Свт. Иннокентий Херсонский / Молитва святого Ефрема Сирина (2)

Слово в среду недели 3-й Великого поста "Господи и Владыко живота моего, дух празднословия не даждь ми!" Видно, празднословие есть порок весьма опасный, что против него столько молитв! Ибо и святой Давид, как вы сами часто слышите, постоянно молится ко Господу, говоря: Положи, Господи, хранение устом моим и дверь ограждения о устнах моих (Пс. 140; 3). И премудрый сын Сирахов восклицает молитвенно: кто даст ми во уста моя хранилище, и на устне мои печать разумну? (Сир. 22; 31). А у нас, братие, напротив: ничто так мало не хранится, как слово; ничто так праздно не расточается, как слово. Те самые, кои могли бы подавать пример благоразумного употребления слова, то есть, люди, одаренные отличным умом и познаниями, нередко первые небрегут о сем и подают пример противного. Хорошо ли это? Весьма худо уже потому, что за всякое праздное, тем паче худое слово, по свидетельству Самого Господа нашего, надобно будет некогда дать ответ (Мф. 12; 36). Нам кажется, что слова наши исчезают в воздухе; а они все, напротив, остаются целы, собираются и печатлеются на день суда и воздаяния. Посему человек празднословный собственными устами произносит будущее осуждение на самого себя. Малость ли это? И напрасно бы мы воображали, что когда будут судить нас за слова наши, то таким образом поступят с нами слишком строго. Нет, суд сей правилен и необходим: ибо нам только кажется, что слова наши ничего не значат, и что расточать их безумно есть вещь неважная; между тем, слово человеческое очень важно и очень стоит того, чтобы в нем требовать отчета. Ибо, что такое наше слово? Явно, отпечеток слова Творческого. В Боге слово, и в человеке слово. Правда, что слово в Боге не то, что наше слово; в Боге оно есть самый отпечатленный образ существа Его, Единородный Сын Божий: но и в нас слово не праздный звук, и в нас оно есть отпечаток и образ нашего духа, так что если бы собрать все слова наши, то мы увидели бы в них свое собственное изображение. Благоразумно ли не дорожить сим изображением, обременять его чертами отвратительными и марать безжалостно? Далее, словом человек видимо и преимущественно отличен от всех тварей, его окружающих. Это главный признак и главное средство нашего владычества над миром, как то и показано в самом начале чрез наречение имен от прародителя нашего всем животным. Чего не производило слово человеческое в чистом его виде, как оно было у святых Божиих человеков! Останавливало солнце, заключало и отверзало небо, воскрешало мертвых. Кто после сего не признает в слове скипетра нашего владычества над миром? Мы не способны еще действовать сим скипетром; не будем, по крайней мере, повергать его в грязь и ломать безрассудно. У животных малое только и слабое подобие нашего слова; но посмотрите, как они берегут его: употребляют не иначе, как по крайней нужде; придет весна, - способные отверзают уста и поют со всеусердием хвалу и славу Создателю; а в прочее время года и они безмолвствуют. Словом - далее - держится в силе и союзе весь род человеческий: это проводник наших взаимных мыслей, чувств, нужд, радостей и печалей, предприятий и усовершенствований. Словом связуется у нас таинственно прошедшее с настоящим, настоящее с будущим; приходят в тесное сообщение те, кои никогда не видали друг друга. Отнимите слово у людей: и все остановится в мире человеческом. Как же покрывать ржавчиною греха или делать ядовитою златую цепь, связующую все человечество? Обратите еще внимание на последствия слова человеческого. Всякое слово, исшедшее из уст ваших, никогда уже не возвратится к вам: нет, оно пойдет по умам и устам, по годам и векам; произведет неисчислимое множество мыслей и чувств, деяний и поступков, и, разросшись в огромное древо, обремененное всякого рода плодами по роду и виду его, сретится с тобою, творцом его, на Суде Страшном. - Как же не позаботиться о таком плодовитом произведении и произрождать их целыми тысячами безумно? И в настоящем времени, на самого изрекающего слово, оно не остается без действия. По словам нашим, во-первых, все судят о нас; уста наши доставляют нам или уважение, или вселяют к нам отвращение и презрение. Премудрый, - замечает древний мудрец, - во словеси любезна сотворит себе; а умножаяй словеса мерзок будет (Сир. 20; 8, 13). Празднословие терпится иногда для развлечения, как держат для сей же цели некоторых пернатых; но никогда не заслужит уважения. Если вас слушают, когда вы говорите пустое, и не показывают отвращения; то будьте уверены, что сего отвращения нет только на лице слушающих, а в сердце оно у многих. Благоразумно ли же не дорожить тем, от чего зависят наша честь или безчестие, любовь или нерасположение к нам всех и каждого? Если бы мы вознебрегли мнением о нас других людей за худое употребление нашего языка и слова, то и тогда не уйдем от наказания, ибо празднословие наказывает само себя. Человек празднословный пустеет внутренне: ум его становится мелким, суждение несвязным, виды пустыми, предположения ничтоясными или предосудительными. Пред взором человека наблюдательного он бывает похож на глупое дитя, неуме-ющее молчать. Такой человек не способен ни к чему важному и истинно полезному, как это замечено еще в древности, где мудрецы не принимали к себе и в ученики тех людей, кои продолжительным молчанием не доказали в себе способности к делу. Не должно, наконец, опустить без особенного внимания и того, что происходящие от празднословия пустота души и неосновательность ума, не останавливаются на одних устах, а, по закону природы нашей, переходят в самые наши действия и жизнь. Премудро заметил святой Иаков, что аще кто в слове не согрешает, сей... силен обуздати и все тело (Иак. 3; 2): это естественная награда за обуздание своего языка. Привыкший, напротив, грешить в слове, скоро начнет грешить и в жизни. В самом деле, кто худой правитель и судия? Человек празднословный. Кто худой исполнитель приказаний начальников? Человек празднословный. Кто худой отец, сын, друг? Человек празднословный. Кто худая мать семейства? Жена празднословная. Где источник пересуд, клевет, ссор? В устах жены празднословной. По всему этому не дивитесь, братия, что слово Божие так строго преследует празднословие и угрожает судом за слова не только худые, но и праздные. Это к нашей истинной пользе: ибо слово наше губит нас. Как же, спросите, должно употреблять слово, чтобы оно не послужило некогда к нашему осуждению? Употреблять его, во-первых, с крайнею бережливостью, как того требуют высокое происхождение слова, великое назначение его в мире и крайне важные действия его на других людей и нас самих. Употреблять, во-вторых, на предметы того достойные, во славу Божию, на пользу ближних и к нашему усовершенствованию, и никак не употреблять на предметы срамные, на мысли нечестивые, на чувства зловредные; не употреблять на ложь и обман, на клевету и ябеду, на брань и ссору. В-третьих, наблюдать за употреблением своего слова и по временам требовать у себя отчета в нем, - всего лучше, отходя ко сну, ежедневно. В-четвертых, обращаться с молитвою к Господу, чтобы Он Сам положил хранение устам нашим, Сам ограждал нас Своею благодатью от духа празднословия, который с такою свирепостью заражает ныне всю вселенную. Ибо, если святые Божий человеки, Давиды, Сирахи, Ефремы не видели в себе самих достаточных сил на сражение с сим обольстительным и зловредным духом, то нам ли ожидать победы над ним без помощи свыше? В-пятых, должно приносить покаяние в словах худых и праздных и стараться вознаграждать их - всего ближе - посредством благого употребления того же слова, сознаваясь, где можно, прямо в прежнем безрассудном его употреблении. Когда мы будем поступать таким образом, то слово наше постепенно освободится от всех недостатков и сделается, наконец, тем, чем быть должно - живоносным отгласом в нас слова Творческого, светлым отпечатком чистого существа нашего, могущественным органом нашего владычества над тварями, священною цепью, связующею нас со всем человечеством, верным посредником к сообщению другим того, что в нас есть доброго, и к принятию от других, чего недостает нам, - всегдашним орудием и залогом нашего преуспеяния во всяком совершенстве. Аминь. Оглавление Слово в пяток недели 3-й Великого поста "Господи и Владыко живота моего, дух целомудрия даруй ми, рабу Твоему!" Если какой дух, то целомудрия должен быть испрашиваем свыше: ибо для сохранения всей добродетели надобно сражаться с собственной природой; а где, скажем словами Иоанна Лествичника, побеждается природа, там должно быть присутствие существа, которое выше природы. "Напрасно будешь сражаться, - продолжает тот же святой наставник, - и отгонять от себя духа нечистоты плотской философскими доказательствами и противоречиями; потому что он может и со своей стороны представить нам не мало с разумом сходного и состязаться с нами естественными доводами. Посему, желающий преодолеть плоть сам собою, всуе течет. Предложи ко Господу немощь естества своего и признай пред Ним все твое бессилие: тогда нечувствительно приимешь от Него и дар целомудрия". Кроме общей, как можно чаще повторяемой, молитвы о даровании духа целомудрия, у того, кто хочет быть целомудренным, по совету святых мужей, должна быть всегда наготове краткая молитва частная - на случай искушений греховных. - А именно, когда почувствуешь, говорят они, что в сердце твоем - от видения ли, от слуха ли, или само собою -возрождается нечистое плотское вожделение; то устреми тотчас мысль ко Христу с молитвою о помощи и держи там ее, доколе не получишь подкрепления. Отвратив таким образом внимание свое от искры греховной, запавшей в твое сердце, ты сим самым как бы отнимешь у нее воздух, и она через то угаснет. А когда нужно, то низойдет и роса благодати для ее угашения. После молитвы ничто так не ограждает целомудрие, как пост и труды. В самом деле, отними из-под котла хврастие - угаснет огонь; отними у тела роскошные яства и сытость, и угаснет вожделение чувственности. Обремененному трудами телу не до страстных движений: оно ищет тогда покоя и тишины. Праздность, напротив, и нега суть неиссякаемый источник сладострастия. Посему, думающий сохранить целомудрие среди пресыщения и роскоши подобен тому, кто бы, возлежа среди блата (болота), надеялся остаться чистым. Может быть, он успеет сохранить чистоту телесную, но непременно лишится душевной. Равным образом, желающему хранить чистоту души и тела необходимо избегать всех случаев, где она видимо может подлежать очернению; а для сего, по примеру святого Иова, должно положить завет с очами, слухом и всеми чувствами своими. Ибо не напрасно пророк чувства наши называет окнами, через кои входит в нашу душу смерть. Все грехи любят входить сими окнами; но ничто так часто не входит ими, как похоть плоти; посему и надобно блюсти сии окна и не отверзать их безрассудно. А когда уже нельзя, почему-либо, не видеть и не слышать соблазнов; то на таковые случаи надобно иметь противоядие духовное. Таким средством во время окружающего соблазна, кроме сердечной молитвы, может служить устремление мысли ко Кресту Христову и Его пречистым язвам, или к собственному гробу и смерти. Таким образом яд соблазна обессиливается верно и скоро. Смиренное расположение духа и сердца, по учению святых отцов, есть также великая ограда для целомудрия: потому ли, что на смиренных всего более призирает Господь, - а где взор Его, там и благодать, оттуда бежит всякий соблазн и грех; - или может быть и потому, что свойства смирения есть понижать и подавлять в человеке все, выходящее из пределов, следовательно, и взыграние плоти и крови. Гордость, напротив, и надменность, особенно соединенные с осуждением ближнего, по замечанию людей опытных в духовной брани, всего скорее подвергают самого совершенного, по-видимому, человека, искушению от плотских скверн, да накажется не превозноситься своей добродетелью, видя внутри себя столь лютую язву. Размышление о предметах духовных и происходящая отсюда любовь к ним, особенно любовь к Господу и Спасителю нашему, к Его страданиям и Кресту, - также средство к ограждению чистоты духа и тела. "Целомудренный человек, - учит святой Иоанн Лествичник, - любовь любовью отражает и огнь телесный погашает духовным". С другой стороны, ограждает целомудрие представление мук вечных и огня геенского. Этот огонь сам по себе будет жечь, а теперь может охлаждать и спасать от огня страстей, когда живо представляем его. Один подвижник, не довольствуясь представлением сего огня в уме своем, решил дать почувствовать предварительно жестокость его своему телу. "Ты побуждаешь меня ко греху, - сказал он, - посмотрим же, способно ли ты вынести муку, угрожающую за грехи!" и с сими словами положил перст руки на горящую свечу. Боль от огня угасила пламень плоти. То самое, что возжигает плотское похотение, может быть с пользою употреблено, как врачевство против страсти. "Призывает ли тя, - вопрошает святой Димитрий Ростовский, - уязвлятися красотою лица тлеющая во гробе плоть? Итак, когда сия красота начнет уязвлять твое сердце живая, вообрази ее во гробе лежащую, безобразную, покрытую тлением и смрадом, - и она потеряет силу влечь тебя". Сими и подобными средствами должны мы ограждать себя, братие, от нападений плотских помыслов; должны, если то нужно, сражаться до крови, но исходить из брани победителями. Ибо победить непременно нужно, потому что Бог призвал нас, как учит апостол, не на нечистоту, но во святость (1 Сол. 4; 7). Ни блудники, ни идолослу-жители, ни прелюбодеи, — утверждает он же, - Царства Божия не наследуют (1 Кор. 6; 9). И поелику таковые люди любят обыкновенно обманывать самих себя тем, что их грех невелик, что они выполняют якобы только требование природы, что если вредят сколько-нибудь, то себе, а не другим, притом имеют нередко сердце мягкое, сострадательность к ближним и другие добрые качества, чем и успокаивают себя, равно как и милосердием Божиим; то апостол, имея в виду все сие, предваряет суд свой на прелюбодеев словом: не лъститеся! Вы, как бы так говорил он, надеетесь, несмотря на свою плотскую нечистоту, при помощи некоторых добродетелей ваших, ускользнуть от гнева небесного, быть допущенными в чистое и святое Царствие Божие: нет, это жалкий обман и самообольщение - не льститеся! ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи Царства Божия не наследуют. Почему? Потому, что в него не может внити ничтоже скверно. И приметьте, где апостол поставляет блудников и прелюбодеев? Вокруг идолослужителя, как бы сии пороки были одного и того же свойства. И они точно одинакового свойства: как идол о служитель прелюбодей, ибо сердце свое, которое должно быть посвящено одному Богу истинному, для Коего оно и создано, отдает идолу, и таким образом нарушает союз любви и верности; так и прелюбодей есть идолослужитель, ибо вместо Бога и Творца отдает сердце свое твари, делая из нее для себя кумир студный. Будем же первее всего хранить в чистоте свое сердце, возлюбленные, дабы сохраненное от похоти сердце сохранило и плоть от нечистоты. Не будем полагаться ни на какую твердость свою и чистоту. "Не верь, -говорит святой Лествичник, - бренной своей плоти во всю свою жизнь и не надейся на воздержание ее, дондеже не представишися Христу". Там только, где не будет более никакого врага, - на небе, у Христа и Господа нашего, можно будет предаться совершенному покою; а здесь, доколе живем, посреди сетей ходим, и потому должны непрестанно бодрствовать. Что же, - вопросит кто-либо, - делать тому, кто имел несчастие поработить себя плотской страсти и связан навыком греховным? - То же, возлюбленный, что делаем мы, будучи повержены в какую-либо глубокую и крутую пропасть: осмотрев свое положение, оградив себя Крестом Христовым, призвав на помощь Бога и Ангела Хранителя, начать выходить из пропасти: карабкаться, если то нужно, руками и ногами, но восходить; засыпаться падающей землей и камнями, но восходить; чувствовать уязвление и боль во всех членах тела, но восходить; обрываться по временам и падать, но паки восходить. Когда будем поступать таким образом и употребим со своей стороны все, что можно, то будь уверен, в нас явятся сила и мужество непреодолимые; невидимая рука поддержит нас, а вероятно явится и видимая помощь, посланная от Того, Кто оставляет девяносто девять овец и ищет в горах единую - заблудшую. Аминь. Оглавление Слово в среду недели 4-й Великого поста "Господи и Владыко живота моего, дух смиренномудрия даруй ми, рабу Твоему!" Так многократно повторяем мы, если не устами, то мыслью, вместе со служителем алтаря. Но многие ли на самом деле желают стяжать прекрасную добродетель смиренномудрия? Увы, дух мира, дух явной или тайной гордыни и тщеславия, до того возобладал между самыми христианами, что добродетель смиренномудрия пришла едва не во всеобщее забвение, и если продолжает стоять в ряду добродетелей, то как редкость, бывшая когда-то в употреблении, а теперь пригодная разве только для некоторых особенных, так сказать, охотников до добродетели. Между тем, какая добродетель любезнее для всех - смиренномудрия? - для всех, говорю, ибо Сам Господь свидетельствует о Себе: на кого воззрю, токмо на кроткаго и молчаливаго и трепещущаго словес Моих (Исх. 66; 2). И мы сами не чувствуем ли особенного удовольствия, когда нам доводится иметь дело, или встретиться, с человеком истинно смиренномудрым, особенно когда он украшен способностями? Для того, чтобы мы любили смирение и не думали, что оно может унизить нас, или помешать нам на пути жизни к нашему возвышению, сей добродетели прямо обещана награда, и именно возвышение; равно как за противоложный порок - гордости - прямо угрожается наказанием, и именно унижением: "всяк, - сказано, - возносяйся смирится; смиряяй же себе вознесется". И поелику это говорит Сам Бог, не ложный во всех словесех Своих, то опыт непрестанно подтверждает сказанное. Сколько гордецов низверженных, сколько смиренных - вознесенных! Но нас ничто не трогает и не может привлечь к смирению, ни слово Божие, ни опыт. Гордиться, высокоумствовать, почитать себя лучше других, презирать подобных себе, искать первенства, отличий, - все это сделалось для нас как бы некоей необходимостью. Отчего? От незнания самих себя, от необращения внимания на свои недостатки. Кто знает хорошо самого себя, тот какими бы ни обладал талантами, всегда будет смиренномудр. Почему? Потому что, при всех совершенствах наших, в нас всегда есть множество недостатков, следовательно, и причин к смирению как естественных, так и от нас зависящих. И, приметьте: Творец премудрый, в ограждение нас от гордости, даруя кому-либо отличные в известном роде таланты, всегда почти отъемлет у такого человека способность на некоторые, самые обыкновенные вещи, или присоединяет к талантам какой-либо видимый, ощутительный недостаток. Так, например, люди, одаренные великим умом, часто не имеют никакого дара слова; изумляющие памятью бывают бедны рассудком; особенно красивые нередко близоруки или тупы. Самые совершенства наши, достигая скоро предела и встречая преграду, за которую нельзя прейти, должны вести нас к смиренномудрию. Ты, например, отличен умом высоким, познаниями обширными: так тебе же более и скорее, нежели кому другому, должно быть известно, что значит весь ум человеческий и все наши познания; как этот ум, говоря словами Соломона, с трудом обретает и то, что на земле, а того, что на небесах, что за пределами чувственного мира, ни познать сам собою, ни определить не может. Самая непрочность и бренность многих совершенств наших также постоянное побуждение к тому, чтобы не превозноситься. Ты одарена теперь здравием и красотою, кои побуждают тебя выситься перед другими, но долго ли продолжится эта свежесть лица, этот розовый цвет ланит и уст, этот, так называемый, небесный, а в самом деле нередко адский взгляд? Завтра придет болезнь -и все исчезло; послезавтра посетит печаль и горе - и все увяло; через несколько времени наступит преклонность лет - и ты станешь наряду со всеми. Не лучше ли же не отделяться гордостью от других теперь, когда это все поставят тебе в добродетель и заслугу? Если за сим бросить хотя беглый взгляд на наши недостатки нравственные, вспомнить о вольных и невольных грехопадениях наших; то откроется неиссякаемый источник побуждений к смирению для всякого. Ибо сколько у каждого обязанностей не выполненных, или выполненных нерадиво! Сколько случаев к добру, опущенных неразумно, или употребленных на добро, но своекорыстно и только, отчасти! Сколько прямых и очевидных худых наклонностей и мрачных дел! Тем паче сколько порочных мыслей и чувств! Стоит только, хотя по временам, заглядывать в свое сердце, пересматривать свиток своих мыслей, чувств и деяний; и всяк увидит, как он еще мал духом и нечист сердцем, как далек от того, чем мог и должен быть. Если кому-либо из нас по этим и многим другим причинам придет святое желание не только молиться устами о духе смиренномудрия, а и на самом деле стяжать сию боголюбезную добродетель, тот да ведает, что смиренномудрие есть такое состояние души, в коем она, познав всю слабость и нечистоту свою, бывает далеко от всякого высокого мнения о себе; постоянно старается раскрывать в себе все доброе, искоренять все злое, но никогда не почитает себя достигшей совершенства и ожидает его от благодати Божией, а не от собственных усилий. Человек смиренномудрый всегда имеет некую святую недоверчивость к себе, к силам своего ума и воли: и потому осмотрителен, скромен и тих во всех своих словах и действиях. Он никогда не позволит себе дерзких суждений, тем паче о лицах и предметах, кои выше его, тем паче о таинствах веры. Человек смиренномудрый особенно боится похвал и высоких достоинств: посему не только не ищет их, но рад, когда они ходят мимо него. Он охотно уступает другим первенство во всем, в самых делах благих. Но когда нужно подать пример, он первый. Смиренномудрый без огорчения, даже иногда с радостью встречает неудачи и огорчения; ибо знает цену и пользу их для своего внутреннего исправления. Потому он не памятозлобив, всегда готов простить обидевшего и воздать ему за зло добром. Таковы очевидные признаки смиренномудрия! Оно любит скрывать свои добродетели; любит, напротив, обнаруживать свои недостатки, если то может быть без соблазна для ближнего. У кого учиться смиренномудрию? Всего менее у мудрости земной. Разум по натуре своей, как замечает святой Павел, кичит, то есть надмевает и располагает к гордости и величанию; одна любовь чистая созидает, - смиряя; соединяя, утверждая. Всего лучше учиться добродетели смиренномудрия у святых Божиих человеков, кои оставили нам величайшие образцы смирения, как, например, Авраам, который, удостоившись чрезвычайных откровений и великого названия другом Божиим, не преставал называть себя землею и пеплом; святой Давид, коему ни сан царя, ни звание пророка, не воспрепятствовали сказать о себе: аз есмь червь, а не человек, поношение человеков (Пс. 21; 7); святой Павел, который, будучи первым из апостолов по трудам, смиренно исповедует, что он есть первый из грешников. Но чтобы мы охотнее учились сей трудной для нашего самолюбия добродетели, то учителем смиренномудрия взялся быть для нас Сам Господь и Спаситель наш. Научитеся, - говорит Он, - от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем (Мф. 11; 29). Какого не оставил Он нам урока, какого не подал примера в смирении? При самом вступлении в мир наш, Он, яко Владыка и Господь всяческих, мог бы окружить колыбель Свою, если не роскошью, то удобством; но где рождается Он? В вертепе. На чем возлегает Рожденный? В яслях. Се пример смирения для вас, богатые! Ирод воздвигает на Него лютое гонение, Его жизнь в опасности: а что бы послать против гонителя хотя единого из тех дванадесяти легионов Ангел, кои готовы были всегда к исполнению Его велений? Но Он, гонимый, смиренно спасает жизнь Свою бегством во Египет. Се пример смирения для вас, сильные земли! Иоанн исходит на Иордан проповедовать покаяние и совершает крещение во оставление грехов: тут ли место Тому, Кто не сотворил ни единого греха, и для того пришел на землю, чтобы истребить всякий грех правдою Своею? И что подумают, если безгрешный будет просить сего крещения и получит его? Но Господь просит крещения, и приемлет его смиренно от Своего Предтечи. Се пример смирения для вас, слишком дорожащих мнением о вас человеческим, и из опасения того, что подумают о вас, уклоняющихся от совершения дел благих! - А на Голгофе? Здесь уже не пример, а можно сказать, чудеса смирения, пред коими все наши подвиги и опыты в смирении суть ничто! Итак, ищущая смирения душа, нет нужды нам с тобою много думать, кого избрать себе наставником и образцом смирения: им будет для нас Сам Господь и Спаситель наш. Для сего предадим себя Ему всецело, как малое дитя предается учителю, и будем слушать, что Он начнет внушать нам. Люди могут только учить и подавать советы; Он же и научит стократ лучше, и явит в Себе совершенный пример того, чему поучает, и подаст нам силы исполнить выученное на самом деле. Аминь. Оглавление Слово в пяток недели 4-й Великого поста "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй ми, рабу Твоему!" К сему прошению не нужно много возбуждать просителей, ибо для кого излишен дух терпения? Все мы так или иначе - страдаем; у всех природа отвращается скорби и печалей; посему каждому нужен дух мужества и терпения, дабы не поникнуть под печалью, не предаться малодушию и ропоту. Но где взять сего духа терпения? В собственном сердце? Ах, оно первое отрекается терпеть, бьется беспокойно при малом неудовольствии, ропщет и стонет от боли - при сильной напасти. В своем рассудке? Он готов, по временам, смотреть холодно на бедствия, но только по временам; и что из сего хладного взгляда? Новая туга в душе, новая тяжесть в сердце. У подобных себе людей? Но у каждого есть свое горе; притом люди способнее разделять с нами радости, нежели скорби, и, разделяя скорби наши, способнее с нами плакать, нежели осушать наши слезы. В обстоятельствах жизни? Из них-то более возникают наши огорчения, наши печали и бедствия; взгляд на мир человеческий самый слабый утешитель. В природе и ее стройном порядке? Но самая стройность ее и благолепие есть как бы укор нашей бедности. А притом, взор человека страждущего, минуя то отрадное и успокоительное, что есть в природе, останавливается обыкновенно на том, что в ней представляется мрачным и возмущающим; а мало ли такого? Таким образом мысль человека скорбящего, как голубица Ноева, не находя нигде: ни внутри, ни вне себя - места для успокоения, естественно стремится к небу. Внутреннее, ничем не заглушимое, чувство говорит каждому, что там - горе, есть сила для укрепления всякой немощи, есть радость, способная изгнать всякую печаль, есть жизнь, которая вовсе не знает смерти и тления. Что всего неожиданнее, - в минуту сильных огорчений и бед самый нераскаянный грешник, также подъемлет иногда очи к небу и ожидает себе помощи и духа терпения. Но для чего? Дабы, собравшись с силами, снова устремиться к достижению тех же или подобных, беззаконных и безумных замыслов! Можно ли пожелать таковым духа терпения? Нет, Господи, даждь им духа не терпения, а малодушия и отчаяния в исполнении беззаконных замыслов, да уразумеют, что напрасно уклонились от закона Твоего, вотще мнили найти у мира и плоти то, что обретается у Тебе единого. Отними у нас самих духа терпения, если мы будем употреблять его не на подвиги любви и благочестия, а на служение миру и страстям. Молитву о терпении имеет право приносить тот, кто терпит за правду или для правды. "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй рабу Твоему, - может сказать непостыдно человек, обремененный семейством и бедностью, - да не возропщу от тяжкого жребия моего, да возмогу трудами рук моих воспитать детей моих, да, томимый нуждою, не простру сих рук к обману и хищению". "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй ми, - может непостыдно сказать человек, облеченный высокой властью и достоинством, - да возмогу проходить, как должно, великое служение мое, ничего не забывая и не оставляя, что служит ко благу общему, да понесу с благодушием всю тяжесть пререканий человеческих, да буду всем вся, не жалея ни сил, ни покоя моего, не смущаясь никакими трудностями и неудачами". "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй рабу Твоему, - может сказать слуга, желающий служить господину своему по-христиански, - да возмогу без ропота переносить прихоти и жестокость моего владыки, да не соблазнюсь худыми примерами роскоши и греха, коими окружен я, да не опущу никогда из виду той вечной награды, которую обещал Ты всем верным слугам в царствии Твоем". "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй рабу Твоему", - может говорить самый последний из преступников, когда он, возненавидев прежний путь беззакония, испрашиваемый дар терпения решился употребить на благодушное перенесение заслуженного наказания, на побеждение в себе навыка ко греху, на очищение своей жизни и совести подвигами покаяния и благих дел. Все таковые и им подобные да просят смело духа терпения и могут быть уверены, что им не будет отказано. Ибо если что угодно пред Господом и Владыкою живота нашего, то это наша готовность переносить страдания и искушения. Таковых Он никогда не оставит Своею помощью. Но как же, - скажет кто-либо, - я давно страдаю жестоко, пламенно молюсь, вопию о помощи, прошу, по крайней мере, духа терпения, и не вижу его в себе, не чувствую никакой отрады и мужества? - Кто бы ни был, страждущий таким образом, да будет ведомо тебе, что Господь слышит молитву твою, видит скорбь твою, сострадает тебе, хранит тебя невидимо и уготовляет тебе венцы и награду. Ибо как бы Он мог не видеть твоих слез и не сострадать им? - Это значило бы для Него отказаться от собственного всеведения и самого существа Своего, которое есть любовь и милосердие. - Почему же не подается тебе мужество и терпение? -Может быть, потому, что для тебя надежнее и полезнее состояние малодушия, нежели мужество, дабы ты, пройдя это искушение, познал все бессилие человеческой природы и возверг всю надежду свою единственно на Господа; может быть даже, что испрашиваемый дар подан уже тебе, и ты не видишь его только потому, что воображал получить его не в том виде, или не в той мере, как он тебе подан. В самом деле, если ты продолжаешь молиться и уповать, то в тебе уже есть, по крайней мере, начаток духа терпения. Ибо сей дух состоит не в том, чтобы не чувствовать своего бессилия и своих страданий, не плакать и не вопиять о помощи, не в том, чтобы не преклоняться под тяжестью бед и искушений и никогда не падать, а чтобы не пасть вовсе и не потерять веры и упования. В ободрение тебе на крестном пути твоем, мы можем и должны сказать тебе с апостолом одно, - что Господь никому и никогда не допускал и не допустит искуситься паче, "еже может понести, но со искушением всегда творит и избытие". "Но мне, - скажет иной, - уже ничего не осталось ожидать и желать, как только смерти". И что же, возлюбленный о Христе страдалец, если и смерти? Разве бы ты не умер, если б был самым первым счастливцем мира и когда бы все находилось в твоей власти? Смерть есть событие неизбежное для всех и каждого. Об одном должно заботиться всем, чтобы умереть о Господе, с истинным раскаянием во грехах и с верою в Искупителя. В таком случае смерть не потеря, а успокоение от трудов и скорбей. Блажени мертвии, умирающии о Господе... ей, глаголет Дух, да почиют от трудов своих! "Но меня, - возразит страждущий, - смущает не собственная смерть, а мысль о том, что будет с моим семейством, с кем и как оно, бедное, останется?" - Останется с Тем, Кто именует Себя Отцом сирых и Заступником вдовиц, в деснице Коего все жребии человеческие, Кто трех отроков сохранил невредимыми в пещи огненной, Кто из младенца, преданного волнам речным, воздвиг вождя народу израильскому и бога фараону. Что будет с твоим семейством? Будет то, чего мы с тобою не можем и знать, но что давно уже, от вечности, положено в совете Божием, - будет то, что во всяком случае может послужить к истинному его благу. И семейство твое, конечно, будет страдать и терпеть; но сие терпение послужит оградою от соблазнов роскоши и, может быть, стократ вознаградится еще в этом мире. В самом деле, сколько примеров, что из семейств самых бедных и сиротствующих выходят люди самые прекрасные; между тем как там, где, по-видимому, все было употреблено на воспитание и образование детей, являются члены семейства, служащие ему в печаль и укоризну. Сими и подобными размышлениями, да подкрепляем себя, братие, на пути земных скорбей и лишений, воодушевляясь примером Самого Господа и Спасителя нашего, Иже, вместо предлежащий Ему радости, претерпе крест, о срамоте нерадив, одесную же престола Божия седе (Евр. 12; 2), уготовляя венцы для всех истинных страдальцев. Аминь.