Свт. Иннокентий Херсонский / Первая седмица Великого поста (4)

Слово на часах, в четверток недели 1 -й Великого поста, о епитимии Беседуя о исповеди, мы остановили внимание наше на самом существе сего таинства. Но в состав исповеди входит одна вещь, которая хотя не составляет в сущности таинства, но крайне важна по своим нравственным следствиям, и потому требует внимательного рассмотрения. Это -епитимия! Как много понятий о ней неправильных! Одни убегают епитимий, как чего-либо ненужного и излишнего; другие думают основать на ней почти все (великое) дело своего примирения с Богом. Поищем между сими крайностями надлежащей средины, и научимся обращать во благо, что есть в епитимиях истинно душеспасительного. Что такое епитимия? По самому словозначению с Еллинского языка, это - замечание, выговор, обличение, наказание. Почти то же самое разумеется под именем епитимий и на языке церковном: епитимию составляют различные подвиги и лишения, кои возлагаются на кающихся от духовного отца, при исповеди. Таковы различные виды пощения, покаянные поклоны, урочное чтение различных молитв, посещение святых мест, известного рода милостыни и пожертвования на храмы Божий и в пользу бедных, и потому подобные дела любви и самоотвержения. Какая сила в сих епитимиях? Та ли, чтобы посредством принимаемых на себя лишений и подвигов удовлетворить правосудие Божие за свои грехи, заплатить, так сказать, свой долг перед Богом, или хотя некую часть его? Так думать - значило бы не иметь понятия ни о своих грехах, ни о правде Божией. Кто в состоянии удовлетворить за свои грехи высочайшей правде Божией, кроме Божественного Ходатая нашего, кроме Его Крестной смерти, за нас подъятой? - Только пречистая Кровь Сына Божия могла угасить пламень гнева Божия на грешников, - и угасила! Ни едино ...ныне осуждение сущим о Христе Иисусе (Рим. 8; 1), - говорит апостол. Но если нет никакого осуждения верующим, то к чему будет тут наше удовлетворение? И что могут прибавить наши ничтожные пожертвования к бесконечной жертве, за нас принесенной? Только фарисеи могли думать, что своими постами и милостынями они стяжали право на любовь Божию: христианин заключает все права свои в одном милосердии Божественном и заслугах своего Божественного Ходатая. Для чего же после сего нужна епитимия при исповеди и к чему может служить она? Для многих и важных целей. И, во-первых, получившему помилование преступнику всего естественнее желать, как можно скорее, иметь случай выразить чем-либо свою благодарность, доказать, что он точно решился исправить свою жизнь и посвятить все остальные дни свои на заглаживание прежних грехопадений. Где взять сего случая? Ждать, пока он придет сам? Но он может не придти долго: а между тем, жар святой ревности может охладеть от самого времени. В сем отношении епитимия, то есть, какой-либо подвиг лишения или труда, налагаемый на кающегося тотчас после исповеди, есть для него не наказание, а милость и дар. То самое, что назначение подвига духовного вышло из уст духовного отца, который принял от нас исповедь и изрек нам прощение от лица Божия, придает ему характер священный, вид некоей заповеди Божественной, и таким образом спасает от легкомыслия и желания оставить, или переменить, или ослабить подвиг, на себя принятый. Благоразумный выбор епитимий, применительно к качеству страстей или грехов наших, делает подвиг, из коего состоит епитимия, еще плодоноснее по действию на наше нравственное исправление. В сем отношении епитимия, будучи прямо направлена против душевного недуга нашего, совершенно подобна тем врачевствам укрепляющим, кои врачи предписывают больным по прошествии болезни. Исполняя епитимию не сами по себе, по своему произволу, а по назначению духовного отца, мы по тому самому подлежим отчету в исполнении и таким образом, имеем новое, нужное для слабости нашей побуждение, исполнить принятый на себя подвиг с возможной точностью. Кроме сего, вследствие преизбыточествующей силы заслуг Христовых и для ободрения нашей слабости, примирение с Богом так упрощено и облегчено в таинстве исповеди, что, можно сказать, зависит от одного нашего слова: согрешил, помилуй! - Такой преизбыток милосердия для духовного человека нашего, проникнутого совершенно чувством своей бедности и омерзения ко грехам, служит обильнейшим источником вечной благодарности к Господу и верности своему обету: не впадать в прежние грехи; но для чувственного человека нашего такая скорость совершения и простота внешнего вида таинства может подавать повод к легкомыслию и возврату на прежнее. Когда, так может думать чувственный человек, покаяние так удобно и легко, то значит грех не так важное зло, как его представляют; я могу опять повторить грехи, опять предаться страсти, и опять получить прощение, когда только захочу, также легко и скоро, как получил теперь. Чем предотвратить и искоренить сии опасные мысли и чувства? Между прочим, епитимией. Чем она труднее, тем сильнейшую составляет узду против легкомыслия. В таком случае самый чувственный и легкомысленный человек по необходимости судит сам с собой так: если за прошедшие грехи я должен лишать себя того и того, понести такой и такой труд: то за новые грехи я должен буду подлежать еще большим лишениям. Такая мысль, естественно, предохраняет нашу слабость от повторения прежних грехов. Наконец, нужно ли грешнику памятовать о своих грехопадениях? Весьма нужно. Подробности грехов, особенно чувственных, должно всячески сглаживать из памяти, дабы они не портили чистоты воображения и сердца; но память о греховности нашей должна оставаться как источник смирения, как побуждение к осторожности и бдительности над собой. Посему-то почти все грехи сами по себе оставляют за собой некие неприятные следы и по исправлении грешника. Это, можно сказать, естественная, неизбежная епитимия, коей отеческое Провидение Божие предостерегает исправившегося человека от ниспадения в прежние грехи. Но вот, с другой стороны, несчастное свойство природы нашей, что мы ничего так легко не забываем, как наши грехи! Если мы исправились от них, хотя не совершенно, то скоро готовы думать, что мы вовсе никогда не грешили, расположены смотреть на себя как на праведников. Такое забвение своих слабостей и нечистот весьма вредно для истинного преспеяния в добродетели. Ибо, кроме того, что есть плод самолюбия, оно само питает греховное самолюбие - главный источник всех нечистот наших. Посему какой-либо припоминательный знак наших грехопадений для многих, если не для всех, есть вещь крайне нужная и полезная. И такой-то знак есть епитимия. Самым бытием своим, она, доколе продолжается, непрестанно напоминает грешнику помилованному, что он был не то, чем должен быть, что он принадлежал к числу людей погибших, и избег осуждения единственно по милосердию Господа. Посему-то, кои понимают такое благодетельное действие епитимий, вместо того чтобы желать сокращения ее, нередко желают сохранить ее в каком-либо виде на всю жизнь, дабы всегда иметь ближайшее напоминание о прежнем гибельном состоянии души своей и, вместе с тем, о постоянном побуждении к смирению. Поскольку от благоразумного выбора епитимии весьма много зависит ее действие, то выбор сей есть одна из важнейших обязанностей духовного отца. Святая Церковь помогает ему в сем важном и трудном деле многими правилами святых отцов. Но и ваш долг, братие, помогать духовному отцу в сем важном деле всеми, от нас зависящими, средствами. А главным образом тем, чтобы как можно вернее раскрывать пред ним свое положение, свою совесть, свой характер, свои отношения, свои мысли и чувства. Смиренное представление о невозможности выполнить какую-либо епитимию благодушно приемлется самой Церковью. Не неуместно и обнаружение сомнения касательно нравственного действия какой-либо епитимий. Только надобно помнить: 1) что выбор епитимий, как лекарства, главным образом принадлежит не больному, а духовному врачу; 2) что отвращение наше от какой-либо епитимий может нередко служить вернейшим признаком, что это врачевство точно по нашей болезни: ибо главный источник всех наших духовных недугов, как мы уже заметили, есть преступное самолюбие наше, равно как и главное врачевство и основание всех врачевств должно быть отречение от нашей воли; 3) не должно забывать, что перенесение епитимий, хотя бы она казалась нам и не по роду нашей болезни, или не по нашему положению, во всяком случае есть благое дело, как опыт духовного послушания, как плод отречения от своей воли, как победа над собой. Аминь. Оглавление Слово на утрене, в пяток недели 1 -й Великого поста После дней пощения и молений, настал и день покаяния; время уже явиться на суд духовный для исповедания своих грехов. В суды мирские являются, чтобы оправдывать себя; в судилище духовное приходят с тем, чтобы обвинить себя. Там наибольшей свободой пользуется тот, кто наиболее успел доказать свою невинность; здесь наибольшее помилование тому, кто наиболее признает свою греховность. Что значит сие? Или на небе любят менее правду, нежели на земле? Нет, на суде небесном не может устоять самый Ангел пред очами Господа; по выражению пророка, нечисто само солнце. Если убо мы, слабые и долупреклонные, можем стоять на сем суде и не падать; если мы, оскверненные и нечистые, можем являться перед сей взор и не исчезать: то потому, что с нами поступают не по строгости правды и закона, а по одному чистому милосердию. Почему не поступают по строгости правды? Потому, что по сей правде уже поступлено; потому, что закон уже удовлетворен за нас во всей его силе; потому, что все долги наши уже оплачены сполна; потому, наконец, что самая казнь, коей все мы подлежали за возмущение против Царя небесного, уже перенесена за нас. Вы знаете, братие, кто оказал нам сию многообразную, бесценную и беспримерную услугу? - Спаситель и Господь наш, Иисус Христос. Вам известно и то, как преложен Им для нас гнев небесный на милость? Это сделано Его страданиями и Крестной смертью за нас. После сего, братие, приступая к судилищу исповеди, вы первее всего поспешите облечь себя живой верой в заслуги нашего Искупителя. Без сего таинство исповеди будет не в отпущение, а в обличение грехов. Как осмелиться исповедать грехи в слух небесного Судии, если око веры не будет зреть о страну Его Ходатая и Споручника? Как и служитель алтаря дерзнет изречь вам мир, если не будет на вас знака мира - всепримиряющей Крови Агнца? Нерастворенные верой слова исповеди, и с вашей и с его стороны, не взойдут на небо, а рассеются в воздухе и падут на землю. Без веры ни вас не услышит Господь, ни вы не услышите Господа. Одушевившись таким образом верой, вы постараетесь, братие, освободиться, посредством исповеди, от всей тяжести грехов как можно полнее, совершеннее и невозвратнее. Зачем скрывать бедность духовную? Тут кто более откроет свою нищету, тот более и приимет. К чему таить язвы совести? Здесь кто полнее обнаружит их, тот вернейшее получит врачевство. И от кого таиться? Судия и Спаситель наш всеведущ; Он давно знает не только все дела, но и все помышления наши; не только все прошедшее, но и все наше будущее. Посему для Него вовсе не нужна и исповедь наша. Но она необходима для нас, для того, чтобы мы имели побуждение глубже вникнуть в свое состояние, тверже узнать самих себя, свою жизнь и свои недуги; чтобы имели случай сильнее возненавидеть грех, видя, как тяжело открывать его; чтобы путем устного исповедания как бы извергли всю скверну беззаконий из внутренности души и сердца. Нежелание открыть грех есть уже сильный признак, что ты не разлюбил грех и не хочешь расстаться с ним. Когда бы ты увидел у себя за пазухой землю, то стал ли бы прятать ее? Не тотчас ли бы употребил все силы, чтобы бросить ее от себя как можно далее, хотя бы это было пред лицом целого света? В случае невозможности сделать это самому, не стал ли бы кричать и звать всех на помощь? Но грех для души то же, что змея для тела. Посему, кто дознал ядовитость его, тот готов исповедать его пред лицом неба и земли, только бы скорее освободиться от него. Так и поступали древние исповедники: они каялись не пред одним духовником, а пред целой Церковью; исповедовались не один раз, а в продолжение целых месяцев и даже годов. И кто мы, служители алтаря, чтобы стыдиться нас? Не подобные ли вам грешники? Стыдитесь Ангелов Хранителей ваших, а не нас. Мы сами готовы исповедать пред вами свои грехи; и молим вас молиться не за себя только, но и за нас, да возможем непостыдно предстоять и предстательствовать за вас у престола благодати. Принесши исповедание в грехах своих, вы приимите, братие, прощение во имя Господа Иисуса. Это совершается, по-видимому, так просто, так легко, так скоро, что плотской человек наш даже от избытка сей милости может взять повод к безстрастию и ненаказанности, может возомнить, что грех есть нечто неважное, когда в нем стоит только признаться, чтобы получить прощение. Для прогнания от себя сей опасной мысли, вы вспомните, что для произведения сей простоты исповеди нужно было самой Премудрости Божией измыслить план спасения людей, величайший по объему, нескончаемый по продолжению, непостижимый по началу и основанию; что для произведения сей легкости в примирении грешника с Богом нужно было подвигнуться самому всемогуществу Божию, и вместе с собой подвигнуть небо и землю, время и вечность; что для произведения сей скорости прощения, нужно было сосредоточить все мучения ада над очистительной Жертвой, принесенной за грехи мира на Голгофе. После сего повод к соблазну и ненаказанности греховной уничтожится сам собой. Как бы ни был прост и безукрашен святой налой, пред коим будет совершена исповедь, вы станете пред ним, как Израиль стоял пред Синаем; как бы ни было мало Евангелие и Крест, от коих изречено будет вам помилование, вы отойдете от них, как апостолы отходили с Голгофы. Да, братие, если вы намерены принести покаяние истинное (а не истинное для чего и приносить?), то покаяние, которое совершается в краткое время, но действует на всю вечность; если, говорю, намерены примириться с Богом не на одних словах, а на самом деле, то вы отойдете из судилища покаяния не с рассеянной мыслью о том, кто и как вас исповедовал, не с одним холодным признанием, что вами исполнен долг Церкви и совести, не с одной поверхностной решимостью быть с сих пор лучше и избегать грубых пороков. Нет, вы возвратитесь из дома Божия, как возвратились бы из дома царева тяжкие государственные преступники, кои, явившись туда для услышания приговора на смерть, вдруг услышали помилование и забвение их преступлений; возвратитесь с глубочайшим чувством благодарности к Спасителю душ наших, с твердой решимостью посвятить Ему и Его закону всю остальную жизнь, с вечным, нераскаянным отвращением от всех прежних грехов, со скорым, неудержимым стремлением вознаградить и изгладить все, что возможно. Да сбудутся сии советы и благожелания над всеми вами! Да даст вам Сам Господь дух умиления и сокрушения о грехах ваших! О сем молим и не престанем молить Его всемогущую благодать за вас. Аминь. Оглавление Слово на часах, в пяток недели 1 -й Великого поста, о причащении В притче о блудном сыне, так трогательно изображающей силу истинного покаяния, видим, что любвеобильный отец, по возвращении к нему заблудшего сына, - в знак совершенного примирения с ним и возвращения ему всей любви отеческой, - немедленно устрояет вечерю столь светлую, что старший сын не мог снести сего торжества без ропота и неудовольствий (Лк. 15). Что же бы, братие, сказал сей взыскательный сын, если бы посмотрел на ту Божественную вечерю, которую Отец Небесный устрояет для нас, по случаю нашего возвращения к Нему с распутий мира?.. Давно ли многие из нас блуждали вне дома отеческого, иждивая, по произволу страстей, дары природы и благодати? - Еще нет седмицы, как мы обратили лицо свое прямо к дому отеческому; едва только произнесли исповедание во грехах своих; не совершили еще, в знак раскаяния, ни единого благого дела; и вот, нам возвращена уже одежда невинности, объявлено торжественно прощение и милость; - а заутра устроится для нас и трапеза в дому Отчем. И какая трапеза? Не из тельца упитанна (Лк. 15; 27), а из Агнца закланного прежде сложения мира (1 Пет. 1; 20), из Тела и Крови Сына Божия! Как мы не полагали меры грехам нашим, так Господь еще более не полагает меры милосердию Своему. Ибо что перед сим чудом любви прочие чудеса всемогущества и Премудрости Божией? Что манна с неба? Что вода из камня? Таинство причащения есть, можно сказать, некое продолжение самой тайны воплощения! Ибо, если... велия... благочестия тайна: Бог явися во плоти (1 Тим. 3; 16), то кол икая тайна, когда Он, посредством причащения нас Телом и Кровью Своею, является во плоти нашей!.. Обозревать ли сию тайну во всех ее глубинах? Но для сего надлежало бы мне иметь очи и язык, а вам - слух Ангельский. Для назидания всех нас достаточно будет, если мы, во-первых, рассмотрим, как приуготовлялась сия Божественная трапеза, как в свое время учредилась, и как, учрежденная, хранилась до наших времен. Во-вторых, обратим внимание на то, что нам преподается на сей трапезе, и как нам должно приступать к ней? Поелику Божественный Агнец, Коего мы причащаемся в Евхаристии, заклан, по замечанию апостола, еще прежде сложения мира, то есть, заклан в предопределении Бога Отца и Его собственном; то от самого сложения мира начали являться и знамения не только сего заклания, но и будущего вкушения закланного. Что было древо жизни в раю с плодами его, как не первый прообраз нашей Божественной трапезы? Могло ли древо само по себе доставлять бессмертие человеку, если бы не было символом истинного древа животного (Откр. 2; 7), Сына Божия, в Коем едином, по свидетельству святого Иоанна, живот бе, и живот бе свет человеком (Ин. 1; 4)? Посему-то еще блаженный Августин называл райское древо жизни таинством, а мы можем назвать его таинством причащения. Для народа израильского, по избрании его в народ Божий, две особенно вещи весьма ясно прообразовали Таинство Евхаристии: манна и агнец пасхальный. Известно, каким образом получалась манна: она сходила каждое утро, кроме субботы, с неба, и составляла главную пищу для народа израильского во время странствования его в пустыне. По такому происхождению манны, еще Псалмопевец назвал ее хлебом ангельским (Пс. 77; 25). Но манна выражала более, нежели пищу ангельскую: она предызображала Тело и Кровь Богочеловека. Посему-то Сам Спаситель, когда говорил иудеям о будущем преподании им в снедь Своего Тела и Крови, то прямо указал при сем на манну: отцы ваши ядоша манну в пустыни, и умроша. Сей есть хлеб сходяй с небесе, да, аще кто от него яст, не умрет. Аз есмь хлеб животный, иже сшедый с небесе: аще кто снесть от хлеба сего, жив будет во веки (Ин. 6; 49-51). Агнец пасхальный, прообразуя собой Крестную смерть Сына Божия с ее спасительными действиями для нас, еще яснее манны изображал будущую Божественную трапезу Нового Завета. Вкушая его, израильтяне спаслись, как известно, от Ангела истребителя, который послан был поразить Египет: а мы, вкушая Тело и Кровь Господа, спасаемся от злобы миродержателя тьмы века сего, который, по выражению апостола, яко лев... ходит, иский кого поглотити (1 Пет. 5; 8). Кроме сего, пасхальный агнец самыми подробностями священных обрядов, с коими снедался, весьма живо изображал многие обстоятельства страданий и смерти Господа; так, например, его надлежало печь целым, не раздробляя и не сокрушая ни одной кости, что, по замечанию евангелиста Иоанна, в самом точном смысле исполнилось потом над Агнцем Божиим, взимавшим грехи мира на Голгофе; ибо воины не пребиша Ему голений (Ин. 19; 33), хотя за тем и приходили. Столь ясных и величественных преобразований уже довольно было для того, чтобы всех истинных израильтян приготовить к принятию, со всей верой, новой, таинственной трапезы, которая имела явиться в Новом Завете, под видом Евхаристии. Но, чтобы еще более приуготовить к ней умы и сердца, Спаситель Сам предварительно обращал внимание Своих слушателей на крайнюю нужду всего человечества в новом, высшем и лучшем питании, нежели каковы были манна и агнец пасхальный, и прямо объявлял, что сие питание должно составиться из собственного Тела и собственной Крови Его, кои Он имел принести в жертву за живот мира. Одну беседу Его о сем, сохраненную евангелистом Иоанном, можно назвать приготовительной к причащению: по сему самому вы не откажетесь выслушать ее теперь со всем вниманием. Случаем к сей проповеди было чудесное насыщение Господом пяти тысяч народа пятью хлебами. Такое чудо заставило народ многочисленными толпами ходить за Ним по пустыне с тем, чтобы снова увидеть от Него подобное знамение. Заметив такую наклонность к чувственному питанию, Спаситель почел за нужное возвести ум и сердце Своих слушателей к исканию пищи высшей и вместе указать им, где можно найти сию пищу: отвеща... Иисус и рече: аминь, аминь, глаголю вам, ищете Мене, не яко видесте знамение, но яко яли есте хлебы, и насытистеся: делайте не брашно гиблющее, но брашно пребывающее в живот вечный, еже Сын Человеческий вам даст. - Кто не пожелает такого брашна? Посему народ вдруг отвечал: что сотворим, да делаем дела Божия; Отцы наши ядоша манну в пустыни, якоже есть писано: хлеб с небесе даде им ясти. То есть, народ захотел, в доказательство Божественности Спасителя, увидеть от Него новое чудо, подобное манне, низведенной с неба Моисеем. И вот, сие-то самое желание народа новой манны дало случай Спасителю предложить ему учение о манне - Тела и Крови Своей. Рече убо им Иисус: аминь, аминь глаголю вам, не Моисей даде вам хлеб с небесе: но Отец Мой дает вам хлеб истинный с небесе... Аз есмь хлеб животный: грядый ко Мне, не имать взалкатися, и веруяй в Мя, не имать взалкатися никогдаже (Ин. 6; 26-28, 31-36). Ничего не могло быть величественнее языка сего, но для людей чувственных он показался весьма странным. Роптаху убо Иудее о Нем, яко рече: Аз есмь хлеб сшедый с небесе. И глаголаху: не сей ли есть Иисус сын Иосифов, Его же мы знаем отца и Матерь; како убо глаголет Сей, яко с небесе снидох? То есть, Иудеи приняли вышесказанные слова Спасителя в самом чувственном и грубом виде. Что же Господь? Он указал только на источник их маловерия, и продолжал Свою проповедь. Отвеща убо Иисус и рече им: не ропщите между собою: никто же может прийти ко Мне, аще не Отец пославый Мя привлечет его, и Аз воскрешу его в последний день... Аз есмь хлеб животный: отцы ваши ядоша манну в пустыни и умроша: сей есть хлеб сходяй с небесе, да, аще кто от него яст, не умрет: Аз есмь хлеб животный, иже сшедый с небесе: аще кто снесть от хлеба сего, жив будет во веки: и хлеб, его же Аз дам, Плоть Моя есть, юже Аз дам за живот мира (Ин. 6; 41-44; 48-51). Такое прямое и сильное указание Господа на Свое Тело, как на брашно, возбудило еще более недоумения в чувственных слушателях, кои думали, что им дано будет в пищу Тело Иисуса Христа в том самом виде, в каком оно было пред ними: пряхуся же между собою жидове, глаголюще: как может сей нам дати плоть свою ясти? Но Господь, несмотря на сие, опять еще сильнее и раздельнее подтвердил сказанное прежде. Аминь, аминь глаголю вам, аще не снесте Плоти Сына Человеческого, ни пиете Крови Его, живота не имате себе. Ядый Мою Плоть, и пияй Мою Кровь, иметь живот вечный, и Аз воскрешу его в последний день. Плоть бо Моя истинно есть брашно, и Кровь Моя истинно есть пиво. Ядый Мою Плоть, и пияй Мою Кровь, во Мне пребывает, и Аз в нем. Яко же посла Мя живый Отец, и Аз живу Отца ради: и ядый Мя, и той жив будет Мене ради. Сей есть хлеб сшедый с небесе: не якоже ядоша отцы ваши манну, и умроша: ядый хлеб сей, жив будет во веки (Ин. 6; 53-58). После сих слов нельзя уже было сомневаться в том, что обещается действительное вкушение Тела и Крови Учителя. Но это показалось так странным для многих из самых учеников Господа, что они невольно пристали к иудеям, говоря: жестоко есть слово сие: (и) кто может его послушати (Ин. 6; 60)! Но Господь, несмотря на сие, опять подтвердил истину Своих слов во всей их силе, присовокупив только, что глаголы, кои они слышат от Него, дух... и живот суть; почему и не должно брать их в том плотском виде, в каком брали их соблазнявшиеся ученики (Ин. 6; 63). Даже и после, когда немалое число учеников, не вразумившись объяснением Учителя, соблазнились Его проповедью до того, что идоша вспять, и ктому не хождаху с Ним (Ин. 6; 66), Богочеловек и тогда нисколько не переменил Своей беседы, а только спросил оставшихся двенадцать: еда и вы хощете ити? (Ин. 6; 67). То есть, явно, готов был, так сказать, скорее отпустить от Себя и последних учеников, как ни дороги они были для Него, нежели расставаться с предметом проповеди, не открыть всему миру Божественной пищи - Тела и Крови Своей. Что должны мы, братие, взять для себя в особенное назидание из сей проповеди Спасителя? То, во-первых, что вкушение Тела и Крови Его не есть что-либо для нас неважное, без чего можно обойтись, а нечто существенно нужное, необходимое для всех нас, такое, без чего нельзя .иметь живота вечного. А печальное событие с учениками Спасителя, так сильно соблазнившимися учением Его о Теле и Крови Своей, как о духовном брашне, должно дать знать нам, что, приступая к Божественной трапезе, всего менее должно предаваться собственным мыслям и недоумениям, а следовать прямо за словами и обещанием Господа, как бы они ни казались нам высокими и неудобоисполнимыми. Впрочем, теперь, когда мы видим, в каком виде преподается Тело и Кровь Господа, опасения капернаумских иудеев, думавших, что их будут питать телом и кровью человеческой, в собственном их виде, не могут иметь у нас и места. Истинные ученики слова животнаго не преткнулись, однако же, и тогда о высоту сего слова, как оно ни было невместительным для многих; Петр, на вопрос Спасителя: Еда и вы хощете ити? решительно отвечал за всех: Господи, к кому идем? глаголы живота вечного имаши (Ин. 6; 68). Что это был не один порыв святого чувства души, не одно мгновенное излияние любви к Учителю, показало самое дело. Ибо когда пришло время Самому Учителю от слова обратиться к делу, то есть, преподать на Тайной вечери самое Тело и самую Кровь, в учениках не обнаружилось тогда ни малейшего недоумения. Памятуя обещание Учителя преподать им сие Божественное брашно, они приняли его со всей верой и любовью, без всякого недоумения, без всяких вопросов. Это произошло, как известно, на последней вечери пасхальной, в навечерие страданий и смерти Господа. Среди многих знаменательных и трогательных обрядов сей Божественной вечери, Спаситель взял хлеб, благословил его, преломил: но, подавая его ученикам, вместо обыкновенных слов, сказал: приимите, ядите, сие есть тело Мое! (Мф. 26; 26). Больше не было ничего сказано, ибо и не было нужды говорить более; поелику ученики знали уже твердо, что кто не вкусит сего таинственного брашна - не узрит живота. Подобным образом, взяв по вечери чашу и подавая ее ученикам, Господь сказал: приищите... и... пиите от нея еси: сия... есть Кровь Моя, Нового Завета, яже за многия изливаема во оставление грехов! (Мф. 26; 27-28). Ученики, вразумленные в таинство прежде, опять в безмолвии причастились Крови своего Учителя и Господа. Сие творите, - присовокупил Господь, - в Мое воспоминание (Лк. 22; 19), давая через сие знать, что это таинство не на сей только случай, не в знак прощания с учениками, а навсегда, в знак вечного пребывания Его со всеми верующими, до скончания века (Мф. 28; 20). Можете представить, братие, как драгоценным должно было сделаться повторение сего таинства для учеников Иисусовых, когда они разлучились с Ним, по вознесении Его на небо! - Таинственный хлеб и вино, или, лучше сказать, Тело и Кровь Богочеловека, соделались единственным брашном, коим питались святые души их, укрепляясь на все великое, многотрудное и святое. По вся... дни терпяще, - так говорит книга Деяний апостольских о апостолах и их учениках, - единодушно в церкви, и ломяще по домом хлеб, приимаху пищу в радости и в простоте сердца (Деян. 2; 46). Приходили ли куда на труды апостольские, - первым делом было воспомянуть с верными смерть Господа и приобщиться святой трапезы любви. Отходили ли куда и прощались с чадцами по вере, - последним знаком единодушия было опять воспомянуть смерть Господа, преломить таинственный хлеб и вкусить от чаши завета. Ожидали ли сошествия Святаго Духа, - причащались. Приготовлялись ли на исповедание имени Иисуса пред тиранами, или на мучение и смерть, - причащались. Страдали ли от болезней и искали исцеления, - причащались. Евхаристия была всем для всех. По сему самому, несмотря на важность таинства, священный обряд совершения его долго оставался в первобытной простоте. Молились, каялись во грехах, плакали, и приобщались. Святой Павел соединил с Евхаристией проповедь, потом присоединилось пение различных псалмов и чтение различных мест Священного Писания. Апостол Иаков совокупил все сие в определенный вид литургии; а святой Василий Великий, святитель Златоуст и святой Григорий Двоеслов дали ей, наконец, тот вид, в коем она совершается доныне. Нужно ли говорить о достоинстве святого труда их? Что-либо лучше нашей литургии увидим, разве когда только будем на небе. Здесь - на святой проскомидии, во время приуготовления Божественных Даров, символически предызображается жизнь и Крестная смерть Сына Божия, подобно тому, как они были предызображены в символах и обрядах Ветхого Завета. Потом, в первой части литургии, при первом выходе из алтаря священнодействующих с Евангелием, Спаситель Сам как бы снова является в мир и исходит на проповедь, которая слышится потом в чтении Апостола и Евангелия. За сим, при втором выходе из алтаря священнодействующих со Святыми Дарами, представляется последнее шествие Господа во Иерусалим на страдание и Крестную смерть, после чего, среди различных молитв, как бы повторяется последняя вечеря Господа с учениками, слышатся самые слова Его, сказанные Апостолам о Теле и Крови Его, и совершается самое таинство Евхаристии через призывание на Святые Дары благодати Пресвятого Духа. В последней части литургии, с новым отверстием Царских врат, как бы видимо отверзается гроб Господень для воскресения, и самое небо - для принятия Воскресшего, что самое чувственно изображается обратным перенесением останка Святых Даров с Престола на жертвенник. Таким образом, кто с полным вниманием присутствует при литургии, тот каждый раз видит перед собой, можно сказать, всю земную жизнь Господа от начала до конца. Так предуготовлялась Божественная трапеза Тела и Крови Христовой, так учредилась в свое время, и так сохранилась до наших дней! Много веков прошло в приготовлении ее! Оттого-то языческие предки наши, когда увидели в первый раз совершение литургии в Цареграде, то подумали, что их каким-либо чудом преставили с земли на небо!.. Велика честь была бы, братие, если бы нас, с нашим недостоинством, допустили токмо к созерцанию толиких тайн. Но, вот, мы все призываемся к самому вкушению Божественной трапезы! - Видите убо, - дерзну сказать с Апостолом, - видите, какову любовь дал есть Отец нам, -для чего дал? Для того, - ответствует Апостол, - да чада Божия наречемся, и будем (1 Ин. 3; 1); дабы преизбытком любви отеческой к нам произвести и в нас сыновнюю любовь к Нему. Останемся ли убо хладными и среди сего пламени Божественной любви? Да не будет! Сильнейших средств к согреванию и оживлению любовью сердца нашего нет более у самой любви Божественной. Аминь.