Свт. Иннокентий Херсонский / Молитва святого Ефрема Сирина (1)

Слово в среду недели 1-й Великого поста Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми! Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения, и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков!" Не без особенной причины, братие мои, молитва сия так усвоена Святому и Великому посту, что многократно повторяется на каждом богослужении. Без сомнения, это сделано Святой Церковью потому, что, при всей краткости сей молитвы, в ней сокрыто великое богатство святых мыслей и чувств, и весьма ясно изображены наши нужды духовные. Посему мы поступим сообразно намерению Святой Церкви и нашей духовной пользе, если обратим сию молитву в предмет наших собеседований, и рассмотрим порознь каждое прошение, в ней заключающееся. Таким образом откроется пред нами целый ряд святых добродетелей, коими должно украшать свою душу каждому, и явится целое темное полчище грехов и пороков, от коих надобно беречь свое сердце. И без напоминания, вероятно, известно многим, что это молитва святого Ефрема Сирина. В дополнение к сему скажем, что святой Ефрем принадлежит к числу величайших подвижников благочестия, кои украшали собою древнюю Церковь христианскую. Человек он был по плоти, но ангел по духу и совершенствам. От самых юных лет святой Ефрем оставил мир и вселился в пустыню, где долговременное пребывание, без наставников, соделало его учителем Востока и светилом вселенныя. Самым любимым предметом и созерцаний и поучений Ефремовых было покаяние. Церковь Сирская, к коей принадлежал он по месту обитания, имела в нем все - и учителя веры, и обличителя нравов, и питателя во время глада, и чудотворного врача от болезней, и защитника от еретиков и язычников. Всеобщее уважение за все сии добродетели, еще при жизни святого Подвижника, простиралось до того, что поучения его читались по церквам непосредственно за Священным Писанием. Из такого-то ума и сердца проистекла молитва, нами рассматриваемая, - из ума богопросвещенного, из сердца, пламеневшего любовью к Богу и ближним, совершенно очищенного и освященного благодатью. И в молитве своей, как в душе и жизни, святой Ефрем прост и безыскусствен. Он молится и располагает всех нам молить Господа, во-первых, об удалении от нас душевредных пороков, во-вторых, о ниспослании вместо их боголюбезных добродетелей, предполагая, что и пороки не удалятся от нас, и добродетели не приидут к нам без особенного содействия силы Божией. Такое чувство ненадежности в деле спасения на свои силы и призывание на помощь благодати Божией есть отличительное свойство нравственности христианской. Гордый язычник говорил самонадеянно: пусть дадут мне боги честь, богатство, здравие, а добродетель я сам себе достану. Но откуда была у него сия пагубная самонадеянность? Отгого, что язычник не знал хорошо греховного растления природы человеческой и ее бессилия духовного, не понимал свойств самой добродетели, ограничивая ее одной внешней честностью. Просвещенный светом Евангелия христианин, напротив, ясно видит, как падший человек не способен сам по себе и помыслить, не только совершить что-либо истинно доброе, - как грех и зло до того проникли в нашу душу, что овладели самым внутренним источником мыслей и чувств; ясно видит также, с другой стороны, чего требуется от добродетели, дабы она была совершенно чистой и благоугодной не пред очами только человеческими, а и пред очами Божиими, что для сего необходима не блестящая токмо наружность, часто прикрывающая собой одну тайную гордость и своекорыстие, а искренняя любовь к добру, совершенное послушание воле Божией и закону совести, с отвержением всех расчетов самолюбия; видит, говорю, все сие христианин, и, признавая в себе невозможность освободиться собственными силами от яда греховного, стяжать собственными средствами добродетель столь чистую и совершенную, падает в смирении пред престолом благодати и восклицает: "Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми! Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему!" - Если Ты, всеблагий и всемогущий, Сам не затворишь бездонных хлябий зла, во мне гнездящегося: то, при всех усилиях моих, оне вечно будет источать поток худых мыслей и деяний, наводнять нечистотою мою душу и сердце. Если Ты, всесвятый и праведный, Сам не поставишь меня на путь правды и истины, не утвердишь на камени заповедей Твоих колеблющиеся стопы мои: то я вечно буду претыкаться и падать, всегда буду собираться идти к Тебе и не тронусь с места, тем паче не достигну той цели вожделенной, которая предназначена мне Твоею премудрою любовью. Нельзя также, братие мои, не остановиться вниманием на самом выражении, которое употреблено святым Ефремом в его молитве. Он молит Господа не о том только, чтобы от него были удалены пороки, и чтобы ему поданы были добродетели, но чтобы он освобожден был от самого духа сих пороков, чтобы ему ниспослан был самый дух сих добродетелей. Так люди духовные во всем созерцают духа, тогда как люди плотские в самых духовных предметах видят нередко одну плоть! Что же здесь называется духом пороков и духом добродетелей? То ли, что мы обыкновенно называем таким-то пороком и такою-то добродетелью, или что-либо другое, большее? Не погрешим, если скажем, что святой Ефрем, молясь об отгнании от него духа праздности, уныния и любоначалия, и о даровании ему духа целомудрия и смиренномудрия, имел в виду действительных духов, - в первом случае, духов темных и злых, в последнем - духов добрых и светоносных. Человек, по учению Священного Писания, постоянно находится между двумя мирами: горним - светоносным, и дольним - мрачным и диавольским. Тот и другой мир действуют на него непрестанно и ведут между собой брань за него. Мир ангельский действует на человека тем, что охраняет, поддерживает, укрепляет его на пути покаяния и добродетели, вдыхая благие мысли и чувства, сообщая духовную силу и крепость. Мир диавольский действует тем, что старается совратить человека с пути правды, удержать в плену страстей и порока, вдыхая для сего в его душу и сердце все нечистое и богопротивное. Неудивительно после сего, если каждая добродетель имеет своего духа чистого, который, по преизбыточествующей силе сей добродетели в нем самом, становится особым руководителем для человека, к ней стремящегося. Неудивительно, если и каждый порок имеет своего духа тьмы, который также, может быть, по преизбыточествующей силе сего порока в нем самом, становится споспешником его для людей грешных. - Сих-то духов, яко началовождей добра и зла, видит человек Божий своим богопросвещенным оком, и молит Господа о ниспослании ему светоносных духов добродетели и об удалении от него темных ангелов греха. Кроме сего, каждая добродетель, коль скоро утвердится в человеке, и каждый порок, коль скоро овладеет им, образуют из себя самих свой дух, по виду своему. Этот дух добродетели сильнее и светоноснее, нежели самая добродетель; этот дух порока мрачнее и злее, нежели самый порок. Как образуется в душе этот дух? Так же, как в вещах чувственных. Наполните комнату какими-либо вещами и оставьте их там надолго: в комнате образуется дух сих вещей, так что если вы и вынесете их, дух сей останется надолго. Если наполните веществами благовонными, то останется благовоние; если зловонными, то зловоние. Так бывает и с душою, когда она наполняется известным каким-либо видом добродетелей или пороков: в ней образуется дух господствующей добродетели или дух любимого порока. - Кто, например, теперь, в продолжении Святого поста, потрудится неленостно постяся, у того, и по окончании постных дней, останется дух поста, и соделает его трезвым и воздержным во всем. Кто, напротив, в прошедшие дни предавался много роскоши и сладострастию, из того и Святой пост не вдруг может изгнать духа чувственности и плотоугодия, так что он и среди духовных предметов, в минуты самые священные, будет возмущаться от воспоминаний и мыслей плотских. Вообще борьба с духом порока гораздо труднее, нежели с самим пороком. Порок можно тотчас оставить, но дух порока не скоро оставит тебя: надобно долго сражаться, долго подвизаться и терпеть, чтобы освободиться от него. Все сие, без сомнения, имеет в виду святой Подвижник Христов, и посему просит у Господа совершенного освобождения от зла, совершенного очищения своего духа и тела, совершенного уничтожения в природе своей закваски греховной. Подражая сему, не остановимся и мы, братие мои, на поверхностном очищении души нашей посредством исповеди от некоторых токмо, видимо злых и богопротивных дел. Что пользы отсекать ветви, когда остается корень зла? Благоразумно ли убивать одну большую змею, когда десять малых готовы на ее место? Вооруженные духом ревности по Бозе и своем спасении, проникнем до самого исходища зла в душе нашей и постараемся истребить его совершенно. Для нас самих это было бы невозможно, но мы имеем все-мощную благодать Божию, пред коей вся нага и откровенна, вся возможна и удобна. Когда мы усердной молитвой низведем сию благодать в свою душу, предадим ей сердце свое и дадим безпрепятственно действовать в нас и врачевать недуги наши, то бездна тьмы и зла, нас обуревающая, разделится; явится суша - твердое хождение в заповедях Божиих, воссияет над нами свет Лица Божия, создастся сердце новое, обновится дух правый; и мы вообразимся прежней, первобытной добротой невинности и правды, еже буди со всеми нами благодатью Христовою! Аминь. Оглавление Слово в пяток недели 1-й Великого поста "Господи и Владыко живота моего, дух праздности не даждь ми! Можно было ожидать, что великий Подвижник Христов начнет свою молитву прошением об удалении от себя какого-либо другого порока, а не праздности; потому что праздность, по обыкновенному понятию, не есть что-либо важное и опасное. Некоторые готовы почитать ее даже за состояние завидное. Но человек Божий смотрит на вещи иначе; видит в праздности первого врага своему спасению; и потому первее всего молит Господа об освобождении от него. Но что худого делает праздный человек, когда он ничего не делает? То именно, что ничего не делает, ибо человеку всегда надобно делать что-либо. В самом деле, если Сын Божий о Себе Самом и Отце Своем говорит: Отец Мой доселе делает, и Аз делаю (Ин. 5; 17); то человеку ли предаться праздности? Деятельность - наше назначение: для сего именно даны нам бытие и жизнь, для сего снабжены мы силами и способностями. И как земная жизнь наша вообще не долговечна; а между тем в продолжение ее мы должны заслуживать целую вечность, блаженную или злополучную; то праздность, рассматриваемая с сей стороны, есть уже великое преступление против нас самих; ибо всякий праздно проведенный час ведет за собой потерю не только для здешней жизни, но и для вечности. Неупотребление данных от Бога сил на дела благие уподобляет человека рабу, сокрывшему свой талант в землю, и уготовляет ему плачевную участь сего раба, то есть: и еже мнится имея, взято будет от него (Мф. 25; 29). Точно будет взято! Кем? И правосудием Божиим - в свое время, а теперь - самой праздностью! Порок сей, по самому свойству своему, таков, что ослабляет, сокращает и, наконец, отъемлет у нас наши силы и способности. В самом деле, перестаньте, например, ходить и употреблять свои ноги: если это неупотребление продлится долго, то вы потеряете, наконец, способность ходить, едва будете в состоянии встать и стоять на ногах. Так с телом, так и с душою. Всякая способность души упражняемая - возрастает и усиливается; оставляемая в бездействии - слабеет и портится. Что, например, более живое по природе и не умолкающее, чем наша совесть? Но не упражняемая, не хранимая, препятствуемая в ее деятельности, - и совесть слабеет, умолкает и засыпает: человек становится бессовестным. Тем скорее вянут и слабеют от неупотребления другие душевные способности: например, для человека, долго не молившегося, трудно поставить себя потом в молитвенное состояние и на несколько минут; человек, не упражнявшийся в посте, не может пробыть без пищи и одного дня. Но праздность опасна не одним тем, чего лишает, но и тем, что приводит за собой. Что же она приводит? Порок и развращение. Если бы душа наша была подобна бесчувственному инструменту, который, когда прекращают на нем игру, остается спокоен, то можно было бы без вреда оставлять ее в бездействии; но с душой, по ее духовной природе, подобного бездействия быть не может; а происходит то же, что с полем, оставленным без возделывания: поле покрывается худыми травами, душа - худыми мыслями и чувствами. Посему праздность справедливо можно назвать готовой и самородной почвой для всего худого и греховного. Никто так не обуревается множеством нечистых помыслов и желаний греховных, как человек праздный: мысль его, не утвержденная ни на каком предмете, носится всюду, и, подобно врану Ноеву, всегда останавливается на том, что манит чувственность; воображение в таком случае обыкновенно рисует пред собою образы обольстительные, кои случалось когда-либо видеть; память представляет случаи, когда страсти находили себе преступное удовлетворение; ум плодит - то разные замыслы житейские, то сомнения о предметах священных; сердце располагает к разным страстным движениям. Кроме сего, праздность имеет то зловредное свойство, что производит в человеке скуку, заставляющую искать развлечений и забав, кои у праздного обыкновенно состоят из того, что вредит душе, поелику обращаются около предметов самых чувственных, если не прямо богопротивных. И здесь-то корень и источник различных пристрастий к забавам, от коих страдают люди праздные, тем забавам, кои губят здоровье и честь, расстраивают состояние, делают самого значительного в обществе человека вовсе не тем, чем он мог и должен быть. Не забудем, наконец, при оценке праздности и того, что для большей части людей порок сей влечет за собой недостатки и бедность, заставляет обращаться к непозволительным средствам приобретения: и так как праздный человек, по привычке к неге, бывает обыкновенно наклоннее других к чувственности и удовольствиям, то искушение пользоваться незаконно трудами других через то самое для праздного еще более увеличивается. Пересмотрите людей, заключенных в темницах, вникните в причину их преступлений, и увидите, что большая часть их произошла в начале своем, так или иначе, именно от праздности. Знали все сие святые Божий человеки, и ничего так не старались избегать, как праздности. Казалось, самая жизнь пустынная и созерцательная освобождала их от трудов, тем паче телесных, ибо много ли у них оставалось и времени от молитв общественных и домашних? Но, зная опасность праздности, они брали с собой труд в самые пустыни; не разлучались с ним при совершении дел самых высоких. Кто, например, это сидит у холма пустынного в Фиваиде, поет псалмы и в то же время плетет корзины? Это - светило Египта, Антоний Великий. Корзины сии пойдут в Александрию и променяются на укруги хлеба, коими столетний старец подкрепляет по временам немощь своей плоти. Кто это во мраке ночном, при свете лампады или луны, занимается деланием шатров и палаток? Это - святой Павел. Днем он проповедует Евангелие мудрым еллинам, а ночь употребляет на скинотворство, дабы не быть никому в тягость скудным содержанием своим. Кто это в малой хижине назаретской стучит млатом, действует пилой, трудится с утра до вечера над древоделием? Это - святой Иосиф, воспитатель Господа Иисуса и хранитель Его Матери. Труды рук его доставляют пропитание Святому Семейству. Вообще, у святых людей время разделено было между богомыслием и трудолюбием. Первым правилом их было питаться не от чужих, а от собственных трудов. Труда сего при всей скудости их внешнего состояния, ставало им даже на то, чтобы помогать ближним, питать алчущих, одевать нагих и искупать пленных. Но что же, спросят, делать тем, кои самым состоянием своим удалены от трудов, тем паче телесных? - Что делать? - Изобрести себе труд по своим силам и обстоятельствам. Ведь изобретаем же мы удовольствия; почему не изобрести и труда? И мало ли чистых и полезных предметов для занятия души и сердца, самых членов тела? Одно необозримое поприще благотворительности может представить каждому для сего все, что нужно. Каков бы ни был труд, только б был безгрешен и занимал силы наши, - и цель будет достигнута. Ибо праздность уничтожается не одним телесным трудом, а и всяким. Рассуждая таким образом о труде и праздности, мы имеем в виду, братие, состояние человека вообще, или паче состояние человека, не возрожденного еще благодатью Божией, не начавшего жить во Христе. Для человека же облагодатствованного, непрестанная деятельность духовная есть уже святая необходимость; ибо он должен непрестанно восходить от силы в силу. Праздность в сем случае есть прекращение самого восхода; а прекращение восхода - то же, что отступление назад. Ибо они, как испрашивается в молитве церковной, и среди сонного безмолвия просвещаются зрением судеб Божиих. Имея столь высокую цель бытия (ибо мы все предназначены к одному и тому же), да воззовет, братие, и каждый из нас вместе с святым Ефремом: "Господи и Владыко живота моего, дух праздности не даждь ми!" Не даждь, да дни мои, кои так малы и кратки, преходят в суете мирской и бездействии; не даждь, да таланты, мне вверенные, погребаются в земле забвения и лености; не даждь, да по недостатку любви к трудам содела-юсь в тягость подобным себе и постыжду в себе образ Твой! Сотвори, да буду бодр на всякое дело благое, да непрестанно труждаюся над возделыванием существа моего для вечности, и да все, что ни делаю, делаю для славы Твоей, Господи, а не из угождения себе самому! Аминь. Оглавление Слово в среду недели 2-й Великого поста Господи и Владыко живого моего, дух праздности не даждь ми! Значит, дух уныния противен не одним забавам мирским, а и жизни христианской. Почему так? Потому что жизнь христианская требует всегдашней деятельности духовной, бодрости, мужества и силы; а в унылом какая деятельность, какая бодрость и сила? - Потому что Царство Божие, в коем находится истинный христианин, есть, по свидетельству апостола, правда и мир и радость о Дусе Святе (Рим. 14; 17); а в унылом какой мир и какая радость? Посему те, кои думают, что жизнь христианская необходимо сопряжена с унынием, сим самым показывают, что они не знают духа истинного христианства. Нет, это дух света, крепости и силы, дух мира и радости непрестающей. Правда, что христианин не вдруг достигает сего блаженного состояния, подобно как тяжелобольной не вдруг получает здоровье; но чувство самого начала выздоровления душевного есть уже чувство отрадное и утешительное, которое, постоянно возрастая, наполняет всю душу миром и радостью. Правда и то, что истинный христианин, всегда занятый делом своего спасения, вкушая при том, хотя по временам, удовольствия высшие и духовные, чуждается шумных радостей мира, представляется нередко задумчивым в те минуты, когда другие не знают меры своим восторгам; но он столь же мало почитает за потерю неучастие в радостях мирских, сколь мало человек возрастный считает за потерю то, что не участвует в играх и забавах детских; его задумчивость происходит не от духа уныния, а от других причин, нередко от мысли, как некоторые могут веселиться тогда, как им надлежало бы плакать. Правда, наконец, и то, что христианин, ведя до конца жизни непрестанную брань со грехом и страстями, подвергается иногда таким искушениям, о каких миролюбцы не имеют и понятия, но духовная брань сия не производит в нем духа уныния; воин Христов исходит против врагов спасения своего еще с большим благодушием, нежели воин царя земного. Посему, когда увидите, братие мои, истинного христианина страждущего унынием, то блюдитесь выводить из сего что-либо в пользу христианства: нет, из сего следует только, что сей член тела Христова еще несовершенен в вере и преданности; что он, по слабости природы человеческой, недугует еще сердцем, и может быть, сей недуг духовный нарочно допущен Врачом небесным для возвращения ему полного здравия. Как бы то ни было, только уныние всегда есть состояние духа неестественное, есть болезнь, которая, при усилении своем и продолжительности, может сделаться крайне опасной и причинить смерть не только духа - отчаянием, но и самого тела - его разрушением. Печаль мира сего, -замечает апостол, - смерть соделывает (2 Кор. 7; 10). Посему-то святые мужи ничего так не боялись, как уныния; и при первом появлении сего врага, спешили принимать все меры к отражению его. По уединенной и подвижнической жизни их, уныние, конечно, было для них опаснее, нежели для людей, живущих в мире: но и живущие в мире не могут предаваться ему без опасности для своей души и тела, которая тем более возрастает, чем долее продолжается сие неестественное состояние. Посему всем нам полезно вникнуть, отчего происходит уныние и какие против него средства? Источников уныния много: и внешних и внутренних, и духовных и чувственных. И, во-первых, в душах чистых и близких к совершенству, уныние может происходить от оставления их на время благодатью Божией. Состояние благодати есть самое блаженное. Но чтобы находящийся в сем состоянии не возомнил, что оно происходит от его собственных совершенств, благодать иногда удаляется и сокрывает себя совершенно, предоставляя любимца своего самому себе. Тогда бывает со святою душою то же, как если бы среди дня наступила полночь, или в самый благо-растворенный летний день появился мраз зимний: в душе является темнота, хлад, мертвость и вместе с тем уныние. Во-вторых, уныние, как свидетельствуют люди опытные в духовной жизни, бывает от действия духа тьмы. Не могши запять души на пути к небу чувственностью, прельстить ее благами и удовольствиями мира, враг спасения обращается к противному средству и наводит на нее внутреннюю тугу и уныние. В таком состоянии душа бывает как путник, вдруг застигнутый мглою и туманом; не видит ни того, что впереди, ни того, что позади; не знает, что делать, теряет бодрость и дух, впадает в нерешимость и некое внутреннее исчезновение. Сему роду уныния подвергаются люди, также не мало подвизавшиеся на пути добродетели, уже победившие искушения чувственности. Третий источник уныния есть наша падшая, нечистая, обезсиленная, помертвевшая от греха природа. Доколе мы действуем по самолюбию, наполнены духом мира, надымаемся страстями: дотоле сия природа в нас весела и жива; откуда в ней берутся сила, дух, отвага и терпение. Но перемените направление жизни, сойдите с широкого пути мира на узкий путь самоотвержения христианского, примитесь за покаяние и самоисправление: тотчас откроется внутри вас пустота, обнаружится духовное безсилие, ощутится сердечная мертвость. Доколе душа не успеет наполниться новым духом любви к Богу и ближнему, яться верою за силу Креста Христова и прицепиться, как ветвь, всеми мыслями и чувствами к древу жизни - Господу Иисусу: дотоле дух уныния, в большей или меньшей мере, для нее неизбежен. Счастлива она, если недолго остается в сем состоянии, ибо от него недалеко пропасть отчаяния духовного. Сему роду уныния подвергаются наипаче грешники, по их обращении. Четвертый, обыкновенный источник уныния духовного есть недостаток, тем паче прекращение деятельности и привычных трудов. Престав употреблять свои силы и способности, душа теряет живость и бодрость, становится вялой и неудободвижной; самые прежние занятия ей противеют: начинает быть ощущаема внутренняя пустота; появляются недовольство, скука и уныние. Может происходить уныние и от различных печальных случаев в жизни, как-то: смерти родственников и любимых лиц, потери чести, достояния и других несчастных приключений. Все это, по закону нашей природы, сопряжено с неприятностью и печалью для нас; но, по закону же самой природы, печаль сия должна уменьшаться со временем и исчезать, когда человек употребляет средства к своему одушевлению и не предается печали. В противном случае образуется дух уныния. Может происходить уныние и от некоторых мыслей, особенно мрачных и тяжелых, когда душа слишком предается подобной мысли, и смотрит на предметы не в свете веры и Евангелия. Так, например, человек легко может впасть в уныние от частого размышления о неправде, господствующей в мире, о том, как праведные здесь скорбят и страдают, а нечестивые высятся и блаженствуют, и как все, по-видимому, отдано на произвол страстей человеческих и случая. Источником уныния душевного могут быть, наконец, различные болезненные состояния тела, особенно некоторых его членов. От чего бы, впрочем, ни происходило уныние, молитва всегда есть первое и последнее против него средство. В молитве человек становится прямо лицу Божию: но если, став против солнца, нельзя не озариться светом и не почувствовать теплоты, тем паче свет и теплота духовные суть непосредственные следствия молитвы. Кроме сего, молитвой привлекаются благодать и помощь свыше, от Духа Святаго; а где Дух Утешитель, там нет места унынию, там самая скорбь будет в сладость. Чтение или слушание слова Божия, особенно Нового Завета, есть также сильное средство против уныния. Спаситель ненапрасно призывал к Себе всех труждающихся и обремененных, обещая им успокоение и радость. Радость сию он не взял с Собою на небо, а всецело оставил в Евангелии для всех скорбящих и унылых духом. Кто проникается духом Евангелия, тот престает скорбеть безотрадно, ибо дух Евангелия есть дух мира, успокоения и отрады. Богослужения, и особенно святые таинства Церкви, также великое врачевство против духа уныния: ибо в церкви, яко доме Божием, нет для него места; таинства все направлены против духа тьмы и слабостей природы нашей, особенно таинство исповеди и причащения. Слагая с себя тяжесть грехов посредством исповеди, душа чувствует легкость и бодрость; а приемля в Евхаристии брашно Тела и Крови Господа, чувствует оживление и радость. Собеседование с людьми, богатыми духом христианским, также средство против уныния. В собеседовании мы вообще выходим более или менее из мрачной глубины внутренней, в которую душа погружается от уныния; вместе с разверстаем уст, в человеке унылом, можно сказать, разверзаются недра от духа, открывается доступ туда свету и теплоте духовной. Кроме сего, посредством мены мыслей и чувств в собеседовании, мы занимаем у беседующих с нами некую силу и жизненность, что так нужно в состоянии уныния. Размышление о предметах утешительных и утверждение мысли на каком-либо из них также весьма много помогает в унынии. Ибо мысль в сем состоянии или вовсе не действует, или кружится около предметов печальных. Чтобы избавиться от уныния, надобно заставить себя мыслить о противном. Например, если уныние произошло от печали о смерти лица любимого; то, вместо того, чтоб бродить непрестанно мыслью у его могилы, представлять себе его лежащим во гробе, или тлеющим в земле, - переноситесь чаще мыслью на небо, где его дух, представляйте день всеобщего, будущего воскресения, когда мы все облечемся новым, прославленным, безсмертным телом, и не будем более подлежать горестной разлуке с ближними. Занятие себя трудом телесным также прогоняет уныние. Человек унылый неспособен бывает к труду, но что нужды? Пусть начнет трудиться, даже нехотя; пусть продолжает труд, хотя без успеха: от движения оживает сначала тело, а потом и дух, и почувствуется бодрость; мысль среди труда неприметно отвратится от предметов, наводивших тоску, а это уже много значит в состоянии уныния. Наконец, если источник уныния скрывается в недугах телесных, то христианин не должен пренебрегать пособия и от искусства врачебного: ибо искусство сие от Бога. Господь созда, - говорит Писание, - врача на потребу человека (Сир. 38; 1), посему врач есть слуга Божий для нас во благое. Все, что мы говорим об унынии, касается уныния христианского, Страдают ли унынием миролюбцы и грешники, нерадящие о спасении души своей? - Всего более и всего чаще, хотя, по-видимому, жизнь их состоит большей частью из забав и утех. Даже по всей справедливости можно сказать, что внутреннее недовольство и тайная тоска его постоянная доля грешников. Ибо совесть, сколько бы ни заглушали ее, как червь точит сердце. Внутренний человек, как ни подавляют его, подъемлет нередко главу и стонет. Невольное, глубокое предчувствие будущего суда и воздаяния также тревожит душу грешную, возмущает и преогорчает для нее безумные утехи чувственности. Самый закоренелый грешник по временам чувствует, что он как ветвь без корня, как здание без основания, что внутри его пустота, мрак, язва и смерть. Отсюда та неудержимая наклонность миролюбцев к непрестанным развлечениям, к тому, чтоб забываться и быть вне себя. Что сказать миролюбцам об их унынии? Оно благо для них: ибо служит призыванием и побуждением к покаянию. Посему, вместо того, чтобы прогонять сие уныние, как болезнь, им надобно пользоваться как врачевством, обращая его из бесплодной печали века сего в спасительную печаль по Боге. И пусть не думают, чтобы нашлось для них какое-либо средство к освобождению от сего духа уныния, доколе не обратятся на путь правды и не исправят себя и своих нравов. Суетные удовольствия и радости земные никогда не наполнят пустоты сердечной: душа наша пространнее всего мира. Напротив, с продолжением времени самые радости плотские потеряют силу развлекать и обаять душу, и обратятся в источник тяжести душевной и скуки. Между тем печаль по Бозе, сокрушение о своей беззаконной жизни, хотя вначале и прибавит, по-видимому, нечто к тоске душевной, но со временем послужит к совершенному исцелению от всех болезней сердечных; ибо приведет за собою правду, мир и радость о Дусе Святе. Аминь. Оглавление Слово в пяток недели 2-й Великого поста "Господи и Владыко живота моего, дух любоначалия не даждь ми!" Не даждь духа, который, вселившись в Ангела светоносного, омрачил его и низринул навсегда с неба, который, возобладав прародителями нашими, изгнал их невозвратно из рая; того духа, коим ослепленный Фараон вопрошал: кто есть Бог, Егоже послушаю гласа? (Исх. 5; 2), коим прельщенные, Дафан и Авирон сошли за свое возмущение против Моисея во ад живы; того духа, который заставлял еретиков идти против власти Церкви, возмутителей и крамольников - терзать недра своего Отечества, буйных писателей - сеять плевелы и порчу нравов в целых поколениях; того духа, который, несмотря на чудовищную величину свою, может вселяться в самого малого человека, и в кого ни вселится, делает его недовольным ничем, тем паче своим состоянием. В самом деле, братие, от духа любоначалия и превозношения не безопасен никто: он проникает в самые пустыни и заставляет иногда людей, отрекшихся всего, искать первенства пред другими, если не в другом чем, то в самом удалении от власти; он появляется в кругу самых юных детей и делает из отрока предводителя себе подобных, который гордо раздает приказания, с завистью смотрит на соперника, мучится духом, если лишается своего начальства. А что сказать о мире и обществе человеческом? Там принято даже за правило, что худой тот воин, который не хочет быть военачальником. Вступая на поприще жизни, редкие не приносят с собою туда видов самых честолюбивых, желаний самых непомерных. И как многим не быть зараженными духом любоначалия, когда родители и воспитатели сами почитают нередко за долг возбуждать его в юных питомцах, почитая это залогом их будущих успехов в жизни? В самом деле, это бывает залогом, но чего? Не успехов, а неудач, не возвышения, а падений самых опасных. Ибо, во-первых, возможно ли всем достигнуть мест высоких, честей и отличий блистательных? Доля сия по необходимости принадлежит немногим. А посему для прочих покушение на нее есть покушение почти на невозможное и, следовательно, вредное. А, во-вторых, дух любоначалия есть вообще самый худой помощник в достижении честей и достоинств. Ибо человек, им проникнутый, никогда почти не имеет терпения и скромности, так необходимых для успеха и в делах земных. Надменный духом любоначалия, напротив, готов бывает употребить все средства, чтобы скорее достигнуть цели; а употребляя их безрассудно, редко не подвергается тяжким падениям. В случае неуспеха и превратности, с ним бывает еще хуже: он позволяет себе наглости и буйства, кои лишают его и того, что он имел. Обыкновенно таковые люди с обманутым честолюбием бросают путь честей и даже служения общественного, и заключают себя преждевременно в круге жизни домашней. Мирный и благой круг сей мог бы вознаградить их за все лишения большего света; но, к сожалению, и здесь честолюбец редко находит для себя успокоение, потому что приносит с собой домой дух недовольства от своих неудач, дух ропота и ожесточения сердечного. Кроме сего, страсть превозношения и здесь хочет находить во всем пищу, и по естественному порядку вещей, встречая нередко противоборство, беснуется и мучит себя и других. Человек гордый всем тяжел и противен даже и тогда, когда обладает отличными способностями: ибо все, чем отличила и украсила его природа, он употребляет обыкновенно на унижение других; а кому приятно быть унижаемым? Посему таковых людей обыкновенно стараются избегать. Но дух любоначалия появляется и в людях самых посредственных. Таковых уже и не избегают, а прямо презирают. Сколько отсюда огорчений для презираемого! Что же, - скажет кто-либо, - ужели христианину вовсе не позволено желать высоких достоинств? Христианину не запрещено желать всего доброго. Можно желать, когда чувствуешь способность к тому, и высокого достоинства; но как желать? - Так ли, чтобы почитать себя предназначенным именно к занятию такого или другого высокого звания? Это было бы самомнение и гордость непростительная. Так ли, чтобы, не достигнув своего желания, думать, что уже потеряна вся цель жизни, и потому сокрушаться и мучить себя? Нет, это значило бы не понимать значения и цели своей жизни. Так ли, чтобы все средства к достижению отличий и достоинств почитать законными и позволительными? Но такого любоначалия и честолюбия не терпит самый мир. Что же позволительно христианину в отношении к честям и достоинствам? Позволительно приготовлять себя к тому, чтоб быть их достойным, раскрывать и усовершать в себе все таланты, Богом данные, обнаруживать их правильным и общеполезным образом, показывать деятельность, честность и любовь к благу общему. Над всем этим трудись, сколько угодно: все это похвально не пред человеками только, но и пред Богом. А искать усиленно высших мест и достоинств, тем паче употреблять для сего происки и связи, коварство и обман, и не достигнув желаемого, поднимать ропот, приходить в малодушие и отчаяние, все это совершенно дело нехристианское. Христианин спокойно ожидает звания свыше: приходит его чреда, он со смирением исходит на поприще, пред ним открывшееся; не приходит - он употребляет свои способности и познания в том круге, в коем находится, не пре-рекая вышнему распоряжению, не упрекая никого в невнимании к себе. Ибо будьте уверены, Провидение Божие, даруя кому-либо отличные способности, всегда само заботится о том, чтобы они не остались втуне, само открывает поприще для употребления их в дело. Нам может казаться, что это поприще мало, не по нас: но если мы, вступив на него, делаем, как должно, свое дело, то все благое, в нас находящееся, найдет сродное себе употребление и принесет плод. А с другой стороны, этот круг часто бывает тесен только вначале -для искушения нашего терпения и смирения; а потом невидимою рукою, смотря по нашей верности, расширяется; и тот, кто думал навсегда оставаться долу, видит себя на высоте, ему приличной. Но и без сей высоты можно всегда сделать много истинно полезного, даже, если угодно, быть первым и вождем для других. Сколько вокруг каждого стезей добра, еще не проложенных, благих подвигов, еще не начатых! Осмотрись и, не теряя духа от своего невысокого положения в свете, начни делать, хотя понемногу и в малом виде то, чего не делано никем: ты будешь таким образом первым, создашь новое для себя поприще и отличие, подашь пример самим начальникам, целому обществу. Не так ли именно начиналась деятельность многих друзей человечества, коих имена потерялись бы между множеством других имен, если бы они пошли общим и обыкновенным путем честей и отличий, и кои теперь блистают в свитке бытописаний, может быть, именно потому, что им не надо было идти сим путем, а предоставлено для блага человечества открыть новое поприще, свое собственное? Но говоря таким образом, мы вместо угашения духа любоначалия, можем еще возбудить его в тех, кои имеют предрасположение к тому. Поспешим же в предупреждение сего показать, что требуется от христианина при вступлении на высокое место. Иже... хощет в вас вящший быти, да будет вам слуга (Мф. 20; 26): вот закон, изреченный Тем, Кто Сам во всех отношениях есть Первый и Последний! (Откр. 1; 17). Христианин, чем выше, тем должен быть смиреннее, трудолюбивее и самоотверженнее. Начальство приносит ему труд и бдение, заботу и печаль обо всем, что под его рукою. Кто будет твердо иметь сие в виду, у того дух любоначалия упадет сам собою, ибо для труда ли и блага общего гонит сей дух любимцев своих на высоту честей? Нет, он указует им на сей высоте одну роскошь и довольство, одно величание и похвалы от всех. Уничтожьте в уме своем все это, - и приманка исчезнет. Смотрите в высоком достоинстве на неразлучную от него тяжкую ответственность, и пред людьми, и паче пред совестью и Богом - и вы, вместо честолюбивых желаний, ощутите страх от высоких мест, и будете смотреть на них, как смотрят на верх высоких зданий, где страшно поставить себя даже и в мыслях. Но в человеческой природе, скажет кто-либо, есть естественное стремление к высокому и великому: не должно ли его питать и поддерживать? Без сомнения должно; и если бы мы сохранили и питали его надлежащим образом в душе своей, то не прельщались бы никакими высотами человеческими и не останавливались бы на них, как на верху всех желаний, ибо врожденное нам стремление к высокому и великому превыше не только всей земли, но и всего мира. Оно-то именно, хранимое в чистоте и силе, и спасало бы нас от всех мелких видов земного честолюбия. А чтобы ему самому не оставаться праздным, - для сего всем людям без исключения указана Творцом цель самая высокая. Какая? Та, на которую указывает и к коей всех призывает Евангелие. Что может быть выше тех обетовании, кои в нем содержатся? По учению его, все мы предназначены к царству со Христом, к владычеству над целым миром, к высоте ангельской. Се достоинства для всех и каждого! Стремись всякий: сего не только никто не запрещает, а напротив, все к тому побуждает. Между тем, кто идет к сим высотам и восходит на них? Худородные века сего, отребие мира, как выражается Апостол, то есть, люди, удаленные от всех честей и достоинств мирских. А люди, находящиеся на высоте земного величия? Увы! Они, прельщенные высотою своею, редко обращают на сей предмет и внимание! С ними, к сожалению, бывает то же, что с вершинами высоких гор, кои, быв покрыты снегом и льдом, блещут при каждом восхождении и захождении солнца радужными лучами и восхищают взор, но постоянно остаются голы и бесплодны, без всякого признака жизни. Имея в виду сии опыты, если рука Провидения поставит нас на высоте земных достоинств, будем стоять со страхом Божиим, не забывая своего недостоинства и великих обязанностей, на нас лежащих, не прельщаясь своею высотою, и устремляя взор ума и сердца постоянно к почестям высшего звания, к тем престолам и венцам, кои раздает достойным не произвол человеческий, а всесвятая и праведная воля Вседержителя. А если Провидение судило нам оставаться в низкой доле, будем стоять в ней с благодушием и преданностью, памятуя, что Господь наш есть Господь гор и юдолей (3 Цар. 20; 23), что стояние долу есть стояние токмо на время, и что все мы предназначены к такой высоте, пред коей все высокое и великое на земле есть один призрак и тень. Аминь.