Свт. Иннокентий Херсонский / Слова и беседы на дни святых (6)

Слово в день святого Антония Великого Не престаю благодаря о вас, поминание о вас творя в молитвах моих, да Бог Господа нашего Иисуса Христа, Отец славы, даст вам Духа премудрости и откровения в познание Его, просвещенна очеса сердца вашего, яко уведети вам, кое есть упование звания Его, и кое богатство славы достояния Его во святых (Еф. 1; 16-18) Не знаем, почтенные слушатели, что было ныне особенным предметом ваших молитв пред Господом; а мы, предстоя сему престолу благодати, молились в отношении к вам о том же, о чем молился некогда в сих словах апостол Христов о Ефесеях, чтобы, то есть, и вам, так же как им, подан был Дух премудрости и откровения и были просвещены очеса сердца, для уразумения, кое есть упование звания нашего во Христе. Сего наипаче дара, а не других, просили мы от Господа для вас потому, что он иначе и не получается как только посредством молитвы; а между тем, если какие дары духовные необходимы для вас, то именно этот дар просвещения свыше. Чтобы пояснить все сие и расположить к участию в молитве апостола даже и тех, кои почему-либо доселе не обращали на нее внимания, рассмотрим сущность ее подробнее. Очевидно, апостол объемлет в сей молитве всю область просвещения духовного от высшего ее премирного начала - Духа Божия - до последнего ее животворного конца - упования жизни вечной. И, во-первых, он указует на то, что служит в человеке источником духа просвещения. Это Дух премудрости и откровения. Во-вторых, он изъявляет, что производит в человеке сей Дух и как соделывает его способным к боговедению, - это просвещенные очеса сердца. Наконец, он указует на самый предмет и цель духовного просвещения: это познание того, к чему мы призваны во Христе и что ожидает нас в вечности. - Предметы величественные! Истины высокие! Приложим к ним слух нашего ума и сердца. Итак, апостол Христов не находит в деле просвещения достаточным началом наш ум и науку, а почитает необходимым для сего благодатное общение человека с самым Духом Божиим. Можно ли нам самим видеть эту недостаточность нашего ума и эту необходимость озарения свыше?.. Можно. Кроме других способов для этого достаточно обратить внимание на свойство нашего познания вообще, и на то, что ум человеческий мог сделать доселе без озарения свыше. И, во-первых, явно, что ум в душе - то же, что она в теле. Для зрения предметов великих мало того, чтобы иметь очи; надобно, чтобы предметы действовали на зрение, надобно еще, чтобы между предметами и зрением было посредствующее начало света. Без предметов не увидим ничего, и с предметами, но без света не увидим ничего. Прилагая сей образ познания к уму, что окажется? Окажется, что и для созерцания предметов духовных, кроме умственного зрения, или ума, необходимо действие предметов духовных и посредство между ими и умом света духовного. Кто же приблизит к нашему уму предметы духовные, или нас возвысит до их святой высоты? Кто может окружить их и нас светом духовным, без коего невозможно созерцание духовное? Ум наш сам по себе не может сделать сего, так же как око телесное не может ни приблизить, ни осветить предметов видимых. И вот причина, почему все усилия ума человеческого, без озарения свыше, оставались бесплодными в познании предметов духовных. Покушались видеть солнце без солнца - и что видели? одни выдавали за самое солнце слабое мерцание звезд, то есть идеи ума, другие - безумно отвергали самое бытие его. Те, кои умствовали при свете откровения, не представляют подобных заблуждений, но доколе не представляют? Доколе не уклоняются от сего руководителя. В противном случае и они впадают в то же противоречие и ту же неисходимую тьму. Напротив, какое величественное зрелище представляют эти рыбари, эти мытари, кои без всякого знакомства с наукою возвещают всему миру истины, недоведомые всем мудрым века, и удовлетворяющие всех и каждого! Откуда в них сия премудрость и сила? Оттого, что они водились не умом, а Духом Божиим. Кому Сей Дух, как выражается Святая Церковь, по достоянию дхнет, того вземлет от земли и приближает к миру горнему. Кого Он озарит светом Своим, тому не нужно много размышлять, ибо он также истинно и легко видит оком ума предметы духовные, как очами телесными видят предметы чувственные. Поелику же Сей Дух истины и откровения не есть исключительная принадлежность токмо некоторых избранных, а обещан всем душам чистым, его вожделевающим, то что остается истинному любителю мудрости, как не повергаться пред престолом благодати вместе с Соломоном, и молить Седящего на нем, - да пошлет в душу его собственную премудрость, и моля о сем уготовлять себя в ее обитель? Что же производит в человеке сей Дух откровения? Как соделывает его способным к боговедению? Это тайна Духа, но апостол касается и ее, приподнимая завесу - кратким, но премногознаменательным выражением. Человек делается способным к боговедению, по его словам, через то, что Дух премудрости просвещает очеса сердца. Приметьте особенность выражения. Мы обыкновенно достигаем познания через размышление; в духовном просвещении господствует не размышление, а созерцание - очеса. Притом у нас, если и говорим о созерцании, то оно всегда относится к тому же уму, но апостол относит его к сердцу, не говоря ни слова об уме. Очеса сердца, по свидетельству другого апостола, сии очеса сердца не вдруг озаряются от Духа Божия, а прежде совершается над ними помазание таинственным коллурием (Откр. 3; 18), через что они делаются способными видеть. Все это, равно как и другие выражения Писания, необходимо приводят к той мысли, что в душе нашей есть орган к познанию предметов духовных, который в обыкновенном ее состоянии неспособен к действию и не действует, но в состоянии благодатном, под непосредственным влиянием Духа Божия, раскрывается в человеке и соделывает его способным не только познавать, но даже видеть то, что посредством обыкновенного размышления умом совершенно нельзя знать, или по крайней мере так ясно и правильно. Может ли сказать что-либо в подтверждение сей важной истины наука? Может. В самом деле, что представляют наши умственные способности пред взором Того, Кто в состоянии проникать во внутреннюю работную храмину мыслей и нисходить вниманием до самых последних тайн родников самосознания? Представляют три важных недостатка, кои явно неестественны, и вместе с тем явно неизбежны и всеобщи. Первый недостаток - в них нет светлого живого средоточия, из коего бы все выходило и в которое бы все входило. Каждая из способностей умственных предполагает высшую, все наконец сходятся в два начала, но первого не видно. Самое сознание наше, заменяющее сие начало, подобно разбитому зеркалу, дробится непрестанно на частные представления, не имея полноты и единства. В сем отношении душу можно сравнить с превосходным инструментом, в коем нет главной струны. Второй недостаток - между способностями души недостает соответствия и подчиненности. В сем отношении душа подобна зрительной трубе, в коей стекла стоят не на своем месте и оттого неспособны представлять предметы. Третий недостаток - организм ума (осмелимся употребить сие выражение) явно подлежит какому-то духовному расслаблению, так что одна или две способности, как части в теле, всегда бывают поражены болезненностью: то недостает, например, рассудка, то памяти, то воображения. От сих именно недостатков страдает мир умственный; против сих именно недугов вооружается наука. Но что производит? Много ли успевает? Сколько ни увеличивает познания, сколько ни сводит радиусов в беспредельном круге, средоточия, кроме мысленной точки, не может произвести. Сколько ни полирует стекла в зрительной трубе, не может поставить их в надлежащее друг от друга расстояние и привести в соответствие. Сколько, наконец, посредством искусственного трения и согревания, ни оттирает безжизненные части, то есть те способности, в коих недостаток, - не может возвратить им действия и силы. А нельзя ли сделать то, к чему приходит самая строгая наука в самых избранных любителях своих? К горестному безотрадному признанию, что ум человеческий неспособен к постижению истин сверхопытных, еще к более худшему, - что якобы по началам его равно можно доказывать и опровергать самые важные истины. Но можно ли думать таким образом, не оскорбляя величия Бога разумов, не унижая достоинства существа человеческого? Не так поступает откровение. Оно признание болезненное состояние ума нашего, признает в нем более естественной порчи, нежели сколько может видеть наука, но вместе с сим говорит, что эта порча не дело рук Небесного Художника, что эта болезнь наносная, приходящая, а не естественное всегдашнее состояние. Притом, открывая болезнь, откровение указует и на Врача, Который может все исправить. Этот всемогущий Врач есть Дух Божий, Дух премудрости и откровения. Кто предается Его водительству, привлекает Его усердною молитвою, хранит чистотою сердца и жизни, в том Он Своим всемощным действием производит то, чего не может произвести никакая наука, отверзает очи сердца, озаряет пре-небесным светом самые очи ума, восполняет недостающее, укрепляет ослабевшее, приводит в соответствие расстроенное, и таким образом соделывает его способным видеть истину. Что же именно видеть? Апостол указует наконец на предмет и цель духовного просвещения. Яко уведети вам, кое есть упование звания вашего, и кое богатство славы достояния Его во святых. Естественно, что просвещение свыше от Духа имеет и главным предметом своим не земное, а духовное, вечное. Очесам сердца неприлично было бы устремиться на созерцание плоти и крови, для коего довлеет око чувственное. Богопросвещенный человек, во свете Духа Божия, созерцает то, что разум естественный видеть не может - тайну падения человеческого, источник бедствий, от коих страдает род человеческий и от коих освободиться не может, тайну искупления рода человеческого вочеловечением и крестною смертью Сына Божия, тайну будущего восстановления всех и всего, имеющего совершиться в конце мира, видит без числительной подробности, ибо это - тайна, но с такою уверенностью, что скорее усомнится в собственном бытии, нежели в истинах, ему открытых. Впрочем, тот подумал бы весьма ошибочно, кто вообразил бы, что сие просвещение от Духа, будучи направлено к предметам духовным, бесполезно для познания предметов мира дольнего. Нет, апостол, обращаясь к людям богопросвещенным, не напрасно говорит: вы помазание имате от Святаго и весте вся (1 Ин. 2; 20). Не что-либо одно, и не одно духовное, а вся, все, что необходимо по обстоятельствам человека. Дух Божий, как Сам есть источник всякой истины, всех даров, так и человеку, с Ним соединенному, сообщает все что нужно. Исполненные Сим Духом - Моисей законодательствует, Даниил управляет царством и предводит общество мудрецов Вавилонских, Соломон знает все от кедра до иссопа, Иов указует происхождение металлов, жителей бездн морских и пустынь непроходимых, Давид бряцает на арфе и поет псалмы, Ездра восстанавливает летописи народные, Сирах предает письмени изречения старцев. Посему, какому бы кто ни посвятил себя виду познаний человеческих, да не почитает его чуждым Духа Божия; Ему чужда одна ложь и неведение. Аминь. Оглавление Слово на день святого Антония Великого Никтоже себе да прельщает: аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет. Премудрость бо мира сего буйство у Бога есть (1 Кор. 3; 18-19) Не знаем, братие, что сказал бы ныне, в день праздника своего, святый Антоний Великий, если бы стал теперь среди нас и удостоил преподать нам наставление. Мы же, простирая к вам глас от лица его, не нашли ничего лучшего и полезнейшего, как привести вам на память сей совет учителя языков касательно способа достижения истинной мудрости. Причина очевидна: вы занимаетесь достижением мудрости, следовательно, кому же более прилично и повторять совет апостола касательно достижения ее, как не вам, кои тотчас можете употребить его в дело? Одно могло бы остановить нас и заставить избрать другой предмет: если бы сей совет был всем известен. Но едва ли можно сказать сие. Возглашаясь среди самой церкви один раз в году, в такой день, который употребляется на занятия и дела житейские, он уже по тому самому не так известен. Даже тот, кто имеет обычай сам брать по временам в руки Писания апостольские, легко может опустить его из виду среди множества других истин и наставлений. Наконец, и из тех, коим он известен, вероятно, немногие скоро решатся употребить его в дело, по чрезвычайной необыкновенности его. Ибо, судите сами, что советует апостол? Самым мудрым для достижения мудрости сделаться буиими!.. Многие ли решатся испытать такое средство? А между тем оно должно быть самое действительное уже потому, что его предлагает не человек какой-либо, положим самый мудрый, а апостол Христов, который в свете Духа Божия видел ясно все. И как предлагает? Как единственное, - так что кто не последует его совету, тот, как бы ни казался себе и другим мудрым, останется навсегда буиим, лишенным истинной мудрости. Как же горько было бы весь век учиться, и не прийти в разум истины! Итак, соберем внимание наше и рассмотрим совет апостола, вникнем в его сущность и причины и посмотрим во свете его на нашу мудрость. Никтоже себе да прельщает. Сим предварением начинается совет апостольский и, конечно, не без причины. Человек так легко обольщается своим совершенством, и особенно мудростью своею! Разум по самой природе своей кичит, а наполненный знаниями тем труднее склоняет пред чем-либо главу свою... Аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет. Вот сущность совета! Средство к мудрости - соделаться буиим! Разберем каждое слово, ибо каждое слово важно. Кому говорит здесь апостол? Членам Церкви Коринфской, из коих многие отличались мудростью, так как и самый город славился просвещением. Известно, чего достигла земная мудрость в Греции; она достигла там такой высоты, далее коей не восходила во всем древнем мире. Самый Рим, пред коим пала Греция, падал с уважением пред мудростью греческою. И вот, сим-то мудрецам, так сказать, первого разряда, кои были оракулами своего времени, апостол говорит, что они не имеют мудрости, и что если хотят иметь ее, то должны сделаться буиими. Аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет! Можете судить, братие, каково было услышать такой совет мудрецам Греции из уст учителя Иудейского! Но этот учитель был - Павел! Что же предлагал он для достижения мудрости? Сделаться буиими -буй да бывает яко да премудр будет! Под сим буйством, очевидно, не разумеется простое лишение ума и объюродствование умственное. Сам апостол служит примером противного. Не разумеется пренебрежение познаниями, приобретаемыми наукою; сам апостол при одном случае заповедовал доставить себе книги. Что же разумеет апостол под безумием, когда указует на него как на единственное средство к мудрости? Разумеет отречение от тех начал, на каких утверждается мудрость человеческая, отречение от той уверенности, по коей сия мудрость почитает что она только одна может быть истинно совершенною; отречение от того упорства, по коему все, что противно ей, отвергается ею совершенно, как ложное; разумеет готовность признать свое неведение и искать света высшего, готовность принять сей свет, хотя бы он был и не того рода, каким мы привыкли видеть в своих суждениях, готовность переносить для сего все хулы и осуждения мира, святую готовность казаться в очах мира буиим; разумеется принятие других начал для своих познаний и действий; разумеется усвоение предметов веры христианской, кои для мудрости еллинской казались юродством. В самом деле, припомните главные пункты мудрости еллинской; они составляли совершенную противоположность с догматами Евангелия. По греческой мудрости человек признается способным ко всему, к самому богоподобию; по Евангелию он является мертвым по духу, могущим быть воскрешенным токмо силою Духа Святаго, и тогда уже способным на вся. По греческой мудрости думали, что Бога можно узнать так же, как и природу, или Его нельзя вовсе познать. По Евангелию - Бога никтоже знает, токмо Он Сам, и емуже волит Сын открыта; и открытый Он может быть видим всякому, не философу токмо, а и простолюдину. По греческой мудрости надобно было питать страсти; по Евангелию -умерщвлять их. По греческой мудрости источник деятельности - самолюбие; по Евангелию - самоотвержение. Все сии и подобные правила составляли основание и душу греческой мудрости. Отказаться от них, как требовало Евангелие, значило стать наряду с глупыми. "Но разве это безумие?", - скажет кто-либо. Конечно, не безумие само в себе, а путь к мудрости и даже самое ее начало. Но спросите мудрость человеческую - что скажет она об этом? Не назовет ли чистым безумием? Не то ли она твердила в древние века, когда в первый раз услышала совет апостола? Не то ли твердила в век последующий? Не то ли готова твердить и ныне? "Как? Мы ничего не знаем как должно? Наш ум не может открыть что нам нужно? Мы должны веровать в то, чего мы не можем постигнуть? Есть область истин, не только нам недоступная, но и во многом противоположная нашим познаниям? Итак, откроют все это рыбари и мытари Иудейские? Так прилично думать простолюдинам, а не тем, кои образовали свой ум науками! Как? Мы должны водиться не волею, а самоотвержением?" Не так ли именно отзывается обыкновенно мудрость человеческая? И если бы она еще отзывалась таким образом! Ибо мы, чтобы не отягчать слуха вашего, передаем только слабые звуки того, что гремит трубою. Если бы за сим осталось в ком недоумение, что мир почтет буиим того, кто бы решился исполнить совет апостола, пусть начнет жить истинно по-христиански, и увидит, скоро увидит, как мир начнет смотреть на него и говорить о нем. Аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет! Без сомнения, греческая мудрость, обращавшая все в вопросы, не могла не предложить в сем случае своего любимого - почему? Проповедник Евангелия мог сказать что так хочет Бог. Но, зная свойства своих слушателей, он показывает причину требуемого. Какая же это причина? Та, что премудрость... мира сего буйство у Бога есть, равно как и премудрость Божия кажется мудрости земной буйством. Причина решительная сама по себе; ибо если земная мудрость есть буйство пред Богом, то, ясно, что нет другого пути приблизиться к премудрости Божией, то есть истинной, как оставить свою мудрость, пренебречь ею и соделаться ее противником. Но рождается еще вопрос: действительно ли премудрость мира сего есть буйство у Бога; и если так, то почему? В рассматриваемом нами месте апостол не предполагает сего вопроса и потому не дает ответа, потому что уже дал его при других случаях. Какая же это причина, что премудрость мира стала в такую решительную противоположность с мудростью Божией, что оказалась буйством? Не та, чтобы разум человеческий сам по себе был противоположен разуму Божественному; не та, чтобы премудрость мира не имела в себе никакой возможности быть не противною мудрости Божией. Но та, что мудрецы, увлекшись страстями, извратили и свой ум, и вместе с ним и свои познания. Конечно, не все занимающиеся мудростью в равной мере подлежали этому извращению познаний; были малые исключения. Но что представляют они в своей сложности? Представляют порыв к свету, но вместе и ту же тьму. И вот, поелику в премудрости Божией, явленной в природе внешней и в душе человеческой, мир не уразумел премудрости Бога, то Бог благоволил уже не мудростью, а буйством проповеди спасти верующих. А премудрость мира, яко объюродевшую, погубить и отвергнуть. После того, для самих, так называемых, мудрецов, чтоб сделаться мудрыми, не осталось другого средства, как отвергнуть свою ложную мудрость, сделаться буиими, восприять буйство проповеди Евангельской, и таким образом умудриться воистину. Аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет. Так точно и поступили Иустины, Афинагоры, Августины и Амвросии. Нельзя без умиления читать, как описывают они жалкое состояние своего духа, когда они искали истины в портиках и академиях, и как успокоились души их у подножия Креста Христова! Те же, из мудрецов, кои, напротив, остались при своей мнимой мудрости, продолжали объюродствовать более и более, пока наконец не совершился над мудростью строгий приговор: погублю премудрость премудрых (\ Кор. 1; 19). Но все это, подумает кто-либо, сказано о греческой мудрости мира древнего, языческого; нынешняя мудрость, яко христианская, не подлежит уже тем упрекам; ныне можно быть мудрым воистину, не делаясь буиим. Нет, возлюбленный собрат, совет апостола и ныне имеет всю силу и все приложение. Признаем и мы драгоценную возможность мудрости человеческой не делаться противною мудрости Божией. Но пользуемся ли мы этой возможностью? Увы, так мало, что грозное осуждение, заслуженное мудростью языческою, нередко всею тяжестью своею падает и на нынешнюю мудрость! Казалось бы, что с распространением христианства мудрость мира сего должна была принять другое свойство, перестать быть противною мудрости Божией, и потому не быть осужденною на погубление. Но увы, опыт свидетельствует противное. От чего страдала мудрость в Греции и Риме, от того страдает и везде; посему и теперь остается во всей силе совет апостола... Занимающимся мудростью среди христианства, очевидно, предстоит возможность не быть похожими на мудрых древних язычников. В сей следовало бы токмо начинать с того, чего требует христианство, -со святого буйства проповеди крестной, а потом, сделавшись мудрыми о Христе, украшать себя тем, что в земной мудрости есть сообразного с вечной истиной. Таким образом, не нужно бы потом перестраивать здание до самого основания. Но увы, дух гордости, страсти и множество других причин являются виною того, что эта драгоценная возможность для ума строить дом мудрости уже не по своим планам и вымыслам, а по чертежу Божественному, остается большей частью без употребления. Вместо того, чтобы пользоваться в достижении мудрости руководством свыше, стараются забыть, избегать его, яко преграды и помехи на пути. И чего же достигают? Вступив на прежний путь язычества, действуя одним своим умом, достигают того же, что было с язычниками: созидают мудрость, противную премудрости Божией, которая потому оказывается в очах Божиих юродством, и влечет за собою то же осуждение, коему подвергнута была мудрость язычников. Древняя мудрость, яко происшедшая до Евангелия, не была даже в такой намеренной противоположности с ним, пренебрегала им по гордости, но, не устремляясь на него с таким ожесточением, более защищалась, нежели нападала. Новая мудрость языческая, происходя при Евангелии, якоже уже незаконная по происхождению, питает как бы врожденную ненависть к нему, и первым делом почитает гнать его и преследовать. Чтобы убедиться во всем этом, стоит токмо привести на память, какова была и что сделала мудрость века прошедшего. Каких не оставила она следов своего ожесточения против христианства, то есть против мудрости Божией? Это была мудрость уже не земная, душевная, а в прямом смысле адская и бесовская. Злополучная и ужасная судьба ее заставила разлюбить такую мудрость самых пламенных поклонников ее. Но перестала ли мудрость быть языческою?.. После сего нет нужды много доказывать, что совет апостола для мудрости во всей силе идет к нашим временам. (Не закончено) Оглавление Слово на день преподобного Онуфрия Великого И показа ми чисту реку воды животныя светлу яко кристалл, исходящу от престола Божия и Агнча... и по обаполы реки древо животное, еже творит плодов дванадесяте, на кийждо месяц воздая плод свой: илиствие древа во изцеление языком (Откр. 22; 1-2) Так пишет святой Иоанн в дивном Откровении своем. После многих величественных и разнообразных видений, ему дано было созерцать и будущий град Божий - Иерусалим, сходящь с небесе. Здесь, среди разных предметов, указана Иоанну Духом и река воды живой, исходящей не из гор и дебрей, как у нас, в этом бедном мире, а от престола Бога и Агнца, по брегам коей растет древо жизни с плодами неоскудевающими. Что означала сия святая река, не сказано ни Духом Тайновидцу, ни нам Тайновидцем. Но не будет неблагочестно думать, что этой чудною, исходящею от престола Божия рекою символически изображен был для Иоанна поток силы творческой, который, исходя из недр всемогущества Божия, непрестанно льется на все сотворенное и, обтекая вселенную, оживляет собою все - от первого Серафима до последнего насекомого, так что без него всякая жизнь, сила и крепость, всякое совершенство, как в мире вещественном, так и в духовном, оскудели бы совершенно. Не знаем, имелось ли в виду сие место из Откровения Иоаннова у боголюбивых создателей храма сего во время его устроения; но то, что видим в сем храме, само собою препровождает мысль к видению Иоаннову. И здесь, как видите, водружен престол Бога и Агнца, на коем Божественный Агнец Сей ежедневно приносится в бескровную жертву о грехах всего мира; и здесь если не река, то поток воды живой исходит из-под сего престола и протекает, хотя невидимо, по всему протяжению храма; и здесь по берегам его растет древо жизни - слово пророков и апостолов, при каждом богослужении возглашаемое с сего священного места; и здесь не только каждый месяц, но, можно сказать, каждый день обретаются для алчущих всегда новые плоды, могущие питать душу в жизнь вечную. Кратко сказать, что возлюбленный ученик Христов созерцал точию в видении пророческом, что блаженные небожители будут зреть токмо по окончании сего мира; подобное тому дано здесь видеть всем нам - самыми очами плоти. Для чего дано? Для одного ли праздного любопытства, чтобы, возвратившись в домы свои, подобно малолетним детям, рассказывать с живостью что мы были в таком храме, где есть кладези перед престолом и под амвоном? Для сего не стоило бы созидать с таким трудом сего храма; не стоило бы и нам, с разных, не близких мест приходить сюда утренневать у порога его. Нет, храм сей, эти кладези и наше путешествие сюда тогда токмо достигнут своей цели, если видимое здесь напомнит нам о невидимом, а настоящее препроводит мысль нашу к грядущему. Какому грядущему? Тому самому, которое предоткрыто было токмо одному Иоанну, а уготовляется для всех и каждого. Да, братие, по безприкладному милосердию Спасителя нашего все мы предназначены войти некогда в оный новый Иерусалим, сходящь с небеси, увидеть эту живую реку, истекающую из-под престола Божия и Агнча, утолить жажду от чистых струй ее и вкусить от плодов растущего по берегам ее древа животного. И как предназначены? Не дарованием токмо на это права, а наложением на нас ко всему этому обязанности, так что если кто окажется недостойным войти во святый град Божий и пить из сей реки, то таковый на всю вечность - слышите? - на всю вечность будет удален от светлого лица Божия и заточен к студенцу бездны (Откр. 9; 1), который течет уже не струями прохлаждающими, а пламенем неугасаемым. Как после сего не подумать прилежно о том, чего потребуют от нас при вратах небесного Иерусалима, и кто будет допущен к струям реки Агнчей? Ответ на сии вопросы дает нам тот же святой Иоанн в следующих словах: выдех, - говорит он, - и се, народ мног, егоже изчести никтоже может, от всякаго языка и колена, людий и племен, стояще пред престолом и пред Агнцем, облечены в ризы белы, и финицы в руках их. И возопиша гласом велиим, глаголюще: спасение седящему на престоле Богу нашему и Агнцу... И отвеща един от старец, глаголя ми: сии облеченнии в ризы белыя кто суть и откуду приидоша? Ирех ему: господи, ты веси. И рече ми: сии суть, иже приидоша от скорби великия, и испраша ризы своя, и убелиша ризы своя в Крови Агнчи: сего ради суть пред престолом Божиим и служат Ему день и нощь в церкви Его, и Седяй на престоле вселится в них: не взалчут ктому, ниже вжаждут, не имать же пасти на них солнце, нижге всяк зной: яко Агнец, Иже посреде престола, упасет я и наставит их на животныя источники вод, и отъимет Бог всяку слезу от очию их (Откр. 7; 9-17). Видите теперь, кто будет допущен в небесный Иерусалим к источникам вод животных? Это те, иже приидоша от скорби великой, те, иже убелиша ризы своя в Крови Агнчей; вот два качества, без коих нет доступа ни в град Божий, ни к источнику жизни. Итак, надобно стяжать их, стяжать здесь, доколе живем на земле, ибо когда пробьет полночь и приидет Жених, тогда поздно будет, как показывает пример дев юродивых, искать елея для светильников. Что убо это за скорбь велия? И почему необходимо пройти ее, дабы войти потом в светлый град Божий? Скорбь сия есть то же, что тесные врата, о коих говорит Спаситель: подвизайтеся внити сквозе тесная врата (Лк. 13; 24); то же, что разумел апостол, когда писал: А иже Христовы суть, плоть распяша со страстьми и похотьми (Гал. 5; 24). Ибо можно ли распять собственную плоть, не чувствуя притом великой боли и тяжкой скорби от сего распятия? Итак, не мните, братие мои, как мнили некоторые, что виденный Иоанном сонм облеченных в белые ризы и введенных пред престол Божий, к источникам воды живой, есть сонм точию мучеников Христовых. Конечно, мученики, за их торжественное исповедание имени Христова и претерпение за то различных мук и смерти, достойны особенной похвалы и награды; но и всякий истинный христианин есть, в своем роде, мученик, ибо он должен распять свою плоть со страстьми и похотьми, а это стоит немалого терпения и, может быть, превосходит многие муки. Зачем же, спросят, необходима эта скорбь велия, это мучение бескровное? Затем, что распятием токмо плоти и самоотвержением достигается та чистота сердца и свобода духа, кои необходимы для будущих обитателей Царства Христова на небеси. В него, как замечает Тайновидец, не может внити "никая скверна". Но как изгнать эту скверну из существа нашего, когда она проникла его от ног до головы? Ужели сладостями и радостями века сего? Ах, сладким не лечат и болезней тела; тем менее вручается им дух и совесть. Необходимо горькое лекарство; необходим крест и скорбь велия. Только они одни могут ослабить, умертвить и искоренить наше самолюбие, этот корень в нас всего злого и богопротивного. И вот почему весь сонм праведников, торжествующих на небеси, состоит не из других каких-либо лиц, а из тех, кои приидоша от скорби великия. Вот почему и мы, если не вооружимся в ту же святую мысль, не облечемся тою же верою и тем же долготерпением, и не перенесем благодушно искушений и скорбей, неразлучных при сражении со грехом, гнездящимся в нашем сердце, то не узрим ни града Божия, ни реки, текущей из-под престола Агнца. Вторая, отличительная черта торжествующих небожителей состоит в том, что они, как говорит святой Иоанн, испраша ризы своя, и убелиша... в Крови Агнчи. Что это значит? Кто омывает одежду свою в крови? Свойство крови не убелять вещи, а делать их красными. Как же небожители убелили ризы свои в Крови Агнца? Уже из сего явно для каждого, что это агнец не какой-либо обыкновенный, каковых, например, закалали в жертву Богу в Ветхом Завете целыми тысячами; ибо невозможно бо крови юнчей и козлей, как замечает апостол, отпущати грехи (Евр. 10; 4); а здесь как под ризами, очевидно, разумеется не одеяние, так и под очищением их - не освобождение от праха или грязи, а изглаждение пятен совести и нечистот душевных. Кто же Этот Агнец, Коего Кровь может убелить ризы души нашей и сделать нас через то способными войти в святый град Божий и приступить к источнику жизни вечной? Это Агнец, закланный прежде сложения мира, коего агнцы ветхозаветные служили точию слабым предызображением; это возлюбленный Спаситель наш, Который, по выражению пророка, яко Агнец на заколение ведеся за грехи наши. Его-то Кровь убеляет - и одна токмо может убелить - ризы наша; ибо Он у верующего во имя Его отъемлет все беззакония и преносит их на Себя и Крест Свой; и в то же время взимает от Себя правду Свою и усвояет ее бедному грешнику, на Него уповающему. Кто достиг сего оправдания во Христе, - а достигнуть можно токмо живою верою и умерщвлением в себе греха и страстей, - тот непостыдно может явиться пред врата небесного Иерусалима, с уверенностью, что ему не скажут: не вем тя. Итак, братие мои, если хочем стать некогда на горе Сионстей, у престола Бога и Агнца, если желаем вкусить от живоносных струй реки Едемския и от плодов древа жизни, то приимем труд исполнить условия, для того необходимые; то есть не будем уклоняться с узкого пути скорбей и очищения, коим ведет нас рука Промысла Божия, на широкий путь мира; постараемся соединиться в духе как можно преискрен-нее со Спасителем нашим, да облечемся в белую и светлую одежду Божественных заслуг Его. Желаете ли знать, что и как может нам содействовать к сему? Для сего будьте внимательны к Евангелию, к своей совести и к Уставам Святой Церкви; ибо в сих трех зерцалах со всею ясностью изображено все то, что нам должно делать и чего убегать, дабы войти некогда на вечное пребывание в Иерусалим небесный, к источнику воды живой, из коего да удостоимся все мы утолить некогда - иначе ничем неутолимую - жажду души и сердца, молитвами и заступлением святого угодника Божия Онуфрия, в честь коего собрались мы ныне на место сие. Аминь.