Свт. Иннокентий Херсонский / Слова и беседы на воскресные дни (2)

Слово в неделю Всех святых В прошедшем году, когда мы совершали здесь в такой же день богослужение и приносили молитвы и моления о почивших здесь усопших братиях и сестрах наших, никто из них не пришел к нам для свидания. Как пришли мы к месту покоища их, так и отошли от него: без привета, без ответа, одни, скорбя, молча. Вот и ныне принесена уже нами великая жертва за грехи живых и мертвых, уже к концу наше молитвословие, а из почивших здесь братий наших никто не явился на глас и молитву нашу; их как будто никого нет дома; они как бы все уклонились куда-либо от своего праздника. Что бы значило это? То ли, что мертвые не слышат молитв и воздыханий наших? Или в их сердце уже нет более прежней любви к нам? Или они заняты другим чем-либо, более важным, так что им не до нас?.. Нет, среди могильной тишины, не заглушаемой шумом житейских забот, слух мертвых должен быть гораздо тоньше, нежели у нас, живых, особенно на молитву; в их сердце более любви, чем у нас, ибо они и живут теперь одним умом и сердцем; не может быть у них и занятия важнее молитвы; молитва для них теперь то же, что для нас воздух и пища. Что же мешает усопшим братиям нашим явиться к нам и провести среди нас их и наш праздник? Из нас, вероятно, многие желали бы сего, особенно те, кои еще не осушили слез после потери присных и любезных сердцу своему; думаю, что из усопших немалое число таких, кои, чтобы доставить утешение оставшимся, весьма бы захотели опять прийти в наш мир. И, однако же, никто, никто не приходит! Мы не ходим к ним потому, что не можем; без сомнения, и они не приходят по тому самому - не могут. В самом деле, как духу бесплотному, каковые все умершие, подойти под чувства наши? Грубость наших земных чувств такова, что мы не можем видеть многих существ, постоянно живущих среди нас в воде и воздухе, и с изумлением смотрим, когда увеличительное стекло открывает нам этот новый и разнообразный мир вокруг нас. Но для зрения духов и душ нет увеличительного стекла! Тут место не видению, а вере. "Но если бы угодно было Господу, - скажете вы, - то премудрость Его нашла бы и дала бы умершим средство и способ сделаться для нас видимыми и приходить в сообщение с нами". Без сомнения, так, но по тому самому, что сего способа не дано, явно, что это неугодно Богу, а поелику неугодно Богу, то должно полагать, что это было бы вредно для нас. В самом деле, немного подумав, увидишь, что пользы из сообщения живых с умершими было бы мало, а вред мог бы выходить великий. Какая польза? Утешение в разлуке, успокоение сетующих, несколько менее слез на могилу, несколько тише вздохи? Скажите сами, стоит ли из сего поднимать завесу вечности и нарушать безмолвие гробов? И кто еще знает? Утешило ли бы нас это свидание с умершим? Не облились ли бы мы еще горчайшими слезами, узнав о его состоянии? Не отравило ли бы это всей жизни нашей? Но, положим, что свидания с умершими всегда доставляли бы некоторое утешение: думаете ли, однако же, чтобы они были безвредны? Я опасаюсь в сем случае за многое, опасаюсь за живых и за умерших. Всего вероятнее, во-первых, что сообщение наше с миром духов не остановилось бы на должных пределах; многие простерлись бы до того, что отворилась бы пространная дверь гаданиям, суеверию, волшебствам, а потом и самым ужасным порокам нравственным. Именно такому злу подвергались некоторые из древних народов, у коих найдены были богопротивные средства сообщения с миром духов, из-за чего Моисей под опасением смерти запретил израильтянам искать сего сообщения. Во-вторых, на что обратилось бы сношение живых с мертвыми? Думаете ли, что предметом его была бы вера святая, любовь христианская, усовершение себя в терпении, в смирении, в кротости? Увы, и без сообщения с миром духов можно быть заранее уверенным, что все это сообщение обращалось бы, большей частью, около предметов не душеполезных: и у одних оно истощилось бы в суетном любопытстве о тайнах мира духовного, знание коих нисколько не назидает душу; у других излилось бы в жалобах на свои обстоятельства, на свои недостатки, огорчения, земные неудачи; иные потребовали бы от умерших совета, как вести свои дела, выполнить то или другое предприятие. А как исправить свое сердце, как освободиться от страстей, как приуготовиться к вечной жизни на небе - об этом, вероятно, спросили бы немногие, да и для чего спросили бы? Тоже, может быть, более из любопытства, с тем, чтобы завтра забыть то, о чем спрашивали ныне. Таким образом, нравственной пользы от сообщения с миром духов мы приобрели бы мало; а между тем, возможность сообщения с другим миром непрестанно возмущала бы порядок нашего мира, нарушала бы правильное течение наших дел и занятий, наших мыслей и желаний. Задумали бы, например, какое-либо предприятие, - ждали бы, пока можно получить о нем мнение из другого мира. И кто знает, какое мнение? Мертвые не всеведущи, нередко мог быть подан совет неблагой, а мы увлеклись бы им. Наконец, поелику здешняя жизнь наполнена разного рода неудовольствиями, то, видя часто разверзающимися пред собой двери вечности, многие по нетерпению стремглав начали бы бросаться в другую жизнь; между тем как теперь не только вера и совесть, самый мрак гроба, своей непроницаемостью, останавливает самых наглых и недовольных своей участью. И о мертвых нельзя сказать, чтобы возможность сообщаться с нашим миром не была сопряжена для них с опасностью. Трудно и представить, что бы они приобрели от сего? Знать, что и как бывает у нас в здешнем мире, - они знают и без того. Видеть ничтожность и суету земных дел и помышлений, - это им виднее, нежели нам. Зачем же бы они приходили к нам? Доканчивать свои неоконченные дела? Это не их дело; иначе, что значила бы смерть? Между тем, не получая для себя пользы от нисхождения в наш мир, усопшие могли бы получить вред из того. Каждый возврат на землю, более или менее, но всегда приземлял бы их снова. С возвратом к прежним лицам и вещам у многих оживали бы нечистые, земные привязанности; между тем как теперь огонь плотских страстей, как бы они ни были сильны, не имея у мертвых питания от земли, обращенный на самого себя, тускнеет и угасает. Таким образом, благо и наше, и усопших братий наших требовало, чтобы завеса, простертая между нашим и их миром, никогда не подымалась, чтобы мертвые и живые были вовсе разобщены на время. И велико ли это время?.. Десять, двадцать, много тридцать лет. Не уезжают ли некоторые еще при жизни на столько времени от родных и своих друзей? В сем отношении мы все живые похожи на людей, стоящих у великой и широкой реки в ожидании переправы: ладья не может вместить сразу всех и, непрестанно возвращаясь, берет по несколько. Но возвращаются ли те, кои переправились через реку, за оставшимися? Никогда: они обыкновенно ожидают их к себе на противоположном берегу. Там, конечно, ожидают теперь и нас сродники и знаемые наши по ту сторону бытия. Мы молились о успокоении их после плавания, а они, вероятно, приносили моления о нас, чтобы наше плавание к ним было благоотишно и безбедно. Даже, может быть, молились о том, чтобы путь жизни нашей не был продолжителен. Ибо только нам этот мир кажется таким приятным, а настоящая жизнь наша такой дорогой, что жалко с ними расстаться; а для усопших, может быть, совсем напротив. Дознав опытом образ жизни высшей и лучшей, они могут смотреть на нас, как мы смотрим на заключенных в темнице. Кто не пожелает узникам скорейшего освобождения? Имея в виду все это и тому подобное, перестанем скучать от невозможности чувственного свидания с усопшими братиями нашими. С духами должно быть и свидание духовное, а к такому свиданию открыты для нас все пути. Это - молитва за усопших и дела любви и благочестия, совершаемые для блага их. Такое свидание стократ лучше чувственного: итак, пользуйся им, молись и благотвори за усопшего! А молясь за усопшего брата, готовься и сам к своему успению. Ибо, долга ли и наша жизнь? Как ни продолжай ее в мыслях, а через несколько лет надобно и тебе оставить этот мир и все, что в нем, оставить навсегда, и идти в другой мир, идти не на день, не на год, а оставаться там до конца мира. Как не подумать о сем? Как не готовиться к сему? Как не взять заблаговременно всех мер, чтобы этот важный и решительный переход из одного мира в другой был для тебя как можно безболезненнее и благополучнее? Но разве, спросишь, в моей власти сделать самую смерть тихой и безболезненной? В твоей, совершенно в твоей. Будет ли обольщать тебя пустой надеждой Святая Церковь? Но она каждый день заставляет тебя просить у Господа кончины мирной, непостыдной и безболезненной. Значит, такая кончина возможна для всякого, истинно просящего; о невозможном не было бы и прошения. Но мы вовсе не думаем о сем, поистине драгоценном праве прошения, не думаем и о самой смерти; бояться смерти, - боимся, как нельзя более; плакать и рыдать у гроба, - плачем более язычников и неверующих; а готовиться к смерти, это - как не наше дело. Живем, как бы нам никогда не умирать; оттого, как и умираем? Как бы нам никогда не воскресать. Страх, стоны, вопли, ропот, отчаяние - вот наша смерть! О вере, о бессмертии, об обителях в дому Отца Небесного, о соединении со святыми и с Господом, - нет и воспоминаний. Так ли бы. надлежало умирать христианам? Для этого ли пострадал и воскрес для нас Господь наш? Для сего ли дано нам столько откровений, сколько обетовании, столько Таинств? Станем же против сего зла, возлюбленные, и опомнимся от нашего нечувствия. Не напрасно собрались мы ныне на место вечного покоя, которое, вероятно, примет в недра свои если не всех, то большую часть из вас: пусть же каждый возьмет с собой отсюда в напутие память смертную; это будет один из лучших плодов нынешнего праздника. А чтобы сия память не ослабевала, старайтесь оживлять ее частым посещением сего места для молитвы и благочестивого размышления на гробах братий наших. Несмотря на то, что здесь все мертвы и безмолвны, я уверен, что вы всегда будете возвращаться отсюда живее духом. Не оставляйте и ходя по торжищам и стогнам града возводить сюда почаще взоры ваши. Ибо не напрасно гора сия видима со всех концов града: это непрестанное напоминание взирающим о их конце. Помните, что дом вам здесь, а там одно кратковременное помещение. Аминь. Оглавление Слово в неделю Всех святых Окончив празднества в честь Воскресшего Господа нашего и всеблагого Утешителя, Им ниспосланного, ныне, в заключение торжеств, мы совершаем память Всех святых. Заключение торжествам Господним самое приличное. Ибо цель, для которой Спаситель наш оставил землю и взошел на небо, для которой Дух Святый оставил небо и сошел на землю, - сия высокая цель состоит не в другом чем, как в освящении грешного рода человеческого, в возведении всех нас на небо. Но лики святых Божиих составляют сонм непререкаемых свидетелей, что сия блаженная цель достигнута, что вознесшийся от нас Спаситель точно уготовал место для всех своих последователей, что снисшедший к нам Утешитель действительно соделывает способными самых плотских людей обитать в обителях Отца Небесного. Ибо что были все святые Божий, ныне нами ублажаемые, как не подобострастные нам человеки?.. Почему слава их есть слава Сына Искупителя и Духа Освятителя; без заслуг Сына ни пред одним из них не отверзлось бы небо, а без благодати Духа ни один из них не возмог бы войти и в отверстое небо. Посему, как сказал я, настоящее празднество в честь Всех святых составляет самое естественное и приличное заключение празднеств Господних, ибо само есть непосредственный плод событий, в них воспоминаемых. Но, братие, в празднествах Святой Церкви и без нашего указания каждый легко может усматривать дивную последовательность и порядок богомудрый. Нужнее спросить: есть ли таковая последовательность, такой святой порядок в наших празднованиях? Мы прошли теперь весь круг торжеств, достигли конца празднеств по времени: достигли ли конца и намерения оных и на самом деле? Приблизились ли к тому, что составляет главный конец всех празднеств и учреждений Церкви, всех Таинств и всего служения ее, всей нашей благодатной и естественной жизни - к нашему освящению во Христе?.. Совершая уже ныне память Всех святых, можем ли сказать о себе, что мы сами сделались свободнее от всего греховного, чище от всего земного и тленного, сроднее в духе со всем духовным и небесным? Это естественный и необходимый плод, который Церковь предполагала видеть в нас ныне, после стольких святых торжеств! Она чаяла, что страдания Господа поколеблют самое упорное во грехе сердце, что с воскресением Его воскреснет в нашем духе все, что еще не успело быть совершенно подавлено грехом, что с вознесением Его на небо поднимутся мысль и желания к небу самых равнодушных, что с сошествием на землю Утешителя обратятся самые слабые и отважутся вступить на путь веры и любви. Исполнились ли сколько-нибудь сии чаяния? Велика ли в нас жатва после столь долгого сеяния? Что видит теперь в нас Господь наш, приникая с высоты святой славы Своея? Усматривает ли хотя малое соответствие тем великим подвигам, кои Он подъял за нас, находясь на земле? Что нашел в нас Дух Святый, снисшедший к нам от Отца? Может ли Он засвидетельствовать пред Отцом, что земные чада Его еще помнят о своем происхождении и не хотят оставаться навсегда в земле чуждой? Много ли радостного находят ныне в нас, несмотря на торжество наше в честь их, и святая братия наша на небе? Когда мы празднуем в честь их, и они, без сомнения, не остаются праздными. Мы припоминаем их деяния и подвиги, а они рассматривают наши нравы, образ жизни и действия; видя их труды и победы над врагами спасения, мы не можем не утешаться духом; видя наши падения и измены истине, они не могут не сокрушаться о нас. Что же, если они во многих из нас ничего не увидят, кроме падений и измены? Что после сего будет значить наше празднование в честь Всех святых для самых святых, если не день сетования о всех нас, грешниках? Таковы наши празднества!.. Круг церковных празднеств светел и благолепен; круг наших празднеств бывает и темен и безобразен. В круге церковном самые сетования оканчиваются духовным торжеством; в нашем круге самые торжества приводят нередко к духовному сетованию. В самом деле, может ли веселиться о нас вознесшийся Господь наш, когда видит, что крестные страдания Его остаются для многих из нас без всякого плода, что многие из последователей Его живут так, как бы Он и не приходил для спасения их на землю?.. Может ли утешаться нами Дух Утешитель, когда видит, как многие вовсе не памятуют о Его присутствии среди нас, дышат непрестанно духом мира, идут вопреки Его благодатных внушений?.. Может ли принимать с радостью наши величания и небесная братия наша, когда находит, что земная братия их безумно расточает общее всем человекам драгоценное наследие благодати, нисколько не соответствует своему небесному благородству, идет на всякое зло, вопреки воле Отца Небесного? После сего одно средство соделать нынешнее празднество благоприятным для нашего Спасителя, для Духа Утешителя, и для Всех святых - усвоить себе сетование их о грехах наших. Покаяние все вдруг переменяет. Когда мы начнем сетовать по Бозе, тогда небожители возрадуются, подобно как они сетуют, когда мы предаемся радостям мирским и греховным. Но сетованию о грехах прилично ли быть заключением торжеств Церкви? Для праведных, конечно, было бы это неприлично; а для грешников всего приличнее. Больные лечатся и в праздники; а какая болезнь опаснее греха? Впрочем, чем начался круг священных дней ныне заключаемых? Не воспоминанием ли падения Адамова, а в лице Адама и всех нас, потомков его? Посему чем лучше и заключить его, как не восстанием, через покаяние, от падений собственных? Таким образом конец возвратится к началу, и возвратит нас к тому блаженному и безначальному началу, в коем блаженствуют ныне души всех святых братий наших. Аминь. Оглавление Слово в неделю 13-ю по Пятидесятнице Слышали ль вы гром? Видели ль вы молнию? Эта молния сверкнула здесь; этот гром прогремел в сем храме. Ибо не здесь ли, не с сего ли священного места возглашено было ныне молниеносное слово апостола: аще кто не любит Господа Иисуса... да будет проклят! (1 Кор. 16; 22). Что же значат все громы и молнии против единого проклятия Божия? Молния и гром поражают в одно известное время и одно какое-либо место на земле; а проклятие Божие, раз изреченное в раю, доселе всю землю заставляет покрываться тернием и волчцами. Гром и молния могут убить тело, отнять жизнь временную; а проклятие Божие может и душу и тело воврещи навеки в геенну огненную. Итак, надобно прилежнее осмотреться, не стоим ли мы под сим ужасным громом? Не привлекаем ли чем-либо на главу свою этой неугасимой молнии? Даже не поражен ли ею уже кто-либо? Ибо и это может быть, что иной уже поражен ею, и не чувствует своего поражения, подобно тому, как пораженный громом и молниею чувственною не знает своего положения; и, если может быть возвращен к жизни, то помощью благотворительной руки чуждой. Аще кто не любит Господа Иисуса... да будет проклят! Итак, довольно одной нелюбви ко Господу Иисусу, чтобы обрушиться на нас гневу небесному. А мы обыкновенно думаем, что проклятие небесное поражает токмо самых последних преступников, что для сего надобно быть Каином, Иудой или Арием богохульником. На чем основываясь, думаем мы таким образом? На том, что Бог милосерд, и прочие люди не так худы и злы. Но где же, в ком же более и открылось все милосердие Божие, как не в Лице Единородного Сына Его, за нас на кресте умершего? Если я не люблю сего самого милосердия, то есть Божественного лица Искупителя моего, то что другое остается мне, как не суд, гнев и казнь? "Мы еще не так худы, чтобы быть предметом гнева небесного". Но где же, в ком же вся наша правда и оправдание, как не в том же Лице нашего Божественного Ходатая? Если я не люблю сию правду в Его Лице; то что остается мне, как не моя собственная неправда, и следовательно, гнев небесный? Если бы Лицо Спасителя нашего само по себе было не так любвеобильно, то, может быть, еще было бы сколько-нибудь извинительно - не любить Его, но теперь оно именно таково, что, смотря на него, должно сказать: Спаситель наш "весь любы есть!" Как же не любить сей любви? И что остается не любящему ее, как не гнев и суд? Посему, если бы апостол и не говорил нам страшного слова на тех, кои не любят Господа Иисуса, то собственное наше сердце, Его любящее, должно бы произнести его. В таком случае одно может быть извинение - неведение; а кто знает Господа Иисуса, ведает, что Он сделал и претерпел за нас, и не любит Его, тот не имать вины о гресе, тот явный враг всего святого и потому неминуемо подлежит отвержению. Аще кто не любит Господа Иисуса... да будет проклят! Кто же любит и кто не любит Господа Иисуса? Вопрос крайне важный, ибо с любовью соединено все благословение и, следовательно, жизнь вечная; а с нелюбовью - явное проклятие и, следовательно, смерть вечная. Не любит Господа Иисуса тот, кто не старается узнать Господа Иисуса, то, что Он сделал и намерен сделать для нас, и чего желает и требует от нас. Не любит Господа Иисуса тот, кто не старается исполнять заповеди Его, подражать примеру Его, уподобляться Ему в своих мыслях, нравах и поступках. Не любит Господа Иисуса тот, кто не любит думать о Нем, как можно чаще, представлять Его жизнь как можно живее, поставлять себя в Его невидимое присутствие, давать Ему отчет в своем поведении. Не любит Господа Иисуса тот, кто не любит слова Его, оставленного нам в Евангелии, не любит Церкви, Им учрежденной, не любит Таинств, Им преподанных. Не любит Господа Иисуса кто холоден к Его славе, не старается распространять познания о Нем, не защищает имени Его, не стоит за святость Его Евангелия. Не любит Господа Иисуса кто не хочет лишиться за Него благ временных, претерпеть поношения и гонения от мира. Не любит Господа Иисуса кто не ожидает Его славного пришествия, не водится обетованиями, Им данными, не приносит им в жертву суетных надежд мирских. Сами видите, братие, что я беру черты любви самые обыкновенные, и, так сказать, неизбежные, такие свойства и признаки, без коих и земная любовь была бы недостойна своего имени. Но когда совокупить и сии немногие черты в един образ и приложить его к нам, то много ли найдется любящих Господа Иисуса? Значит, мы едва, не все стоим под страшным словом апостола Христова! Стоим и не думаем о своей опасности! Думаем, напротив, что мы совершенно безопасны, и почему? Потому что носим имя (одно имя) христиан, принадлежим (также по одному имени) к Церкви Христовой, исполняем (машинально) некоторые обряды ее, то есть потому именно надеемся и почитаем себя безопасными, из-за чего надобно было бы страшиться и трепетать!.. Да пробудится же внимание тех, кои способны еще возбудиться от сна и беспечности духовной! Не напрасно слово апостола поразило среди настоящего служения мысль мою, и повелительно заставило меня отверсть уста на повторение его в слух вам, ибо я не хотел ныне беседовать с вами. Может быть, между нами есть именно такие души, для коих нужно было такое пробуждение. И для кого же оно не нужно? Кто похвалится иметь такую любовь ко Господу Иисусу, какую должно иметь, какую Он заслужил от нас? Итак, все со страхом приимем слово апостола и, возвратившись в домы, размыслим: не падает ли оно всею тяжестью своею и на нас? Аминь. Оглавление Слово в неделю 18-ю по Пятидесятнице Наставниче, об нощь всю труждшеся, ничесоже яхом (Лк. 5; 5) Как жалко, братие, слышать сию жалобу из уст бедных всенощных тружеников! Но для чего она столько веков повторяется в Евангелии? Для того ли, чтобы возбудить в нас сострадание к апостолам? Но что нужды в рыбах тем, кои уловили потом своими мрежами всю вселенную? Что нужды в сожалении нашем тем, кои все давно увенчаны славою небесной и стократ, может быть, скорбят и сетуют о нас, что мы так равнодушны к достижению сей славы, и нам предназначенной? Если Евангелие доселе повествует о безуспешной ловле рыб, то потому, что в лице рыбарей апостолов, в сем случае, изображены все мы - с нашими делами и занятиями. Посему я не нахожу предмета более назидательного для собеседования с вами, как приложить сию апостольскую ловлю рыб к нашей жизни. В самом деле, братие мои, кто все мы в жизни сей, как не разнообразные труженики над счастьем, как не ловцы на море житейских попечений? У каждого есть свои мрежи, своя ловитва, свои успехи и свои неудачи, свои виды и свои цели. Итак, позвольте при настоящем случае вопросить вас, какова сия ловитва? Что приобретено доселе каждым из вас? Достигнута ли цель? Удовлетворено ли желание? Довольны ли вы? Ах, как нам быть довольными, воскликнут многие внутренно, когда и мы, подобно апостолам, об нощь всю труждшеся, ничесоже яхом! Чем не жертвовали мы для достижения, так называемого, счастья жизни; каких средств не употребляли, где и в чем не искали его?.. И все напрасно; время ушло, силы истощились, волосы наши убелены, руки и ум ослабели; далеко уже за полночь жизни, скоро, может быть, рассвет, - а мрежи наши пусты; мы едва покрываем наготу свою, едва имеем хлеб насущный. Наставниче, об нощь всю труждшеся, ничесоже яхом! Сострадаем вам, бедные и неудачные труженики, но не можем похвалить вас, если вы предаетесь ропоту на Провидение. Бедность тягостна, но кто знает к чему бы привели вас богатство и роскошь? Всего вероятнее, что и с вами случилось бы то же самое, что большею частью бывает со счастливцами мира; вы забыли бы Бога и совесть, предались бы забавам и страстям нечистым, очернили бы душу и жизнь делами неподобными. Что ж удивительного, если благость Божия, провидя все сие за вас, поставила тайно препятствия на пути вашем и не дала достигнуть цели? Спасла вас таким образом от вашей же душевной погибели? Вместо ропота на невыгоды своего состояния лучше воспользуйтесь его преимуществами, кои весьма велики и немаловажны. Какие это преимущества? То, что вы не опутаны, подобно счастливцам мира, с головы до ног узами пристрастий мирских; и потому стократ свободнее их в избрании новых предметов любви и деятельности вашей; то, что ваше сердце и вкус духовный не испорчены ядовитой сладостью чувственных греховных удовольствий, и потому вы скорее можете полюбить блага духовные, благодушнее перенести труды и подвиги жизни христианской. Мир не благоприятствует вам, бежит от вас: что же? Бросьте и вы любовь к нему, и обратите вашу душу и сердце всецело к Богу. Мир дорого продает свои блага и милости, а Евангелие предлагает все сокровища свои даром: берите сколько угодно и обогащайте ими душу свою. Когда совесть ваша будет чиста, сердце умирено благодатью Божиею, насыщено предвкушением блаженства вечного, то все блага мира, кои теперь так вам кажутся прелестны, потеряют для вас цену, вы полюбите самую нищету свою, ибо она делает вас свободными от мира и приближает к Богу. Другие из вас, братие, могут, без сомнения, на вышепредложенный вопрос сказать совершенно противное, могут указать на обильную, по-видимому, ловитву, на титулы и знаки отличия, ими приобретенные, на кучи металла, лежащие в сундуках их, на домы, ими воздвигнутые, на вертограды, ими насажденные, на множество друзей приобретенных, на множество врагов низложенных, на множество предприятий совершенных. Приветствуем вас, братие, с сими успехами! Но позвольте еще вопросить вас: для чего вы старались приобретать то, что приобретено вами? Для чего достигали почестей и отличий, собирали сокровища, трудились и работали, сражались и побеждали? Ужели для того только, чтобы сказать: я сделал то или другое? Без сомнения, вы имели цель дальнейшую, ту - чтобы доставить душе вашей покой и довольство, чтобы насытить свое сердце? Итак, достигли ли, при всех ваших средствах, сей последней цели? Есть ли внутри вас постоянный мир и постоянная радость? Престало ль сердце ваше алкать и жаждать? Умер ли червь недовольства и скуки, грызущий обыкновенно сердце человеческое? Ах, если, так называемые, счастливцы мира захотят быть внимательны к состоянию души своей, и сказать то, что происходит внутри их, что они чувствуют и терпят, то и им едва ли не придется повторить жалобу апостолов: об нощь всю труждшеся, ничесоже яхом! Нас называют счастливыми, и мы сами себя принуждаем верить тому; но, увы, это счастье только вокруг нас; в нас самих нет его. При всей нашей высоте над собратиями нашими, и при всех почестях и отличиях, когда заглянешь внутрь себя, то видишь себя в какой-то мрачной бездне, с ужасом отвращаешь взор от того рабства миру, в коем находишься, от тех бесчисленных принуждений и низостей, к коим прибегать надобно было для достижения внешнего величия и даже доныне прибегать надобно для поддержания его. Мы приобрели богатство, и оно дано нам в средство к удовлетворению нужд телесных; но зато принесло с собой множество горьких забот душевных. Дни наши также мрачны, ночи тяжелы, сон безпокоен и нередко бежит от нас, огорчений, печалей, недугов - тьма! В чувственных удовольствиях нет недостатка; но они давно перестали услаждать нас: чувства полны, а сердце пусто, душа ноет, совесть преследует, и мы нередко принуждены завидовать мирной доле последнего бедняка. Будущее каждый час более страшит, нежели радует. Не рассыплется ли собранное нами? Не возвеетли противный ветр, не опрокинет ли храмины счастья? Ах, мир так лукав и изменчив, обстоятельства так шатки и сомнительны, связи так непрочны, что никто не может поручиться за один следующий день. И что будет тогда с нами и нашими семействами, привыкшими к неге и роскоши? А когда подумаем еще о последнем часе жизни, а он видимо приближается, то трепет объемлет сердце; когда вспомнишь о том, что взять с собой в вечность, с чем явиться на суд, то с горестью видишь, что для неба еще ничего не приготовлено, что все приобретенное принадлежит земле и тлению, и должно оставить нас, и если бы только оставило! А что, если пойдет за нами, и будет там свидетельствовать против нас о тех неправдах, коих стоило приобретение, о тех соблазнах, коими сопровождалось употребление, о тех грехах, коим оно служило поводом и орудием? Такие мысли не дают покоя, преследуют тайно день и ночь, томят душу, изъедают сердце, заставляют и нас сказать: об нощь всю труждшеся, ничесоже яхом! Всю жизнь провели, по-видимому, в счастии; а истинного счастья не достигли, не достигли!.. Что сказать вам, братие, на ваши жалобы? Какой совет преподать? Поощрять ли к новым трудам и усилиям на поприще земного счастья? Обещать ли вам то в будущем, чего вы не нашли в прошедшем и не находите в настоящем? Но это значило бы обманывать и себя и вас. Нет, братие мои, как ни прискорбно, может быть, для некоторых из вас будет услышать истину, но мы должны возвестить ее в слух всех. Доколе останетесь вы на пути мира, в рабстве плоти и чувствам, дотоле никогда не достигнете истинного счастья. Мир не может дать, чего сам не имеет. Свидетель - Соломон. Чего недоставало у него? Чего не мог он сделать, как царь и мудрец? И все делал, и все испытал: что же нашел? Нашел, что в нашем мире все суета и крушение духа, все, кроме страха Божия и добродетели. То же будет и с вами, если вы останетесь на том же пути, при тех же средствах к счастью: испытав все, вы не найдете его ни в чем, и в самом конце жизни принуждены будете сказать: об нощь всю труждшеся, ничесоже яхом! Но как горька и вместе бесплодна будет тогда сия жалоба! Что же, спросите, должно делать? Переменить путь, цель и средства, посвятить себя Богу и вечности, начать трудиться для души и неба, устремиться к подвигам веры и добродетели. Это не означает того, чтобы оставить свое звание, или остановить течение ваших дел житейских. Нет, пусть они текут своим порядком: кийждо в звании, в немже призван бысть, в том да пребывает (1 Кор. 7; 20). Но вы трудились доселе для земли и времени, во всем искали токмо своих выгод и своего удовольствия, во всех случаях и отношениях водились самолюбием; Бог и вечность, совесть и душа были предметами второстепенными, может быть, последними. Да станет теперь все на свое место! Божественное, духовное, вечное, - да возьмет верх и господство над земным и чувственным; вместо самолюбия да соделается источником действий любовь к Богу и ближнему; блага земные - да употребятся на дела благие, несчастья и скорби - да переносятся в смирении и преданности воле Божией, приготовление к смерти - да займет главное место между всеми попечениями! Когда произойдет сия благотворная перемена с вами, то мы, именем Господа, обещаем покой душам. Счастью земному не повредит это: напротив, оно очистится, освятится и получит истинную цену для вас. Самое несчастье, если бы Господу угодно было послать его на вас, потеряет горечь, ибо вы увидите в нем врачевство для исцеления от греховной проказы душ ваших. Вот наш совет, братие, совет всем и каждому! Другого не можем дать, ибо другого нет в Евангелии. Аминь.