Святитель Василий Великий / Письма биографического характера (2)

126 (131). К Олимпию (Выражает скорбь, которую причиняли ему клеветы, распространяемые Евстафием, и называет сие наказанием за грехи свои; свидетельствует, что напрасно клеветы сии подкрепляют каким-то сочинением, которого часть признает он за сочинение Аполлинариево. Обещает представить подробнейшее оправдание, если будет оно нужно. (Писано в 373 г.)) Слух о неожиданном действительно может сделать, что у человека «пошумит в обоих ушесех» (1Цар. 3, 11). Это случилось теперь и со мною. Ибо хотя и очень уже приученного к этому слуха коснулись сии против меня сочинения, какие ходят по рукам, потому что еще и прежде мною самим получено письмо, которого стоят, правда, грехи мои, но которого не ожидал я увидеть написанным когда-либо людьми, приславшими ко мне оное; однако же показалось мне, что последнее имеет в себе такой избыток горечи, по которому помрачает собою все предшествовавшее. И как мне было не выйти почти из ума, прочитав письмо к благоговейнейшему брату Дазину, исполненное тысячами оскорблении, несносных обвинений и нападений на меня, как будто уличен я в самых опасных замыслах против Церкви? А вскоре потом из сочинения, не знаю, кем писанного, приведены и доказательства, будто бы хулы на меня справедливы. Об одной части, скажу откровенно, дознался я, что писано это лаодикийцем Аполлинарием, и дознался не потому, что сам нарочито читал когда-нибудь, но потому, что слышал по рассказам других. Но нашел написанным тут и иное нечто, чего сам я не читал и не слыхал, чтобы читал кто другой; и этому Свидетель верный на небеси. Поэтому те, которые отвращаются лжи, научены, что любовь есть полнота закона, обещались носить немощи немощных, как дозволили взнести на меня такие клеветы и решились осуждать меня за чужие сочинения — сему, сколько ни рассуждал я сам с собою, не могу придумать причины, разве, как сказал я вначале, и причиненную мне этим скорбь признать частью наказаний какие заслужил я грехами своими. Сперва скорбел я душой, «яко умалишася истины от сынов человеческих» (Пс.11, 2), но потом убоялся сам за себя — не стражду ли, сверх прочих грехов и грехом человеконенавидения, заключая, что ни в ком уже нет верности, когда таковыми оказались ко мне и к самой истине люди которым доверял я в самом важнейшем. Посему да будет известно тебе, брат, и всякому, кто друг истины, что не мои это сочинения и я не одобряю их, потому что написаны не по моей мысли. Если же за несколько до сего лет писал я к Аполлинарию или к кому другому, то не должно винить меня за сие. Ибо и сам не виню, если из чьих-либо друзей отпал кто в ересь (без сомнения, знаете сих людей, хотя и не называю по имени), потому что каждый умрет в собственном своем грехе. И это отвечал я теперь на посланную книгу, чтобы сам ты видел истину и привел ее в ясность не желающим содержать истину в неправде. А если должно будет оправдываться мне в обширнейшем виде и по каждому обвинению, то, при Божием содействии, и это сделаю. Ни трех богов не проповедаю я, брат Олимпий, ни с Аполлинарием не имею общения. Оглавление 130 (135). К Диодору, пресвитеру Антиохийскому (Дает свой отзыв о двух книгах, сочиненных Диодором; хвалит вторую из них, а по случаю первой делает замечания для пишущих сочинения свои в виде разговоров; надеется, что Диодор продолжит заниматься сочинениями; и, отсылая ему первую книгу, удерживает вторую по неимению скорописца, который бы списал ее. (Писано в 373 г.)) Читал я книги, присланные твоею досточестностию. И последняя очень мне понравилась не только по своей краткости (что и естественно было для человека, на все уже ленивого и немощного), но и потому, что богата вместе мыслями, что ясно изложены в ней и возражения противников, и ответы на них; а также простота и неискусственность слога показались мне приличными намерению христианина, который пишет не столько напоказ, сколько для общей пользы. А первая книга, которая по предмету имеет ту же силу, но прикрашена более пышными выражениями, разнообразными оборотами речи и разговорными красотами слога, как показалось мне, требует много времени на прочтение и мысленного труда, чтобы собрать мысли и удержать их в памяти. Ибо вставленные по местам обвинения противников и похвалы своим, хотя, по-видимому, придают сочинению некоторые разговорные прикрасы, однако же тем, что требуют времени и размышления, прерывают течение мысли и ослабляют силу слова, когда должно ему разить противников. Без сомнения же, известно твоему тонкому уму, что и из внешних философов, писавших разговоры, Аристотель и Феофраст тотчас приступали к делу, потому что сознавали в себе недостаток Платоновых приятностей; а Платон, владея словом, вместе и с учениями борется, и осмеивает учителей, нападая на дерзость и бесстыдство в Фразимахе, на легкомысленность и изнеженность в Иппии, на высокомерие и заносчивость в Протагоре. Где же вводит в разговор лиц неопределенных качеств, так именами разговаривающих пользуется только для ясности дела, ничего же другого заимствованного от лиц не вносит в содержание, как поступил он в «Законах». Посему и мы, которые не по славолюбию беремся писать, но желаем оставить братиям залог полезного слова, когда выставляем лицо, которое известно всякому по необузданности нрава, должны внести в речь нечто заимствованное от качества лица, если только вообще прилично нам, оставив дело, заниматься осмеянием людей. А если собеседник неопределенного нрава, то эти выходки против лица прерывают связь, но не ведут ни к какому полезному концу. Это сказал я, желая показать, что не льстецу в руки прислал ты труды свои, но сообщил свои произведения самому искреннему брату. Сказал же не для того, чтобы исправлять написанное, но только в предостережение на будущее время. Ибо, без сомнения, не откажется писать, кто владеет такою способностью и усердием писать, потому что всегда будут люди, доставляющие предметы для сочинения. С меня же достаточно будет читать написанное тобою, а чтобы самому написать что-нибудь, от этого я, можно почти сказать, столько же далек, как и от того, чтобы быть здоровым или иметь хотя малый досуг от дел. Посылаю теперь с чтецом большую первую книгу, прочитав ее, как мог, а вторую удержал я у себя, намереваясь ее списать, но не имея пока человека, который бы скоро писал. До такой-то бедности дошло завидное состояние каппадокиян! Оглавление 131 (136). К Евсевию, епископу Самосатскому (Описывает болезнь свою, жалуется на упадок церковных дел, изъявляет желание свидеться с Евсевием, чему доселе, кроме собственной болезни, препятствовало и то, что больны были и все, его окружающие. (Писано в 373 г.)) В каком положении нашел меня добрый Исаакес, об этом лучше перескажет тебе сам он, хотя и не владеет достаточно языком, чтобы трогательно описать чрезмерность страданий,— так велика была моя болезнь! Но, вероятно, известно это всякому, кто хотя несколько меня знает. Ибо если и тогда как, по-видимому, в добром я здоровье, у меня менее сил, чем у людей, в жизни которых уже отчаялись, то можно по этому судить, каков я был во время болезни. Впрочем (извини горячку, если она шутит), поелику быть нездоровым для меня стало чем-то естественным, то надлежало бы при этой перемене состояния иметь мне самое крепкое здоровье. Но поелику наказание Господне по заслугам моим умножает болезненность мою новыми усугублениями, то вслед за одною немощию получил я другую немощь; почему из всего этого даже ребенку видно, что совершенно необходимо уже мне расстаться с этим покровом, разве только Божие человеколюбие, по долготерпению своему, дав время на покаяние, и теперь, как многократно прежде, освободит и избавит от непреодолимых бедствий. Итак, да будет сие, как угодно Богу и полезно для меня. А в каком упадке и небрежении дела церковные, потому что ради собственной безопасности не обращаем внимания на дела ближних, не способны видеть даже того, что при общих неудачах гибнет вместе и благосостояние каждого, об этом нужно ли говорить? Особливо нужно ли говорить человеку, который, издалека предусмотрев все в подробности, наперед засвидетельствовал и провозвестил и сам подвигся, и других возбуждал, то чрез письма, то приходя сам, и чего не делал, чего не говорил? Припоминаем об этом всякий раз, как видим исполнение, но ничем еще не воспользовались. И теперь, если бы не воспротивились мне грехи мои (сперва благоговейнейший и возлюбленнейший брат наш содиакон Евстафий, впав в тяжкую болезнь, продержал меня целые два месяца, пока со дня на день ожидал я его выздоровления; потом занемогли все, со мною бывшие, из которых оставшихся перечислит брат Исаакес, а напоследок сам я одержим был этою болезнию), то давно бы уже был я у твоей досточестности, не для того, чтобы оказать какую-либо пользу общему делу, но чтобы самому приобрести великую выгоду от свидания с тобою. Ибо решился я поставить себя вне стрел по делам церковным, как ничем не защищаемый от нападений, умышляемых противниками. Великая рука Божия для целого мира да спасет тебя, мужественного стража веры, бодрственного предстоятеля Церкви, и да сподобит меня прежде исхода моего свидеться с тобою на пользу душе моей. Оглавление 132 (137). К Антипатру (Извиняется, что не встретил его во время прибытия в Каппадокию, потому что сам лечился теплыми водами; просит исследование дела, касающегося до родственницы его Палладии, отложить до приезда его. (Писано в 373 г.)) Теперь, кажется, всего более чувствую утрату, какой подвергаюсь от своей болезни, когда, прилагая попечение о теле, принужден находиться в отсутствии во время прибытия в наше отечество такого мужа. Целый уже месяц лечусь водами самороднотеплыми, чтобы получить от сего какую-нибудь пользу. Но понапрасну, видно, тружусь в пустыне или даже многим кажусь достойным смеха, не слушая пословицы, которая говорит, что мертвым дне оставит пользы и теплое. Почему даже в таком состоянии намерен я, оставив все, идти к твоему велелепию, чтобы насладиться твоими добротами и с помощью твоего правдолюбия приличным образом устроить домашние свои дела. Дом почтенной матери нашей Палладии, которую не близость только родства сопрягает со мною, но и доброта нрава соделала для меня второю матерью,— дом этой Палладии есть собственный мой. Итак, поелику близ дома произошло какое-то смятение, прошу твое великодушие отложить ненадолго исследование и подождать моего приезда, не для того, чтобы нарушить справедливость (соглашусь лучше тысячу раз умереть, чем просить такой милости у судии праведного и друга законов), но чтобы ты по устному моему объявлению узнал то, о чем неприлично мне писать. Таким образом и ты сам не погрешишь против истины, и мы не потерпим чего-либо неприятного. Итак, прошу тебя, поелику лицо это находится в безопасности и под военною стражею, оказать мне сию нетрудную и безукоризненную для тебя милость. Оглавление 136 (141). К Евсевию, епископу Самосатскому (Пред Евсевием, который в одном письме выговаривал св. Василию, что не был у него на Соборе, а в другом убеждал не оставлять в пренебрежении дел церковных, оправдывается, что не был у него по болезни, а дела церковные не имеют успеха не по его вине, но потому, что епископы, состоящие с ним в общении, ни в чем ему не вспомоществуют. (Писано в 373 г.) Два уже письма получил я от твоего богомудрого и совершенного благоразумия: одно из них ясно изобразило мне, как ожидал меня народ, управляемый твоим преподобием, и сколько огорчил я, не явившись на Священнейший Собор, а другое, посланное раньше, как заключаю по содержанию, но мне отданное после, содержит в себе учение, приличное тебе и необходимое для меня, а именно: не оставлять в небрежении Церквей Божиих и не делать противникам постепенных уступок в делах, отчего их сторона возрастает, а наша умалится. И кажется, отвечал я на оба письма; впрочем, поелику неизвестно, сохранены ли ответы мои теми, кому дано было это поручение, и теперь оправдываюсь в том же. И в извинение, почему не был у вас, представляю самый верный предлог: о сем, думаю, дошел слух и до твоего преподобия, а именно, что я одержим был болезнью, которая доводила меня до врат смерти. Даже и теперь еще, когда извещаю тебя об этом, пишу, нося остатки болезни, и она такова, что для иного была бы нестерпимою болезнью. А в ответ на то, что не по моей беспечности церковные дела выданы противникам, да будет известно твоему благочестию, что епископы, состоящие со мною в общении, по лености ли, по подозрительности ли и неискреннему расположению ко мне, или по внушаемому диаволом противлению благим действиям не хотят вспомоществовать мне. Но по видимости, точно, нас стало много между собою по присоединении к нам и превосходного Воспория, на самом же деле не помогают мне ни в чем самонужнейшем, почему неприятности сии самою большею частью препятствуют мне в поправлении своего здоровья, потому что недуги мои от сильной печали непрестанно возвращаются. Что же могу сделать один, когда и церковные правила, как сам знаешь, не дозволяют одному таких распоряжений? Впрочем, каких средств не испытывал я! О каком суде не напоминал им в письмах и при свидании! Ибо приходили они в город ко мне по слуху о моей смерти. Поелику же угодно было Богу, чтобы нашли они меня живых, то поговорил я с ними, как следовало. И в моем присутствии чувствуют они стыд свой и обещают все должное; но, расставшись со мною, опять возвращаются в прежнее свое расположение. Вот каковы и для меня последствия общего состояния дел, потому что Господь видимым образом оставляет нас, в которых «от преумножения беззакония изсякла любовь» (ср.: Мф. 24, 12). Но против всего этого да будет для нас достаточною твоя великая и действенная к Богу молитва. Может быть, и мы или сделаемся сколько-нибудь полезными для дел, или и не успев в том, о чем стараемся, избегнем осуждения. Оглавление 157 (162). К Евсевию, епископу Самосатскому (Болезнью своею, продолжающейся со дня Пасхи, извиняется в том, что не может пока к нему приехать, хотя не отчаивается исполнить сие, когда по молитвам Евсевиевым Бог восстановит телесные силы его. (Писано в 374 г.)) Одно и то же, по-видимому, и удерживает меня писать к тебе, и опять делает это необходимым. Ибо, когда смотрю на необходимость своего путешествия и высчитываю пользу свидания, тогда приходит мне на мысль почитать письма за ничто, так как они в сравнении с действительностию не могут заменить собою и тени ее. Но опять, когда рассуждаю, что человеку, у которого нет самого важного и первого, одно утешение — приветствовать такового мужа и по обычаю просить, чтобы не забывал меня в молитвах, тогда приходит на мысль почитать письма чем-то немаловажным. Поэтому не хочу и сам в душе своей бросить надежды быть у тебя, и этой же надежды лишить твое благочестие. Ибо стыжусь не оказаться до того полагающимся на твои молитвы, что если это будет нужно, могу даже из старца сделаться юным, а не только из немощного и совершенно расслабленного, каков теперь, сколько-нибудь крепким. Причины же, по которым не могу еще быть у тебя, нелегко объяснить словом мне, которому не только препятствует в этом настоящая немощь, но который и никогда не имел такой силы слова, чтоб ясно изобразить многосложную и разнообразную болезнь свою, кроме того разве, что со дня Пасхи и доныне горячка, воспаление в кишках, опухоли внутренностей, как волны, потопляя меня, не дозволяют собраться с силами. А сколько теперь у меня болезней и какие они, может сказать о том и брат Варах, если не во всей точности, то достаточно к подтверждению причины, по которой отлагаю поездку. Я же совершенно Уверен, что, если искренно со мною помолишься, то легко освобожусь от всех мучительных недугов. Оглавление 158 (163). К Иовину, комиту (Благодарит Иовина за письмо, в котором изобразил он душу, и просит о продолжении переписки, чтоб заменить тем личное свидание, которого надеяться св. Василию не позволяет болезнь его; описать же болезнь сию предоставляет св. Амфилохию. (Писано в 374 г.)) В письме твоем увидел я душу твою. Ибо действительно ни один живописец не может в такой точности схватить телесные черты, в какой слово способно изобразить душевные тайны. Так оно в письме твоем достаточно отпечатлело и твердость нрава, и истинное достоинство, и искренность во всем расположении. Чем и доставило мне великое утешение при невозможности видеть тебя. Поэтому не переставай пользоваться всяким случаем, который представится к тому, чтобы писать и дарить меня этою беседою из отдаления, потому что телесная немощь заставляет уже отчаиваться в возможности нам личного свидания. А какова сия болезнь, скажет тебе боголюбивейший епископ Амфилохий, которому известно сие по причине долгого пребывания со мною и который способен изобразить словом, что видел. Желаю же довести до сведения твоего о своих болезнях не для иного чего, а для того только, чтобы иметь себе извинение впоследствии, а не быть осужденну в лености, если не посещу вас. Впрочем, в сей потере нужно не оправдание, а более утешение. Ибо если бы возможно было мне видеться с твоею степенностию, то признавал бы это для себя гораздо более заслуживающим предпочтения, нежели что-либо вожделенное для других. Оглавление 185 (193). К Мелетию, первому врачу (Остроумно сравнивая себя с журавлями, которые на зиму улетают в теплые страны, причинами, по которым не может приехать зимою в Мелетиеву пустыню, представляет сперва домашние дела, потом продолжительную лихорадку, а наконец крайнее изнурение сил; впрочем, обещаете если будет жив, быть у Мелетия весною. (Писано в 375 г.)) Мне невозможно избежать неприятностей зимы, как журавлям. Напротив того, что касается до предведения будущего, то может быть, не хуже я журавлей; а что касается до свободы в жизни, то почти столько же далеко мне до птиц, сколько и до способности летать. Сначала удерживали меня какие-то недосуги по житейским делам, потом непрерывные и сильные лихорадки так изнурили мое тело, что сам себе кажусь чем-то таким, что хуже и меня самого. После этого припадки четырехдневной лихорадки более двадцати раз повторяли свой круг. А теперь, когда, по-видимому, освободился я от лихорадок, до такого дошел изнеможения сил, что в этом не отличаюсь от паутины. Поэтому всякий путь для меня непроходим; всякое дуновение ветра для меня опаснее, чем треволнение для пловцов. Потому необходимо мне укрываться дома и ждать весны, если только доживу до весны, а не изнемогу от болезни, которая внедрилась в мои внутренности. Если же спасет меня Господь великою Своею рукою, то весьма охотно приду в вашу пустыню, весьма охотно обниму тебя, любезная для меня глава. Помолись только, чтобы жизнь моя устроялась на пользу душе. Оглавление 194 (202). К Амфилохию, епископу Иконийскому (Удерживаемый не совершенно прекратившейся болезнью, просит св. Амфилохия на несколько дней отложить Собор; если же дела требуют поспешности, считать его присутствующим на Соборе. (Писано в 375 г.)) И в другое время для меня очень важно сойтись с твоим преподобием, тем паче теперь, когда такой важности дело, собирающее нас вместе. Но поелику таковы остатки моего недуга, что не дозволяют мне и малейшего движения, и, совершив путь на колеснице только до мучеников, впал я опять почти в прежнюю болезнь, то по необходимости удостоюсь от вас извинения. И если можно отложить дело на несколько дней вперед, то, по благодати Божией, буду с вами вместе и приму участие в заботах. Если же дела требуют поспешности, при Божием содействии, делайте, что у вас под руками, но причислите к себе и меня, как присутствующего и прилагающего руку свою к тому, что хорошо сделано. Здоровым и благодушествующим о Господе, молящимся о мне, да будешь сохранен Церкви Божией благодатию Святаго! Оглавление 195 (203). К приморским епископам (Удержанный многими препятствиями от свидания с сими епископами и обманувшись в надежде на их посещение, св. Василий сам начинает с ними переписку; изъявляет свою готовность отвечать перед ними на обвинения и отдать себя на их суд; просит только не осуждать его без исследования дела и не отзываться тем, что дело их не касается; а для сего исследования, если не прибудут в Кесарию сами, соглашается явиться к ним, куда назначат; объясняет, почему, вняв совету каппадокиян, посылает письмо сие с пресвитером Петром. (Писано в 375 г.)) Сильное было у меня стремление свидеться с вами, но всегда встречалось какое-нибудь препятствие, останавливавшее меня в исполнении этого желания. Меня удерживали или телесная болезнь (о которой, конечно, и вам известно, что она неотлучно со мною, с раннего возраста и до этой старости, вместе росла и учит меня, по праведному суду все устрояющего Бога), или заботы о Церквах, или состязания с восстающими против слова истины. Потому доселе провожу время в великой скорби и печали, сознавая, что недостает у меня вашего соучастия. Ибо от Самого Бога, Который для того восприял на Себя пришествие во плоти, чтобы, показав примеры, как должны мы поступать, привести в порядок жизнь нашу и собственным гласом возвестить нам Евангелие Царствия, от Него научившись, что о «сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любите друг друга» (ср.: Ин.13,35,34), и что Господь, намереваясь довершить Свое во плоти домостроительство, в предпутный дар ученикам Своим оставил мир Свой, сказав: «мир Мой оставляю вам, мир Мой даю вам» (ср.: Ин. 14,27), не могу сам себя уверить, что, без взаимной любви с другими и без старания, по мере сил моих, пребывать в мире со всеми, можно мне достойным образом именоваться рабом Иисуса Христа. Много времени ждал я, не будет ли мне какого посещения и от вашей любви. Небезызвестно вам, что поставлен я у всех на виду; подобно подводным камням, выдавшимся из моря, на себя принимаю ярость еретических волн, и они, разбиваясь о меня, не затопляют того, что за мною. А когда говорю: не себе, не человеческой приписываю это силе, но благодати Бога, Который являет силу Свою в немощи человеческой, как Пророк говорит от лица Господня: «Мене ли не убоитеся, иже положих песок предел морю?» (ср.: Иер.5, 22). Ибо Он, Мощный, такою вещию, которая всего бессильнее и презреннее,— песком, связал великое и неудержимое море. Итак, поелику подобное есть нечто и в моем положении, то следовало, чтобы любовь ваша часто присылала каких-либо близких вам людей для посещения меня, утесненного, а еще чаще приходили ко мне дружелюбные ваши письма, то подкрепляющие меня в усердии, то исправляющие, если в чем погрешаю. Ибо не отрекаюсь, что подвержен я тысячам преткновений как человек и как живущий во плоти. Но поелику в предшествовавшее сему время или по неусмотрению того, что было прилично, не воздали вы, достопочтеннейшие братия, должного мне, или, будучи предубеждены чьими-либо клеветами на меня, не почли меня достойным дружелюбного посещения, то вот сам теперь и начинаю переписку и признаю себя готовым перед вами сложить с себя взводимые на меня вины, если только мои обидчики согласятся стать со мною лицом к лицу пред вашим благоговением. Ибо и я, обличенный, узнаю грех свой; и вы, по обличении, получите прощение от Господа, уклоняясь от общения со мною, грешником; и обличившие не лишатся награды за то, что огласили скрытный мой порок. Если же прежде обличения осуждаете меня, то я никакой, правда, не потерплю от сего обиды, кроме того, что утрачу всего драгоценнейшее для меня достояние - любовь к вам; но вы и это самое потерпите, лишившись меня, и окажетесь противящимися Евангелию, которое говорит: «еда закон наш судит человеку, аще не слышит от него прежде и разумеет, что творит?» (Ин. 7, 51). А кто изливает на меня свои укоризны, но не представляет доказательств на то, что говорит, тот, как окажется, сам на себя наложит худое наименование за безрассудное употребление слов. Ибо клевещущего как иначе должно называть, если не дать ему того наименования, какого домогается он самим поступком своим? Поэтому и укоряющий меня пусть будет не клеветником, но обвинителем, лучше же сказать, пусть не принимает на себя и имени обвинителя но будет братом, вразумляющим с любовию и обличающим для исправления; а вы пусть будете не слушателями укоризн, но исследователями обличений, и я не буду оставлен не уврачеванным оттого, что не объявлен мне грех мой. Не предавайтесь такой мысли: «Живя в стране приморской, не участвуем мы в бедствиях, какие постигают многих, и не имеем нужд в помощи других; потому какая нам надобность в общении с другими?». Господь, хотя острова отделил морем от твердой земли, однако же островитян с жителями твердой земли связал любовию. Ничто не разлучает между собою нас, братия, если по своему произволу не произведем разлучения. У нас «един Господь, едина вера» и то же упование (ср.: Еф.4,5,4). Ежели почитаете себя главой Кафолической Церкви, то глава не может сказать ногам: не имею в вас нужды. А если ставите себя и в другом звании членов церковных, опять не можете сказать поставленным с вами в том же теле: не имеем в вас нужды. Ибо руки одна у другой требуют содействия, и ноги одна другую подпирают, и глаза при взаимном согласии видят ясно. Я сознаюсь в своей немощи и домогаюсь единомыслия с вами. Ибо знаю, что, хотя и не присутствуете телесно, но помощию молитв доставите мне великую пользу в обстоятельствах самых тесных. И пред людьми не благоприлично, и Богу не благоугодно, чтобы говорили вы подобные слова, каких не употребляют и язычники, не знающие Бога. О них слышим, что хотя населяют страну всем изобильную, однако же, по неизвестности будущего, высоко ценят взаимное союзничество и домогаются иметь между собою сношения как нечто для них выгодное. А мы, имея у себя таких отцов, которые учредили, чтобы символы общения в кратких чертах обносимы были от одного конца земли до другого и чтобы все были согражданами и ближними всех, отделяемся теперь от Вселенной и не стыдимся разъединения, не представляем себе, что расторжение единомыслия приносит вред, не ужасаемся, что и на нас простирается страшное изречение Господа нашего, Который сказал: «за умножение беззакония изсякнет любы многих» (Мф.24, 12). Нет, досточестнейшие братия, не потерпите сего, но и за прошедшее утешьте меня мирными писаниями и дружелюбными приветствиями, как бы нежным неким прикосновением умягчив рану сердца моего, нанесенную мне прежним вашим нерадением. И если располагаетесь сами прибыть ко мне и лично исследовать мои недуги, действительно ли они таковы, как вы о них слышали, или погрешности мои представлены вам с ложными прибавлениями и оттого кажутся очень тяжкими,— то пусть и сие будет. С отверстыми руками готов я ожидать вашего прибытия и предать себя строгому вашему исследованию, только бы всем этим управляла любовь. А если и у себя угодно вам назначить место, куда бы явившись, исполнил я лежащий на мне долг посетить вас и доставил вам случай произвести надо мною возможное испытание, чтобы и предшествовавшее было уврачевано, и в будущем не оставалось никакого места клеветам, то пусть и сие будет. Ибо нет в том сомнения, что хотя и немощна моя плоть, но пока дышу, обязан ничего не упускать к созиданию Церквей Христовых. Посему не уклоняйтесь от исполнения сей моей просьбы и не доводите меня до необходимости и другим высказать болезнь моего сердца. Ибо знаете, братия, что доселе в себе скрываю скорбь, стыдясь о том, что чуждаетесь вы меня объявить кому-либо из отдаленных, но имеющих со мною общение, чтобы и их не опечалить, и не доставить радости ненавистникам нашим. Сие написал я теперь один, но посылаю по приговору всех братий в Каппадокии; и они присоветовали мне не с кем бы то ни было отослать письмо сие, но употребить на то человека, который бы по своей смышлености, какую имеет по Божией благодати, в состоянии был сам дополнить, чего не коснулся я в письме, опасаясь продлить его сверх меры. Разумею же возлюбленного мне и благоговейнейшего брата сопресвитера Петра, которого и приимите с любовию, и к нам отпустите с миром, да будет он для меня вестником доброго. Оглавление 196 (204). К неокесариицам (Жалуется неокесариицам на них же самих, что при многих и важных побуждениях к единению с ним осуждают его заочно, слушая клеветника; уверяет, что не для себя, а для них решается защищать себя; требует, если погрешности его удобоисправимы, вразумить его, а если неисцельны, открыто обличать, и если погрешает он в вере, доказать это из его сочинений, а судиями оных избрать людей, способных к произнесению верного суждения; доказывает свое православие тем, что в детстве учился у бабки Макрины, а в совершенных летах всегда был противником арианской ереси, если же кого из ариан принимал в общение, то исповедующих только веру никейскую, в чем последовал блаженнейшему Афанасию; перечисляет Церкви, с которыми он в единении, и заключает из сего, что неокесарийцы, оставляя общение с ним, отлучают себя от общения со всею Церковию; наконец, просит не доводить его до необходимости жаловаться на них всей Церкви, но помнить древнее единение Церквей Кесарииской и Неокесарийской. (Писано в 375 г.)) Долгое время, досточестнейшие и возлюбленнейшие для меня братия, соблюдали мы между собою молчание, как люди, движимые гневом. Кто же столько тяжкосерд и непримирим с огорчившим его, чтобы по ненависти к нему простирать гнев почти на целое человеческое поколение? А это можно видеть у нас, между тем, по крайней мере сколько я сие знаю, нет у нас справедливого предлога к разрыву, напротив того, с самого начала много важных причин к крайней между нами дружбе и к единению. Одна самая важная и первая есть заповедь Господа, Который вразумительно сказал: «о сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любите друг друга» (ср.: Ин.13,35). Еще и Апостол ясно представляет доброту любви, как в том месте, где дает знать, что любовь есть исполнение закона (см.: Рим. 13, 10), так и в том, где преимущество любви ставит выше всех, вместе взятых, высоких преимуществ и говорит: «Аще языки человеческими глаголю и ангельскими, любве же не имам, бых медь звенящи, или кимвал звяцаяй; и аще имам пророчество, и вем тайны вся и весь разум, и аще имам всю веру, яко и горы преставляти, любве же не имам, ничтоже есмь. И аще раздам вся имения моя, и аще предам тело мое, во еже сжещи е, любве же не имам, ни кая польза ми есть» (1Кор.13, 1—3). И говорит сие не потому, чтобы каждое из исчисленных преимуществ могло быть приобретено без любви, но потому, что святой Апостол, как сам сказал, хочет чрез этот оборот преувеличения засвидетельствовать превосходство заповеди о любви пред всеми прочими. Во-вторых, если много способствует ко взаимному союзу иметь тех же Учителей, то у вас и у меня одни учители тайн Божиих и духовные отцы, вначале положившие основание Церкви вашей. Разумею Григория Великого и всех, которые, после него вступая у вас на престол епископский и, подобно неким звездам, воссиявая один после другого, шли по тем же следам и для желающих оставили явственные знамения небесного жительства. Если же и плотского родства презирать не должно, напротив того, и оно много способствует к неразрывному союзу и общению жизни, то у меня в рассуждении вас есть и эти права. Почему же, почтеннейший из городов (ибо в лице вашем обращаю речь ко всему городу), нет от тебя ни послания кроткого, ни приветливого слова, напротив того, слух твой отверст для людей, готовых клеветать? Посему тем более должен я воздыхать, чем более вижу успеха в замышляемом ими. Дело клеветы имеет у себя открытого вождя, который, будучи известен по многим худым делам, всего более отличается этим пороком, так что грех этот обратился ему в имя. Но не погневайтесь, однако же, на мое дерзновение: открыв оба уха клевещущим на меня, без исследования принимаете к сердцу все, и никто из вас не хочет отличить лжи от истины. Кто затруднялся когда-либо в произнесении злых обвинений, не имея перед собою противника? Кто обличаем был во лжи в отсутствие его самого — оклеветанного? Какое слово не найдет вероятия слушающих, когда злословящий усиливается доказать, что дело было так, а злословимого нет при этом и он не слышит хулы? Самый обычай общежития не учит ли вас тому, что если кто намерен быть равнодушным и беспристрастным слушателем, то должен не вовсе увлекаться предупреждающим, но ожидать оправдания от обвиняемого, чтобы таким образом, при сличении слов того и другого, открылась истина. «Праведный суд судите» (Ин. 7, 24) — вот одно из повелений, самых необходимых для спасения. И говорю это, не забыв апостольских слов, потому что Апостол, бегая судов человеческих, целую жизнь свою сберегал для ответа на непогрешительном Судилище, как говорит: «Мне же не велико есть, да от вас истяжуся, или от человеческого дне» (1Кор. 4, 3). Но поелику ложные наветы предварительно заняли собою слух ваш, подвергается оклеветанию и вера моя в Бога, то, зная, что клеветник наносит вред трем вместе лицам, ибо обижает и оклеветанного, и к кому обращена речь его, и себя самого, молчал я о своем вреде, не мнением вашим о мне, как знаете это, пренебрегая (ибо можно ли пренебрегать им мне, который для того и пишу и вступаю теперь в эту борьбу, чтобы не повредить себе в оном?), но видя, что из троих, претерпевающих вред, меньше всех теряю я. Ибо я лишаюсь вас, у вас же похищают истину, а виновник этого и меня с вами разлучает, и себя отчуждает от Господа, потому что невозможно приблизиться к Богу делами запрещенными. Поэтому говорю сие более для вас, нежели для себя, хочу вас избавить от нестерпимого вреда, ибо какое большее зло мог бы потерпеть тот, кто утратил самое драгоценное — истину? Итак, что говорю я, братия? Не то, что я безгрешен, что жизнь моя не исполнена тысячами проступков, ибо знаю себя и не перестаю источать слезы о моих грехах, если бы только возможно мне было умилостивить Бога моего и избежать угрожающего наказания; но кто судит дела мои, тот, если утверждает, что чисто око его, пусть ищет сучок и в моем оке (см.: Мф.7, 3—5), ибо сознаюсь, что имею нужду в великом попечении о мне людей здравых. А если не говорит он этого о себе (тем же паче не скажет, чем более он чист, потому что совершенным свойственно не себя самих превозносить, иначе, без сомнения, соделаются повинными в высокомерии фарисея, который, оправдывая себя, осуждал мытаря), то пусть вместе со мною поищет врача, и да не судит «прежде времене, дондеже приидет Господь, Иже во свете приведет тайная тмы и объявит советы сердечныя» (ср.: Кор.4, 5); пусть помнит Сказавшего: «не судите, да не судими будете» (Мф.7, 1); и: «не осуждайте, да не осуждени будете» (Лк.6, 37). Вообще же, братия, если прегрешения мои удобоисцелимы, то почему не повинуется он учителю Церквей, который говорит: «обличи, запрети, умоли» (2Тим. 4, 2)? Если же беззаконие мое неисцельно, то почему не противостанет мне в лицо и почему, объявив противозаконные мои поступки, не избавит Церкви от вреда, мною причиняемого? Итак, не потерпите злословия, произнесенного на меня сквозь зубы. Ибо это могла бы сделать и раба, служащая на мельнице; в этом отличился бы с избытком и всякий подлый человек, у которого язык изощрен на всякое злословие. Но есть епископы — пусть они будут приглашены для выслушивания, есть клир в каждой епархии — пусть будут собраны люди самые испытанные. Пусть свободно говорит желающий, но только бы это было обличение, а не злословие. Пусть выведены будут напоказ тайны моего лукавства, и тогда не ненавистию преследуют меня, но вразумят, как брата. Более имею права от блаженных и безгрешных мужей ожидать сожаления о себе, грешнике, нежели негодования на себя. Если же преткновение в вере, то пусть будет указано сочинение, пусть опять соберутся равнодушные и бесстрастные судии прочтено будет обвинение, рассмотрено, не по неведению ли обвиняющего более представляется достойным обвинения сочинение, чем в существе своем оно предосудительно. Ибо многое и хорошее не представляется хорошим для людей, не имеющих в уме своего верного начала к суждению. И равновесные тяжести кажутся неравными, когда весовые чашки не имеют между собою равновесия. Даже и мед для иных казался горьким, если у них чувство вкуса повреждено было болезнию. И глаз в нездоровом состоянии не видит много действительного, представляет же многое такое, чего нет. Поэтому при оценке сочинений, как замечаю, бывает часто то же, когда судия по способностям ниже писателя, потому что кто судит о сочинении, с тем же почти запасом должен приступать к делу, как и написавший оное. О делах земледелия не способен судить, кто сам не земледелец; не распознает нестройного и стройного в музыкальных ладах, кто не имеет сведения о музыке; но судией сочинений тотчас делается всякий, кто хочет, кто не может указать учителя своего и времени, когда обучался, и вообще не слыхал ничего ни малого, ни великого том, как сочинять. А я примечаю, что и в словесах Духа не вся кому позволительно приступать к исследованию сказанного, только имеющему духа рассуждения, как научил нас Апостол, который, говоря о разделении дарований, сказал: «овому бо Духом дается слово премудрости, иному же слово разума, о том же Дусе, другому же вера, тем же Духом… другому же действия сил, иному пророчество, другому разсуждения духовом» (Ср. 1Кор.12, 8—10). Поэтому если сочинение мое духовно, то намеревающийся судить о нем пусть докажет, что имеет он дарование рассуждения о духовном. А если, как злословит он, это плод мудрости мира сего, то пусть покажет себя опытным в мирной мудрости, и тогда предоставлю ему голос в суде. И никто не представляй себе, что придумано это мною во избежание обличений. Ибо предоставляю вам, возлюбленнейшие братия, самим собою произвести исследование взведенных на меня обвинений. Неужели вы так медлительны умом, что не иначе можете доискаться истины, как разве всякого употребляя в посредники дела? Но если написанное мною само по себе кажется вам неоспоримым, то убедите нападающих на это оставить всякую любопрительность. Если же что представляется и сомнительным, спросите меня чрез каких-либо посредников, которые могли бы верно служить делу моему, или, если угодно, потребуйте у меня письменных доказательств. Но непременно постарайтесь всеми мерами не оставлять сего без исследования. О вере же моей какое доказательство может быть яснее того, что воспитан я бабкою, блаженною женою, которая по происхождению ваша? Говорю о знаменитой Макрине, от которой заучил я изречения блаженнейшего Григория, сохранявшиеся до нее по преемству памяти, и которые и сама она соблюдала, и во мне еще с малолетства напечатлевала, образуя меня догматами благочестия. Потом, когда сам я получил способность понимать, и разум с летами усовершился, обошедши много суши и моря, если находил кого ходящим по преданному правилу благочестия, то брал его себе в отцы и делал путеводителем души своей в шествии к Богу. И по благодати Призвавшего меня званием святым в познание Свое, сколько знаю, до сего часа не принял я в сердце ни одного слова, враждебного здравому учению, и никогда не осквернял души злоименною хулою ариан. Если же когда принимал в общение иных вышедших от этого учителя, то вступал с ними в сношение потому, что скрывали они болезнь во глубине души и употребляли речения благочестивые или не противоречили тому, что я говорил, и делал сие, не себе предоставляя весь суд над ними, а последуя произнесенным о них приговорам отцами нашими. Ибо от блаженнейшего отца Афанасия, епископа Александрийского, получил я послание, которое имею у себя в руках и показываю, кто потребует, и в котором он ясно выразил: «Если захочет кто обратиться от арианской ереси, исповедуя веру, изложенную в Никее, такового принимать без всякого о нем сомнения». И поелику представил мне участвовавшими в сем определении всех епископов македонских и ахайских, то, признавая необходимым последовать такому мужу, по достоверности давших закон, а вместе желая получить награду, обещанную миротворцам, исповедующих сию веру принимал я в число имеющих со мною общение. Справедливее же будет судить о деле моем не по одному или двоим из не право ходящих во истине, но по множеству во Вселенной епископов, по благодати Божией пребывающих в единении со мною. Пусть будут спрошены епископы писидийские, ликаонские, исаврийские, обеих Фригий, из армянских со мною соседственные, македонские, ахайские, иллирийские, галльские, испанские, всей Италии, сицилийские, африканские, из египетских, соблюдающие здравую веру, и весь остаток сирских. Все они пишут ко мне письма и от меня получают также. И можете, как из писем, сюда приносимых, узнать, так опять из писем, отсюда к ним посылаемых, удостовериться, что все мы единодушны и единомысленны. Посему кто убегает общения со мною (да не скроется это от вашей точности), тот отторгает себя от всей Церкви. Посмотрите, братия, с кем у вас есть общение? Если от меня его не приимете, кто после этого признает вас? Не доводите меня до необходимости против возлюбленной для меня Церкви предпринять что-либо строгое. Не заставляйте меня, что та`ю теперь в сердце своем, сам с собою вздыхая и оплакивая худые времена, потому что самые великие Церкви, издревле хранившие между собою братский союз, без всякой причины разделились ныне; не заставляйте, говорю, меня жаловаться на сие пред всеми, кто только со мною в общении. Не вынуждайте меня вымолвить такие слова, которые доселе под уздою рассудка держу сокрытыми в себе самом. Лучше мне удалиться, а Церквам быть в единомыслии между собою, нежели детским своим малодушием наносить столько зла людям Божиим. Спросите отцов своих, и они скажут вам, что сии епархии, хотя по видимости и разделены местоположением, но составляли одно по мысли и управлялись одною волею. Непрестанные сношения у народа, непрестанные перехождения у клира из одной епархии в другую; у самих пастырей столько было взаимной любви, что каждый из них в делах Господних прибегал к другому как к наставнику и вождю. Оглавление 199 (207). К неокесарииским клирикам (Увещевает неокесарийских клириков, которые, в угодность своему епископу, изъявляли свое нерасположение к св. Василию, не льстить сему человеку, который вводит у них савеллиеву ересь и, боясь обличений, уклоняется от свидания с Василием; причиною же несогласия с ним выставляет псалмопения и монашество — учреждения, еще не известные в Церкви Неокесарийской, но введенные уже в Церковь Кесарийскую; оправдывается в сих учреждениях пользой оных и примерами других Церквей; на возражение, что сего не было при Григории Великом, отвечает, что не было тогда и молебствий, какие совершаются уже в Неокесарии, что сами неокесарийцы не соблюли многих обычаев Великого Григория. (Писано в 375 г.)) Согласие в ненависти ко мне и то, что все до одного последовали начавшему брань против меня, убеждало меня соблюдать одинаковое молчание со всеми, не приступать ни к дружелюбной переписке, ни к какому-либо совещанию, но в безмолвии переносить печаль свою. Но поелику на клеветы надобно уже не молчать, не потому, что опровержением должен я отмстить за себя, но потому, что обязан я не дозволять, чтобы ложь имела успех, и не допускать, чтобы обманутые терпели вред, то оказалось для меня необходимым предложить это всем и написать вашему благоразумию, что хотя и писал я недавно всему вообще пресвитерству, однако же не удостоен я от вас никаким ответом. Не льстите, братия, тем, которые посевают в душах ваших лукавые учения, и не будьте равнодушны к тому, что с ведения вашего народ Божий развращается нечестивыми уроками. Лавиянин Савеллий и галат Маркелл одни из всех отважились тому учить и то писать, что ныне у вас за собственное свое изобретение покушаются выдавать вожди народные, ломая язык и не имея достаточных сил, чтобы дать вид вероятия своим лжемудрованиям и лжеумствованиям. Они то пускают о мне в народ, что и позволительно, и непозволительно разглашать, и всеми мерами уклоняются от свидания со мною. Для чего же? Не для того ли, что опасаются быть обличенными в лукавых учениях? Они до такого дошли бесстыдства в рассуждении меня, что выдумывают о мне какие-то грезы, называя учение мое вредным. Но если соберут себе в голову все привидения листопадных месяцев, и тогда не в состоянии будут очернить меня какою-либо хулою, потому что в каждой Церкви много свидетелей истины. А если спросить их о причине этой необъяснимой и непримиримой войны, указывают на псалмы, на изменение напева, какой утвердился у вас по навыку, и на что-нибудь, подобное сему, чего надлежало бы им стыдиться. Обвиняют меня и в том, что есть у меня подвижники благочестия, отрекшиеся от мира и от всех житейских попечений, которые Господь уподобляет терниям и которые препятствуют слову стать плодоносным. А такие люди носят мертвость Иисусову в теле своем и, взяв крест свой, последуют Богу. И я предпочел бы всей своей жизни, только бы присвоить все эти неправды и только бы имели меня своим учителем мужи, избравшие сей подвиг. А теперь, как слышу, такую добродетель имеют некоторые в Египте, а может быть, и в Палестине иные преуспевают в житии евангельском; слышу также о некоторых совершенных и блаженных мужах в Месопотамии. Мы же в сравнении с совершенными еще дети. Но если и женщины желают жить по-евангельски, предпочитают девство браку, порабощают мудрование плотское и живут в ублажаемом плаче, то они блаженны за сие избрание, в какой бы земле ни находились. У нас это в малом еще виде, потому что изучаем только начатки и одно введение в благочестие. Если же они вносят какой беспорядок в жизнь женскую, то не берусь защищать их. Одно только засвидетельствую вам: чего доселе вымолвить не имел смелости отец лжи — сатана, то небоязненно повторяют непрестанно эти сердца бесстрашные и уста необузданные. Намереваюсь же довести до вашего сведения, что желаю иметь у себя сонмы таких мужей и жен, у которых житие на небесах, которые распяли плоть со страстьми и похотьми, не заботятся о пище и одежде; но, ничем не развлекаемые и водруженные в Боге, день и ночь пребывают в молитвах; у которых уста не глаголют дел человеческих, но которые непрестанно поют песнопения Богу нашему, делая своими руками, чтобы у них было чем поделиться с нуждающимися. А на обвинение в песнопениях, которыми клеветники мои наиболее устрашают людей простодушных, могу сказать следующее. Утвердившиеся ныне обычаи во всех Церквах Божиих однообразны и согласны. Ибо народ с ночи у нас бодрствует в молитвенном доме, в труде, в скорби и в слезном сокрушении исповедуясь Богу, и восстав напоследок, по молитвам начинают псалмопения. И иногда, разделившись на две части, поют попеременно одни за другими, чрез это вместе, и упрочивая поучение в словесах, и производя в сердцах своих сокрушение и собранность. Потом опять, предоставив одному начать пение, прочие подпевают и таким образом, проведя ночь в разнообразном псалмопении, прерываемом молитвами, на рассвете уже дня все сообща, как бы едиными устами и единым сердцем, возносят ко Господу псалом исповедания, каждый собственными своими словами говорит покаяние. Если за это уже бегаете от нас, то бегайте от египтян бегайте от обитателей той и другой Ливии, фивян, палестинян, аравитян, финикиян, сириян и живущих при Евфрате — одним словом, от всех, кто уважает бдения, молитвы и общие псалмопения. Но сего не было при Григории Великом. Но не было при нем молебствий, какие вы совершаете ныне. И не в обвинение ваше говорю, потому что желал бы, чтобы все вы жили в слезах и непрестанном покаянии. Ибо и мы не иное что делаем, как молебствуем о грехах наших, с тем только различием, что умилостивляем нашего Бога не человеческими речениями, как вы, но словесами Духа. А что не было сего при досточудном Григории, кто тому у вас свидетель? Вы не соблюли доныне ни одного из его обычаев. Григорий не покрывал главы во время молитв. Почему же? Потому что был верный ученик Апостола, который сказал: «Всяк муж, молитву дея или пророчествуяй покрытою главою, срамляет главу свою» (1Кор.11, 4). И: «Муж убо не должен покрывати главу свою, образ и слава Божия сый» (ср.:1Кор. 11, 7). Эта чистая душа и достойная общения Духа Святаго избегала клятв, довольствуясь речениями: ей и ни, по заповеди Господа, сказавшего: «Аз же глаголю вам: не клятися всяко» (Мф.5, 34). Не дозволял он себе сказать брату своему: «уроде», боясь угрозы Господней (см.: Мф.5, 22). Ярость, гнев и горесть (см.: Еф.4, 31) не выходили из уст его; ненавидел он злословие, которое не вводит в Царство Небесное; зависть, превозношение были изгнаны из этой нельстивой души. Не представал он к жертвеннику, не примирившись прежде с братом. Словом лживым и хитрым, придуманным к чьему-либо оклеветанию, гнушался он, как знающий, что ложь от диавола и что «погубит» Господь «вся, глаголящия лжу» (ср.: Пс.5, 7). Если и в вас нет ничего этого, но чисты вы от всего, то действительно вы ученики заповедей Господних. Если же не так, то смотрите, «не оцеждайте комара» (Ср.:Мф.23, 24), входя в тонкие рассуждения о звуке голоса в псалмопениях и нарушая важнейшие из заповедей. До этих слов довела меня необходимость защищаться, чтобы научились вы вынуть бревно из очей своих и тогда уже вынимать чужие спицы. Впрочем, все извиняю (хотя у Бога ничто не остается неисследованным): только было бы твердо главное. Заставьте умолкнуть нововведения в вере; Ипостасей не отметайте; Христова имени не отрицайтесь; слов Григориевых не толкуйте превратно. В противном случае, пока дышу и могу говорить, невозможно мне молчать о такой гибели души.