступить на их место? Что это за победа, стоившая гораздо менее жертв побежденному, нежели победившему? Что это за победа, после коей победителю стало хуже, а побежденному лучше и выгоднее? Если кто может с большим правом быть довольным окончанием борьбы Севастопольской в том виде, как она кончилась ныне, то Россия, для коей имя Севастополя сделалось отселе именем славы Отечественной, "Но после нашего отступления из южного Севастополя полуостров Крымский начал подлежать особенной опасности...". Так действительно мнится некоторым из нас и такое точно значение сему событию стараются особенно придать враги наши; но я, признаюсь, сколько ни размышляю, не могу видеть, откуда происходила бы эта опасность. Разве Крым был доселе свободен от неприятеля, потому что Севастополь был за нами? Нет, он был, и будет свободен, хотя бы вовсе не было Севастополя. Опасность для Крыма была бы тогда, если бы, с удалением нашим из южной части Севастополя, рать наша уничтожилась каким-нибудь образом или ослабела; но она не только не ослабела через то, а усилилась - уже потому, что быв прежде разделенной, как я заметил, проливом морским надвое, теперь совокупилась воедино и, не имея нужды защищать бесполезных уже для нас развалин, может действовать противу врага наступательно, и таким образом держать его в постоянной тревоге. А враг, напротив, принужден теперь защищать противу нас эти самые развалины, ожидать непрестанного нападения на себя и, таким образом, быть занятым и мучимым по-прежнему, не имея возможности действовать с силой в других местах полуострова, без того, чтобы не подвергнуть себя опасности быть выгнанным даже из старого гнезда своего. Но если бы, вопреки благоразумию, и вздумал он, не сразив предварительно стоящей против него рати нашей, послать часть своих войск в другие места Крымского полуострова, то мы разве не можем сделать того же? Да лучше сказать - нам и не нужно сего делать, то есть отделять от главной рати какие-либо части и направлять их в другие места противу врага, ибо во всех сих местах, благодаря мудрому попечению Монарха, есть уже кому отразить и поразить врагов при их появлении. После сего, если уже опасаться кому-либо теперь, то скорее враг должен опасаться нас, нежели мы его. Почему? Потому что мы дома, а он вдали от отечества; мы на суше, а он, большей частью, на море, этой непостоянной, и в настоящую пору года такой бурной стихии; мы с удалением из южного Севастополя вышли из темницы и, можно сказать, из пещи огненной, а он вошел в нее вместо нас, хотя уже в полупотухшую; мы, по оставлении Севастополя, получили свободу действовать где и как нам угодно, а враг по-прежнему остался прикован к своему месту, ибо он не может отделиться от моря, как единственного своего основания и опоры; мы, кроме подходящей к нам рати, ожидаем еще наших естественных и грозных союзников, мраза (мороза) и снегов, а он, несмотря на получаемые подкрепления, не может не трепетать при одной мысли о нашей зиме... "Но с южным Севастополем остался за неприятелем и пролив морской, служивший местом пристанища для наших морских сил на юге". Кто сказал это?.. Нет, пролив сей если не за нами, то и не за врагом, а более за нами, нежели за ним. Доказательство - что целый многочисленный флот неприятельский стоит перед сим заливом как оглашенный и не может войти в него, хотя именно этого крайне хотелось ему, и ради тщеславия, и по причине выгод; не может войти потому, что пролив сей, кроме того что прегражден для врагов потоплением среди него в прошедшем еще году судов наших, он же с северного берега своего, где стоим теперь мы, так укреплен от нас огнеметными твердынями, что враг и на краткое время не может приблизиться к ним, не подвергаясь великим потерям. "Но, если все это так, - подумает наконец кто-либо, - то зачем же мы не сделали того же самого прежде, что сделали теперь? Зачем упорно стояли столько времени на опасном, как показал опыт, для нас месте и, защищая его, должны были понести столько потерь в людях и вещах?..". Зачем отстаивали мы столько времени Севастополь?.. Как же было не стоять за него? Ужели в самом начале оставить было малодушно место, хотя и опасное, но видное и немаловажное? Тем паче, когда посчастливилось нам так неожиданно и так скоро укрепить его, что мы могли заставить стоять перед ним предолго и пресмиренно всю рать неприятельскую? А коль скоро начали стоять - и с успехом - то уже надлежало стоять до последней возможности, то есть до того, чтобы извлечена была вся польза из нашего долготерпения и жертв, как то самое мы и сделали. Может быть, мы и перестояли несколько (ибо крайне трудно в подобных случаях не только управлять временем, но даже наблюдать его, по часам и минутам, чтобы сообразоваться с его течением и переменами), но нельзя сказать, чтобы мы не достояли, тем паче чтобы не устояли. Если бы мы захотели, то очевидно еще могли продолжать борьбу, ибо нас не изгнали, а мы, напротив, могли выгнать врага из одной только, полузанятой им части укреплений, когда все прочее оставалось еще за нами. Но мы сами не захотели того, и по весьма разумной причине, ибо, как сказал я, извлекли уже из своего положения всю выгоду для нас, а для врага - весь вред, а после того нам оставался бы только один вред, а ему все выгоды. Хотите ли знать, какую пользу принесло нам наше, если угодно так назвать, упорство в долговременной защите южного Севастополя? Теперь враг забудет хвалиться, как хвалился после Алмы, что Севастополь - еще не взятый тогда - принадлежит уже ему, что он непременно возьмет его, даже не правой, а левой рукой, то есть без особенных усилий и потерь. Время показало, что для взятия твердыни Севастопольской, при всем несовершенстве ее, недостаточно было и обеих рук неприятеля, и что он должен был простирать их бесплодно целый год, и наконец хотя получил желанное, но не когда ему хотелось, а когда вздумали и рассудили отдать ему оное, - получить не победой, а, так сказать, из милости... Теперь столицы враждебных нам народов забудут праздновать вперед победы над нами и взятие наших городов, ибо никто не забудет того срама для них, каким сопровождалось слишком детское и слишком непростительное легкомыслие, с коим поспешили праздновать небывалую победу - без побежденных... Теперь, благодаря Севастополю, весь свет снова изучил забытый было им Урок 1812 года; и знает твердо, как дорого приобретается неприятелем каждый шаг на земле Русской, и чего стоит одно, так сказать, приражение к сему, как он любит называть нас, северному колоссу. Если так долго и мужественно защищаемо было нами отдаленное от сердца Империи и не приготовленное к обороне место, то можно судить, что встретило бы врага, если бы он как-нибудь проторгся в самую середину и приразился ко внутренности Царства Русского... Как ни важно все это, но мы можем указать еще на большее, что приобрели мы от патриотического упорства нашего при защите Севастополя. Где пала и исчезла едва не вся рать этой гордой и надменной Британии, и обнаружилась перед всем светом не только слабость ее в силах военных, но и крайняя немощь в образе внутреннего управления? Перед валами - ибо стен там не было -перед валами Севастополя! Где погибли от огня и меча нашего, а равно от недугов и лишений лучшие витязи Галлии с большей частью их военачальников? Перед валами Севастополя! Где издержаны бесплодно несметные суммы двух могущественнейших царств Запада, и истрачены безумно плоды четыредесятилетнего мира и трудолюбия гражданского? Перед валами Севастополя! Где оказалась во всей наготе бесполезность разрушительных изобретений новейшего искусства, тех адских машин и орудий, над коими ломали голову столько умов, и от коих ожидали таких успехов и чудес? Перед валами Севастополя! О, памятен будет врагам нашим этот Севастополь!.. Тысячи семейств с глубоким вздохом будут долго произносить это страшное имя... а Россия с благоговением поставит его после имен Смоленска и Бородина... Если же все сие так - а истина сказанного может быть отдана на суд самим врагам нашим - то скажите сами, есть ли причина смущаться нам и унывать оттого, что храбрые войска наши, посредством небольшого перемещения из одной части Севастополя в другую, нашли для себя средство преклонить спокойно голову и опочить от целого года трудов и опасностей? Напротив, кто хотя мало понимает наше прошедшее и наше настоящее, тот поспешит возблагодарить Господа за то, что Он в самом начале видимо помог нам, вопреки всякой надежды, удержаться в таком месте, которое само, так сказать, отдавалось тогда в руки неприятелям; помог потом простоять в сем месте столько времени и отразить от него столько отчаянных нападений; помог, наконец, окончить столь трудное дело с честью и достоинством, и оставить столь опасное для нас место без всякого почти вреда для нас. А благодаря таким образом Господа, нельзя не обратиться со словом признательности к храбрым военачальникам нашим и к каждому из мужественных защитников Севастополя. Хвала и честь вам, христолюбивые витязи! Вы сделали все, чего требовал от вас долг любви к Отечеству, сделали более, нежели сколько можно было ожидать от обыкновенных сил человеческих, явили чудеса неустрашимости и самоотвержения. За все сие примите полную и совершенную благодарность от имени земли Русской и от лица Святой Церкви Православной! Та и другая величаются вашим подвигом, благословляют ваше мужество, и молятся о вас, живых и умерших! Хвала и честь вам, защитники Севастополя!.. Обозревая за сим, братие, весь прошедший ход брани, и простирая, сколько возможно, взор в будущее, невольно приходишь к следующему заключению: первая часть великого свитка судеб - касательно настоящей борьбы за Восток Запада с Севером - развилась и обнаружилась перед взорами целого света, и, можно сказать, кончена... В ней, как в свитке, виденном некогда Иезекиилем, вписаны большей частью рыдание и жалость и горе (Иез. 2; 10). Отселе начнет развиваться и приходить в очевидность другая часть свитка судеб браненосных. Что будет написано в ней, еще никто не ведает... А по тому самому, падем, братие, с верой и молитвой пред Господом времен и веков, пред Царем царств и народов, и воспросим, да в сей части свитка узрится написанным уже не рыдание и жалость, а то, что воспето было небожителями при яслях Спасителя мира, то есть: слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение! (Лк. 2; 14). Аминь.