Святитель Григорий Нисский / Слова на дни святых (7)

Самую плоть свою умертвил для наслаждений и чрез воздержание подчинив владычеству ума, он, по укрощении ее постом, соделал непреклонною ко всему запрещенному, а упорною в стремлении ко всему полезному и содействующему спасению души. Даже ночи, обольщавшие его сонными мечтаниями, не поставляли ему преграды на пути добродетели; ибо, при наступлении своем, находя его трезвенным, при исчезновении оставляли бодрственным, так как Он много заботился о том, дабы рука оного начальника тьмы не уловила его спящего. На сон же он употреблял столько времени, сколько необходимо было для поддержания жизни, дабы совершенное извращение естественного порядка не подвергло телесную природу насильственному разрушению. Чтобы удалить сон и отогнать его от очей, он употреблял много разных средств, преимущественно возлежание на голой земле, суровую жизнь и всевозможное измождение своей плоти; этими преимущественно средствами обыкновенно подавляется наклонность ко сну. Нестяжательности достиг такой, которая была разве только у божественных Апостолов. Поэтому если кто назовет его образцом нестяжательных, не погрешит против истины. Ибо мы имеем его собственные сладчайшие и блаженные слова, которые он, пред отшествием в небесные обители, оставил нам как наставление в нестяжательности. Слова сии таковы: «у Ефрема никогда не было ни кошелька, ни посоха, ни сумы (Матф. 10,10.); я не приобрел ни золота, ни серебра, ни другой какой собственности на земле, ибо я слышал слова благого царя, сказавшего в Евангелии своим ученикам, чтобы они ничего не приобретали на земле; поэтому меня ничто и не привлекало к вещам подобного рода». Таким, образом поелику, он пренебрегал славою и богатством, и более возлюбил совершеннейшее, то и здесь он является соревнователем Апостолов в стремлении к равному с ними совершенству. Нужно ли говорить что-нибудь об его смиренномудрии, когда каждое его слово и писание явно гласят нам об этой добродетели, к которой он и стремился преимущественно пред другими? Да и каким образом тот, кто вызывал слезы слезами, кто по своему суровому и чуждому удовольствий образу жизни, как говорит писание, «пепел яко хлеб» ел и «питие с плачем» растворял (Пс.101, 10.) мог преткнуться душевною стопою о камень гордости или самомнения? Мог ли страдать гордостью тот, кто пренебрегал всякою человеческою славою, и если во время земной жизни кто-нибудь хвалил его, то со скорбью переносил это, часто менялся в лице и опускал голову к земле, покрывался легким потом, упорно безмолвствовал, как будто стыд, связывал язык его? Отходя же в блаженную и вечную жизнь, он опять с сильным прещением возбранял подобные похвалы себе, говоря: «не слагайте песней о Ефреме, не говорите ему похвальных речей, не погребайте меня, в драгоценной одежде, не воздвигайте особого памятника над телом моим; ибо мною дан обет Богу быть странником среди чужеземцев: «пресельник аз и пришлец яко же вси отцы мои» (Пс. 38, 13.). Таким образом ты имеешь в обилии ясные свидетельства и об этой добродетели, точно также как и о прочих. Что же касается милосердия и сострадания; то истина требует и повелевает признать его не только исполнителем, но и учителем сих добродетелей. Потому что при совершенной нестяжательности, не имея возможности подавать что-либо нуждающимся, он исполнял дело милосердия тем, что своими частыми увещаниями возбуждал к милосердию других. Ибо его слово, и приличность отсутствия его, было богоустроенным ключом, отпиравшим сокровищницы богатых и раздававшим нуждающимся необходимое. А одного взгляда на ангелоподобный вид его, в котором отражалась простота, кротость и великая доброта, достаточно было, чтобы расположить к сострадание и милосердно человека самого неумолимого. И кто до такой степени был лишен всякого стыда, чтобы при взгляде на него не покраснеть и не сделаться, так сказать, лучшим самого себя? Может быть, кто-нибудь слыша о таком множестве совершенств в этом божественном муже, подумает, что ему недоступна была глубина (разумения) церковных догматов. Имел ли он, скажет, на это время, отвлекаемый от сего исполнением столь многих добродетелей? Но у него не поверхностно было знание божественных догматов, потому что он владел им не в такой только мере, чтобы поговорить с другими и предложить увещание; но ему хорошо было известно и то и другое: и самые догматы церкви и то, что осмеливается им противоречить; первые на столько, насколько нужно было для успеха изучившему, последние, чтобы обличать еретиков; ибо он пылал ревностью против этих зверей церкви. Поэтому то и до нас дошло одно неписанное сказание, которое ясно показывает его ревность по истине, такого рода. Легкомысленный или лучше сказать безумный и бессмысленный Аполлинарий, измысливший и отрыгнувший из своего чрева много новизны, составил противное благочестию сочинение в двух книгах. Эти книги для хранения он вручил какой-то женщине, бывшей, как шла молва, с ним в связи. Когда великому Ефрему стало известно об этом сочинении, то сей мудрый приняв на себя вид его единомысленника, приходит к женщине, хранившей эти нечестивые книги, знакомится с нею, приносит ей подарки, как бы на благословение от пустыни, выдумывает, быть может, нечто и другое. За тем просит дать ему сочинения учителя, для полезного, как говорил, употребления, чтобы он мог успешнее бороться с еретиками (это нас он так называл). Она же по недогадливости, обманувшись сочла его одним из последователей Аполлинария и отдала эти книги Ефрему, прося его поскорее возвратить их. Этот же (новый) великий Иаков запнувший скверного Исава (Быт. 27, 36.) и похитивший лукавого первенца его мыслей, мудро поступил; ибо он склеил все листы, вымазав их рыбьим клеем, и из всей книги сделал одну массу, так как сильная склейка не дозволяла отделить одну страницу от другой. Отделавши так эти две книги, он возвратил той женщине, которая дала ему их. Она как женщина, и притом не знавшая о хитроумном умысле, видя по наружности книги целыми, не стала внимательно рассматривать того, что было внутри. По прошествии же нескольких, не многих дней, божественный старец предлагает некоторым из православных вызвать нечестивого Аполлинария на состязание. Тот принял это приглашение и сильно надеясь на нечестивые книги, явился в назначенный день. Будучи уже в преклонных летах, вести прение на словах он отказался, а просил принести к нему книги, чтобы по ним можно было давать ответы и возражать. Как скоро соучастники его принесли книги, сильно гордясь ими, то этот не на добро состарившийся в многолетней неправде судия, начинает раскрывать одну из книг. Когда же намазанные клеем листы не дозволяют этого, он старается сделать это по средине книги, но и там она оказывается склеенною. Оставив в покое первую, принялся за другую; но увидав, что и в том тоже нельзя разделить листов и развернуть ее, от стыда изменился в лице, и от неудачи так упал духом, что удалившись из собрания, впал в совершенное уныние и болезнь, и наконец чуть было не умер, будучи не в силах вынести такого унижения. Таков был в своей ревности о благочестии великий отец наш и учитель Ефрем. В известных случаях, когда не было нужды в борьбе, он показывал кротость и миролюбие, а в других, особенно когда представлялась какая-нибудь опасность для веры, являлся твердым и суровым, действовавшим мудро всеми средствами, каких требовало время: Таким образом и в своей ревности о славе Божьей он был не меньшим, чем в своих великих постах, слезах и непрестанных молитвах, а лучше сказать, гораздо большим, потому: что все то служило на пользу одному подвижнику, а это вело к общему благу. Истинная слава хорошего охотника выказывается в борьбе с дикими зверями, отличного кормчего, —во время противных кораблю ветров, мудрого врача,—при трудноизлечимых болезнях, храброго воина - в минуту жестокой битвы со врагом; и слава подвижника и ревнителя благочестия,—в минуту опасностей и нестроений, когда требуется спасать себя и других от наветов. Итак, не было такого рода добродетели у кого-либо из древних подвижников, в которой и он не преуспел бы. Душу его можно сравнить с источником, струящимся разнообразными потоками, где прекрасно соединены польза, сладость, приятность; или с лугом, украшенным различными душистыми цветами; или с небесным сводом, блистающим различными светилами; или с раем во Эдеме, как известно, светлоукрашенным бесчисленными плодовитыми деревьями (за исключением впрочем того, что сей рай был недоступен для лукавейшего змия,—виновника нашего изгнания); или вообще со всеми теми прекрасными и приятными предметами, которые природа украсила многими и различными, совершенствами. Таковою разумей блаженную душу великого Ефрема, отовсюду украшенную многими видами добродетелей, потому что в течение всей своей жизни сей дивный муж полагал свою заботу в том, чтобы стяжать всецелую добродетель, один старался приобрести все совершенства. Подражая богоприятному жертвоприношению первого в числе праведных, Авеля, он подобно священнику принес Господу не приношение от агнцев и не тук, но жертву бескровную, разумное служение, всесожигаемое чистотою жизни; во всем будучи равен ему, за исключением того, что не погиб от лукавого убийцы, но преставился от сей жизни подобно ему, избежав сетей человеконенавистника демона, и став выше его коварных замыслов. Соревнуя Еноху в его уповании, он не только призывал сам имя Господа Бога, но научил вместе с ним призывать оное и других. Он заботился не о том, чтобы подобно Еноху странно преложиться от земли в рай, но чтобы прейти от вещественных пристрастий в область духа. Ною он уподобился не тем, что в деревянном ковчеге спас небольшую часть человеческого рода; но тем, что оградив отовсюду свою душу невредимо прешел треволнение жизни, ничего не утратив из груза добродетели. Подражая во многом другом Аврааму, как например: в вере и кротости, в любви к Богу, особенно же в удалении от мира, как тот, из отечественной земли и родства, он подражал ему и в жертвоприношении единородного тем, что как добровольное приношение принес Богу собственное тело, «умертвив уды, яже на земли» (Кол. 3, 5.). Исааку он подражал в добровольной готовности умереть, но не от отца, как тот. Ибо он на всяк день принося себя, подобно Апостолу, в жертву, телом, сколько то зависело от произволения, предавал себя в жертву, духом же жил и жил Богу чрез чистое приношение своего тела, как бы овна. Иакову в том, что запнул скверного Исава, то есть родоначальника ересей и восхитил первородство,—правые догматы церкви, и в том еще, что видел не лествицу, простирающуюся от земли до неба, но огненный, до неба досягающей столп, как бы озаривший большим светом глубину таинства. Кроме того, приближаясь к отрешению от тела, подобно Иакову, он изрекает благословенья ученикам своим, как тот своим сынам, и если кто тщательно вникнет в сии благословения, подумает, что это речи самого великого Иакова. Иосифу особенно уподобился целомудрием, телесною непорочностью и чистотою, а гораздо более раздаянием слова, подобным Иосифову раздаянию хлеба. В весьма многом, если только не во всем, он уподобился также Моисею; ибо и он убежал от волхвователя Фараона, и водворился в пустыне, и видел Бога насколько то возможно для созерцания, и совершал чудеса, и руководил народ в качестве учителя, и перехитрил Египтян, похитив их богатства, то есть пленив еретически книги и восторжествовав над ними, и разделил море,—соленые и негодные для пития воды неверия, и перевел народ, — общество православных; потопил он также слуг фараона,—безбожные порождения еретиков, и обратил в бегство Амалика, если желаешь назвать этим именем кого-либо из еретиков. (Он) принял от Бога закон православия и передал его всем нам; видел на горе и образец скиний, не Моисеевой, но будущего страшного суда и устроения; законоположив правила священства, тем соделал совершенными священников; извел воду из камня, заставив каменные сердца источить слезы; как и тот, он напитал нас небесным хлебом, предложил всем словеса любви, чем преимущественно укрепляется всякая душа и с дерзновением приступает к тому божественному и таинственному хлебу, который исшел для вашего спасения из лона Отчаго. Дал он и крастелей, научив нас верных памятованием о Боге возноситься от земли к небу и мысленно зреть тамошние красоты. Словом, —если захочешь сравнить достославные деяния сего отца с подвигами древних, то совершенно не найдешь чего, в чем бы он уступал им. Подобно Иисусу Навину, он разделил Иордан, —то есть заключенные для подаяния руки богачей расторгнул для благотворительности: и народу разделил землю, но не земного обетования, а небесного царства. Как Самуил, он еще в отрочестве посвящен был Богу и слышал божественный глас. Как Великий Илия, он посрамил студных жрецов, и не раз, но часто низводил мысленный огнь на словесную жертву, и восседая на огненной колеснице добродетели, вознесся не в эфирные, но в небесная высоты. Как Елиссей, он стяжал сугубую благодать Духа, и как пророки, часто удостаивался богоявления. Наше слово дерзает даже сопоставить его с тем, выше которого не было в рожденных женами, с посредником между законом и благодатью. Как Предтеча он вселился в пустыне, и к нему было слово Божие, и он трудился как проповедник покаяния и учил приходящих исповедовать грехи. Как Павел, сосуд избрания, подвергся всяческим искушениям и неутомимо рассеивал семена покаяния, как тот семена веры. Но зачем сравнивать его порознь с каждым из сих (святых мужей), когда вся вселенная еще полна его добродетелями? Когда дела на лице, излишня длинная речь. Продолжительность слова обращается даже к умалению славы добродетелей, как будто бы давая разуметь, что дел самих по себе не достаточно для славы, но что они нуждаются еще в помощи слова. Но как самую приятную приправу нашего слова, мы должны присовокупить здесь и рассказ о его славной и чудесной кончине. Приближаясь к отшествию на небеса, этот богоносный муж завещал присутствовавшим и повелел им не погребать тела его в драгоценной одежде; если же какой-нибудь почитатель святого отца задумал бы что подобное, или приготовил, то ни в каком случае не приводить в исполнение сего намерения, но то самое, что назначено было бы на его погребение, отдать нищим. И вот один из предстоящих, человек знатный, приготовивший драгоценную одежду с намерением погребсти в ней тело божественного старца, услышав это завещание, опечалился и не захотел отдавать бедным заготовленное платье, почитая гораздо лучшим в своем уме, раздать неимущим деньги, которых стоило платье. Пораженный лукавым демоном, он тотчас же за непослушание потерпел страшное наказание, будучи повергнут им пред одром преподобного старца в бешенство с пеною на устах. Тогда исполненный сострадания, человек Божий спросил мучившегося: какое ты сделал беззаконие, за которое подвергся такому бедствию? Тот, встав по его приказанию, хотя у него и был еще ослеплен демоном ум, рассказал о своем тайном размышлении и открыл свое непослушание. Сострадая раскаивающемуся, старец возложил на него святые руки и, молитвою освободив его от страданий, возвратил ему здоровье, сказав ему притом: «исполни свой обет, который ты прежде дал!». Совершив это чудо пред концом жизни и возбудив присутствовавших многими увещаниями к ревности о добродетели, как показывает то последнее его слово, он отплыл к безмятежной пристани вечного царства, где с радостью и был принят. Ибо где должны мы представлять себе место упокоения души его? Очевидно в обителях небесных, где чины Ангелов, где лики Пророков, где престолы Апостолов, где радость мучеников, веселие преподобных, где сияние учителей, где торжество первородных и чистые лики там празднующих. В эти блаженный обители, куда и Ангелы желают проникнуть, в эту священную страну вселилась многоблаженная и святая душа блаженного и достославного отца нашего Ефрема. Я думаю, во время восхождения души его на небо, ее сопровождали все добродетели его жизни, и каждая из них показывала ей оные неизреченные и невидимые красоты; и быть может высшая из всех добродетелей любовь, приступив к ней, так сказала: «посмотри, возлюбленная душа, как прекрасно то, что я для тебя приготовила»,— и с этими словами показала на предметы наслаждений; затем смиренномудрие, притекши к ней, сказало: «воззри, возлюбленная Богом душа, какое место упокоения мною приготовлено тебе», так и все другие (добродетели) поочередно говорили ей и показывали те награды, которые за любовь и труды понесенные для них на земле, исходатайствованы были ими наконец. О достохвальное и возбуждающее ревность подражания преставление! О смерть ненуждающаяся в слезах! О разлучение, сподобляющее желанного союза! О преселение, не заставляющее раскаиваться преселяющегося! О погребение, чуждое сожаления! Ибо мы почерпаем утешение из того самого, в чем удивляемся его делам. Тогда как смерть других людей бывает причиною слез для оставшихся; кончина праведных доставляет радость и торжество, потому что это не смерть, а скорее преставление и переселение в лучную жизнь. Вот надгробные похвалы, лучший из отцов и учитель вселенной, которые приносит тебе наш дерзновенный язык, как дар однако же тебя недостойный,—приносить не потому, чтобы ты нуждался в них, (ибо какую славу доставит слово, далеко уступающее достоинству прославляемого?) но скорее для того, чтобы принести пользу живущим, потому что прославление святых мужей, для большей части служит самым сильным возбуждением и поощрением к совершенству. Впрочем побудили нас к сему слову и соделали дерзновенными и многие другие причины. Я не говорю о разнообразных достоинствах, о жизни и учении, о которых говорит вся вселенная; самая главная причина,—это дивное заступление и освобождение, оказанное тобою твоему соименнику, который и побудил нас предпринять сей труд. Взятый и уведенный в плен варварами, потомками Измаила, немалое время живший вдали от отечества, он задумал возвратиться на родину, но не зная надежных путей, он удостоился твоего дивного заступничества; тобою был указан ему путь, наиболее удобный для спасения и он безошибочно достиг той цели, к которой стремился. Ибо он, находясь в величайшей опасности и ожидая смерти (так как путь был усеян варварами), как только вспомнил твое имя и воззвал: «Святый Ефрем помоги мне», невредимо избежал опасности заблудиться и освободился от страха, неожиданно спасся, и ограждаемый твоим попечением сверх ожидания возвратился в отечество. Посему то я дерзнул пространно изложить то, что сказано мною, и нечистыми устами осмелился произнести хвалу ему. Если в этом слове и достигли мы чего-либо достойного тебя, то виновником этого успеха признаем твое содействие и благодарим тебя; а если наши хвалы ниже твоего достоинства, то и в этом несоответствии тебя же признаем виновником, хотя эти слова и несколько дерзки. Потому что ты, желая избежать похвал, как это делал во время жизни, так и по смерти, по любви к смиренномудрию воспрепятствовал желающим прославлять тебя. Но как бы то ни было, то ли, или другое, сколько было возможно, мы исполнили наш святой долг и верим, что и ты не отвратишься от нас, пламенных чтителей нашего отца, но примешь наши похвалы, как любезный для отца детский лепет. Ты же, предстоя пред божественным жертвенником и вместе с Ангелами служа живоначальной и пресвятой Троице, помяни всех нас, прося об отпущении наших грехов и о получении вечного царства, во Христе Иисусе, Господе нашем, которому Слава со безначальным Отцом и божественным и животворящим Духом, ныне и присно и во веки в ков. Аминь.