Святитель Григорий Нисский / Слова на дни святых (2)

Посему, как, от кого он произошел, в каком сначала жил городе, — все это, как нисколько не ведущее нас к предположенной цели, мы опускаем; а началом для похвалы его возьмем то время, как он начал добродетельную жизнь. В самом юном возрасте оставленный без естественного присмотра, по кончине своих родителей, когда ум у большей части людей, по не совершенству возраста, погрешает в суждении о добре, он тотчас с самого начала показал, каков он будет в совершенном возрасте. И как благородные растения, когда с первого роста идут в прямой ствол, настоящею своею красотою указывают земледельцам на красоту будущую; таким же образом и он, в то время когда у прочих от неведения душа бывает неустойчива, ибо юношество большею частью весьма легко увлекается предметами суетными и бесполезными, первым избранием образа жизни показал на себе истину слов Давида, что «праведник, яко финикс, процветает» (Пс. 91, 13.). Подлинно одно это дерево (финик) выходит прямо из земли с совершенно полною по густоте листьев вершиною, и тогда как рост его прибывает в длину, время ничего не прибавляет к широте его. Так и он расцвел с первого появления ростка, избранием образа жизни тотчас же явясь совершенным с высокою вершиною. Ибо, отложив все, чем увлекается юношеский возраст, —верховую езду, охоту, украшения, одежду, игры, удовольствия, он тотчас весь устремился к стяжанию добродетели, приобретая одно за другим то, что всегда прилично его настоящему возрасту. Первою добродетелью, которую стяжать пожелал, является у него любовь к мудрости; за нею, как никое сопряженное с нею жребя, последовало целомудрие; обоим помогало воздержание; а негорделивость и незлобие последовали за презрением денег; ибо нет другого источника для тщеславия и гордости, если любостяжание не вводит за собою сии страсти. О патриархе Аврааме повествуют, что он, изучив философию Халдеев, когда уразумел стройное и правильное положение и движение звезд, знанием о сих предметах воспользовался как ступенью к созерцанию высочайшего блага, рассудив, что если таково подлежащее чувству, то каково должно быть то, что превыше чувства; и таким образом достиг искомого, как бы став на ступень внешней мудрости и ею настолько возвысившись, что чрез нее приблизился некоторым образом к предметам непостижимым. Так и сей великий муж, изучив прилежно внешнюю философию, тем самым, что для многих служит опорою язычества, был приведен к уразумению христианства, и оставив ложную религию отцов, взыскал истины сущего, из самых трудов внешней философии познав несостоятельность языческого учения. Ибо заметив, что философия как еллинская, так равно и иноземная, в учении о Боге разделяется на различный мнения, и что представители сих мнений между собою не сходятся, а каждый усиливается при помощи изысканных доказательств дать перевес своему мнению, — он их, как в междоусобной войне, взаимно друг друга ниспровергающих, оставил. Воспринимает же твердое слово веры, подкрепляемое не какими-либо утонченными умозаключениями и искусственными словоизвитиями, но простыми словами всем равно возвещаемое, которого достоверность заключается в том самом, что превышает вероятие. Ибо если бы учение, о котором говорим мы, было таково, что можно объять его силою человеческой мысли; то оно ничем не различалось бы от Еллинской мудрости, поелику и Еллины, что в состоянии понять, того и существование признают; но так как уразумение высочайшего естества недоступно мысли человеческой, то посему, место мышления заступает вера, досягающая до того, что превышает ум и разумение. Посему, как о Моисее писание говорит, что он научен был всей премудрости египетской (Деян.7, 22.): так и сей великий муж, прошедши все учение Еллинов и опытом дознавши слабость и несостоятельность их положений, делается учеником Евангелия. Впрочем, прежде нежели введена был (в церковь) чрез таинственное и духовное рождение, он достиг такого совершенства в жизни, что не внес в купель (крещения) ни какой греховной скверны. Когда же он жил в Египте, в большом городе Александрии, куда отовсюду стекалось юношество учиться философии и врачебной науке; то сей юноша украшенный целомудрием свыше своего возраста, был неприятным зрелищем для своих сверстников; потому что похвала чистоты его служила укоризною для ведущих жизнь нечистую. Итак, чтобы сколько-нибудь оправдать себя тем, что не одни только они кажутся таковыми, развратники придумали некоторый коварный замысел, чтобы нанести какое-нибудь пятно на жизнь великого. Для оклеветания его они употребляют распутную женщину из непотребного дома, известную бесчестным поведением; вот, когда он, по своему обычаю, в избранном обществе с важным видом рассуждал и беседовал с ним о каком то философском предмете, подступает женщина с притворною ласкою и нежностями, всеми своими словами и действиями показывая вид, будто она имеет с ним связь; далее говорит, что она обманута в условной плате, присовокупляя по бесстыдству и поводы, которые были причиною лишения сей платы. Когда знавшие его чистую жизнь вознегодовали и воспылали гневом на сию женщину, он нисколько не возмутился вместе с теми, которые из за него рассердились и, будучи оклеветан, не высказал ничего такого, что свойственно негодующему; не призывал свидетелей своей жизни, не отрицал порока клятвою, не обличал злобы тех, которые устроили против него этот замысел; но обратившись к одному из своих товарищей, спокойным и равнодушным голосом сказал: такой-то! Отдай ей деньги, чтоб она более не докучала и не мешала нашему предположенному занятно и разговору. Когда получивший такое приказание, узнав от блудницы, сколько она просила с него денег, тотчас же все ей отдал, и когда навет развратников против целомудрого достиг цели и плата находилась уже в руках бесчестной женщины: тогда от Бога является свидетельство о целомудрии юноши и обличение клеветы товарищей. Ибо тотчас же, как только приняла в руку деньги, поверженная лукавым духом и с диким скрежетом испуская нечеловеческий вопль, она падает ниц посреди собрания, внезапно представив собою присутствующим ужасное и страшное зрелище: распущенные волоса, терзаемые ее руками, глаза на выкате, рот, испускающий пену. И не прежде перестал душить ее демон, как оный великий муж воззвал к Богу и умилостивил Его за нее. Таковы повествования о юности сего великого мужа, начало по истине достойное его после дующей жизни. Но и сие чудо таково, что, если бы нечего было еще другого сказать кроме сего, то и тогда за это одно, ни пред кем из прославившихся добродетели, он не должен занимать второго места в похвалах. Богатый, юноша, живущий на чужбине и поселившийся в многолюдном городе, в котором, потому что юноши свободно предаются удовольствиям, чистота жизни целомудренных служила укоризною неразумным, —когда ни мать не следила строго за его поведением, ни отец не руководил его в ежедневной жизни, бесстрастием возвысился до такой степени добродетели, что соделал свидетелем своей жизни Всевидящего, который жестоким ударом обличил клевету женщины! Можно ли что-нибудь еще больше сего придумать для похвалы его? можно ли достойно надивиться ему? Умом преодолев природу и, как некое ручное животное, подведши юность под ярмо разума, он стал выше волнения всех естественных страстей; возбудив к себе зависть, которая сопровождает все прекрасное, стал выше и ее, когда не захотел мстить друзьям за их коварство, и ту, которая служила для них орудием, чтоб обесславить его, облагодетельствовал, избавив ее от демонского мучения молитвою. Таков, как знаем мы из истории, был Иосиф; на его волю также представлялся случай совершить беззаконие с женою господина, когда она безумно увлеклась красотою юноши; свидетелем его дерзости не было бы никого из людей: однако он, взирая на (всевидящее) око Божие, предпочел лучше показаться порочным, чем быть таковым, лучше подвергнуться наказанию злодеев, нежели самому быть злодеем. Но можно, пожалуй, сказать в похвалу его больше того, что повествуется об Иосифе; ибо не одинаково возбуждает отвращение к осквернению: беззаконие прелюбодеяния и тот порок, который по-видимому имеет меньшую степень греховности. Итак, кто в таком случае, где не угрожало никакой опасности со стороны законов, самое удовольствие, от греха происходящее, почел страшнее наказания, тот или превзошел Иосифа величием дивного поступка, или никак не может быть поставлен ниже его. Таково начало его жизни: какова же самая жизнь? Когда по окончании полного обучения внешней мудрости, он встретился с Фирмилианом, одним из благородных юношей Каппадокийских, подобным ему по нравам, как то показал сей последующею своею жизнью, соделавшись украшением Каппадокийской церкви; то открыв сему другу образ своих мыслей и своей жизни, как бы это было пред самим Богом и узнав, что и сей имеет такое же желание и стремление, оставляет все занятия внешнею философиею и приходит вместе с ним к главному в то время руководителю в Христианской философии,—то был Ориген, весьма славившийся своими сочинениями, показывая этим самым не только любовь к учению и прилежание, но также сдержанность нрава и смирение духа; ибо будучи сам исполнен такой мудрости, не счел для себя унижением прибегнуть к другому учителю в науках божественных. Проживши у сего учителя потребное для изучения их время, он, не смотря на то, что многие просили и удерживали его в чужой земле и убеждали остаться у них, предпочетши всему землю его родившую, возвращается опять в свое отечество, принося с собою богатство многоразличной мудрости и знания, которое подобно купцу нажил чрез обращение со всеми, получившими известность во внешних науках, мужами. Для умеющего правильно судить о вещах, не совсем маловажным для похвалы его покажется конечно и то, что он пренебрег такой общей просьбою города, не обратил внимания на старание всех лучших в нем людей оставить его здесь, и на подобное желание пребывающих там знатных людей; ибо у всех у них была цель, чтоб остался при них такой великий муж и направляя к добродетели был законодателем их жизни. Но он везде, избегая поводов к гордости, так как знал, что порок надменности большею частью служит началом худой жизни, как в некую пристань, переселяется в тихую жизнь своего отечества. Здесь, когда весь народ обратил на него внимание, и все ожидали, что он обнаружит свою ученость всенародно в общих собраниях, дабы в похвалах и известности получить какой-нибудь плод долговременных трудов своих; сей великий муж, зная, с чего должны начать проповедовать истинную Философию тщательно усвоившие оную, дабы не уязвить души своей страстью любочестия, (ибо похвала слушателей сильна настроить душу к некоторого рода гордости и надмить ее честолюбием) — выказывает свою мудрость молчанием, делом, а не словами показывая находящееся в нем сокровище; удалившись от шума площадей и от всей вообще городской жизни в уединении пребывал сам с собою и чрез себя с Богом, мало заботясь о всем мире и делах его, не любопытствуя о делах государственных, не расспрашивая о начальниках, не слушая рассказов, как идут какие-либо общественный дела; но заботясь о том, как довести до совершенства душу путем добродетели, к этому направил все попечения в своей жизни, и распростившись со всем в мире, он соделался вторым Моисеем в наше время, по истине соревнующим ему в чудесах. Оба устранились от сей мятущейся и шумной жизни: Моисей и Григорий, и жили каждый в свое время отдельно, сами по себе, доколе божественное явление не открыло этому и другому пользу чистой жизни; но за Моисеем вместе с любомудрием следовала и жена, Григорий же избрал сожительницею себе одну добродетель. И так, когда они оба стремились к одинаковой цели, (ибо конечно причиною удаления каждого из них от многолюдства было то, чтобы чистым душевным оком созерцать божественные тайны); то умеющему хорошо оценивать степени добродетели можно судить, у кого из них жизнь была более бесстрастною: у того ли, кто снисходил к законному и дозволенному участию в удовольствиях, или у того, кто возвысился над сим и не давал никакого доступа к себе плотскому пристрастию. Когда, же Федим, который был в то время предстоятелем церкви Амассийской, и имел свыше от Святого Духа силу прозрения в будущее, употреблял все старание, завладевши великим Григорием, дать ему начальствование в церкви, чтоб он такую добрую жизнь не проводил праздно и бесполезно; то он, узнав о намерении святителя, задумал скрыться, переходя из одной пустыни в другую. Славный оный Федим испытывал все средства, употреблял все искусство и старание, но не мог привести к священству сего мужа, принимавшего все предосторожности, чтобы не быть как-нибудь взятым рукою святителя; и тот и другой препирались в своих усилиях, один желая поймать, другой избежать преследующего, ибо один знал, что принесет Богу священный дар, а другой боялся, чтобы присоединенный к жизни заботы священства, как некоторое бремя, не послужили ему препятствием в любомудрии. После сего Федим, объятый некоторым божественным порывом к предположенной цели, ни сколько не обращая внимания на расстояние, отделявшее его от Григория, (ибо он находился от него на расстоянии трех дней пути),— но воззрев к Богу и сказавши, что Бог в час сей равно видит и его самого и того, вместо руки налагает на Григория слово, посвятив его Богу, хотя он не присутствовал телом, назначает ему оный город, который до того времени был одержим идольским заблуждением, так что из бесчисленного множества жителей, населяющих самый город и его окрестности, находилось не более семнадцати человек, принявших слово веры. Таким образом принужденный взять на себя иго сие, по совершении над ним после сего всех узаконенных (священнодействий), испросив у назначившего ему священство малое время для уразумения в точности таинства (веры) более не нашел нужным обращаться, как говорит Апостол (Гал.1.16.), к «плоти и крови», но свыше просил себе откровения тайн, и не прежде осмелился проповедовать слово, как некоторым явлением открыта была ему истина. Однажды когда он целую ночь размышлял о предмете веры и волнуем был различными помыслами, (ибо были и в то время некоторые люди, которые искажали благочестивое учение и вероподобными умствованиями часто представляли истину сомнительною, даже для разумных);— в это время, когда он озабоченный исканием сей истины проводил ночь без сна, является наяву некоторый муж в человеческом образе, по виду старец, святолепный по устроению одежды, как приятностью лица, так и стройностью вида, обнаруживающий признаки великой добродетели. Когда же он устрашенный видением боялся встать с постели и спросить, кто он такой и зачем пришел; сей, кротким голосом успокоив его душевное смущение, сказал, что он явился ему, по божественному повелению, для разрешения его недоумений, чтоб открыть истину благочестивой веры. При этих словах мужество возвратилось к нему и он смотрел на него с некоторою радостью и изумлением. Потом, когда тот протянул прямо руку и прямо направленными перстами как бы указывал стоящее в стороне явление: он, обратив свой взор по направлению его руки, увидел против лица явившегося другое видение в женском образе превосходнейшем человеческого, — и опять устрашился до того, что склонил лице свое, приведенный в замешательство видением, и не в состоянии будучи вынести сего явления очами; необычайность сего видения состояла особенно в том, что в самую глубокую ночь, такой свет окружал явившихся ему, как будто зажжена была некая светлая лампада. И так когда он не в состоянии был выносить сего явления глазами, услышал некий разговор между явившимися ему лицами, которые вели речь друг с другом о предмете его изысканий. Чрез этот разговор он не только научился истинному познанию веры, но и узнал явившихся по именам; потому что каждый из них называл другого собственным его именем. Так, говорит, он услышал, что явившаяся в женском виде просила Евангелиста Иоанна открыть юному (епископу) тайну благочестия, а тот сказал, что готов и в этом сделать приятное матери Господа, поелику сие ей угодно. Таким образом в стройных и кратких словах изрекши (сию тайну), опять скрылись с глаз. Григорий же и божественное оное откровение тотчас заключил в письмена, по оному после проповедовал слово Божие в церкви и оставил сие богодарованное ученее, как некое наследие потомкам; сим учением даже до ныне тайноводствуется народ оного города, пребыв неприкосновенным от всякой еретической злобы. Слова же сего тайноводственного учения таковы: «Один Бог Отец Слова живаго, премудрости ипостасной, и силы и образа присносущаго; совершенный, родитель совершенного, Отец Сына единородного. Один Господь, единый от единого, Бог от Бога, образ и изображение Божества, Слово действенное, мудрость, объемлющая состав всего, и творческая сила всей твари, истинный Сын истинного Отца, невидимый невидимого, нетленный нетленного, бессмертный бессмертного, присносущий присносущаго. И один Дух Святый, от Бога имеющий бытие и Чрез Сына явившийся, то есть, человекам; образ Сына, совершенного совершенный, жизнь,—вина живущих, источник святый, святость, податель освящения; в котором является Бог Отец, иже над всеми и во всех, и Бог Сын, иже чрез всех. Троица совершенная, славою, вечности и царством не разделяемая и не отчуждаемая.» И так нет в Троице чего-либо сотворенного, или служебного; нет чего-либо привнесенного, как бы прежде не бывшего, а в последствии привзошедшего. И так, ни в чем у Сына не было недостатка перед Отцем, и у Святаго Духа перед Сыном: но непременна и неизменна есть всегда та же Троица. Кто желает убедиться в этом, пусть послушает церковь, в которой он проповедовал сие учение: еще и до ныне хранятся там самые начертания блаженной оной руки. Не равняются ли они величием благодати тем богоустроенным скрижалям? Я говорю о тех скрижалях, на которых было начертано законодательство божественной воли. Ибо как о Моисее говорит слово Божие, что он, будучи вне видимого и поставленный душою внутрь невидимого, недоступного, (ибо на это указываем мрак Исх. 20, 21.), познал божественные тайны, и от себя научил богопознанию весь народ; так тоже самое домостроительство можно видеть и о сем великом муже. Для него горою было не что-либо чувственное, не земная возвышенность, но высота стремления к истинным догматам; мраком,—недоступное для прочих видение; дскою,—душа; написанными на дсках письменами, —голос явившегося: чрез все это ему и тайноводствуемым от него совершилось откровение тайн. И так, получив чрез оное откровение некоторое дерзновение и смелость, как какой-нибудь боец, приобретши чрез (уроки своего) учителя достаточную силу и опытность в борьбе, смело снимает с себя одежду на арене и вступает в борьбу с противником; таким же образом и он, собственным упражнением и помощью явившейся ему благодати достаточно приготовив душу, выступает на подвиги: ибо не иным чем, как подвигами и борьбою должно назвать всю его жизнь в священстве, во время которой он верою, подвизался против всех сил противника. Тотчас, оставив пустыню, он стремится в город, в котором должен был устроить Богу церковь. Когда узнал, что вся страна сия одержима лестью бесовскою, что нигде не устроено храма истинному Богу, но весь город и соседние поселения наполнены жертвенниками, капищами и кумирами (поелику весь народ старался об украшении храмов и капищ идольских и об утверждении между людьми безумного идолослужения, поддерживая его торжествами и обрядами и нечистыми жертвоприношениями); то, подобно какому-нибудь доблестному воину, который сразившись с военачальником, чрез него обращает в бегство и подчиненное ему войско, и сей великий муж начинает подвиг брани с самих бесов. Каким же образом? Идя из пустыни в город, поелику наступил вечер и пошел сильный дождь, он по пути заходит с своими спутниками в один храм. Храм сей был из числа знаменитых; в нем открыто сообщались жрецам внушения чтимых там демонов, посредством издаваемых ими волшебных предсказаний. Вошедши с спутниками своими в сей храм, он тотчас же привел в ужас бесов призванием имени Христова, и знамением креста очистив оскверненный жертвенным дымом воздух, провел, по обычаю своему, всю ночь бодрствуя в молитвах и песнопениях, так что оскверненное жертвенною нечистотою и кумирами место сие обратилось в дом молитвы. Таким образом проведши ночь, поутру опять продолжал свой путь далее. Когда же жрец утром начал совершать обычное служение демонам, говорят, что явившиеся ему демоны сказали, что храм сей недоступен для них по причине пребывавшего в нем. Сколько потом ни употреблял он некоторых очистительных омовений и жертв, чтобы водворить чрез то опять в сем храме демонов; несмотря на все попытки, его старание было напрасно; демоны никогда, по прежнему обычаю, не повиновались его призыванию. Тогда жрец, пылая гневом и яростью, настигает оного великого мужа, грозя ему всеми страшными угрозами, — что он и донесет на него начальникам и употребит против него силу, и доведет до сведения царя о его дерзости, что он, будучи христианином и врагом богов осмелился войти в храм, что от входа его сила, действующая в святилище, удалилась и обычных пророческих вещаний демонов в сих местах более уже не бывает. Когда же Григорий сию дерзкую в грубую ярость жреца укротил великодушием и всем угрозам противопоставлял помощь Божию и говорил, что он столько уверен в могуществе Поборающего ему, что по произволу может прогонять демонов, откуда ни захочет и поселять в такие места, какие ему угодно, обещаясь представить на все сказанное тотчас же доказательства: то жрец, удивившись и изумившись величюю власти, просил показать его власть над этими самими демонами и поселить их опять в храме. Выслушав сие, великий муж оторвал небольшой клочок из книги и дал оный жрецу, написав на нем некоторое повелительное изречение демонам, самые же слова, написанные на нем, были таковы: — «Григорий сатане: войди.»—Жрец, взявши эту записку, положил на жертвенник; потом, когда совершил обычные жертвоприношения и мерзости, опять увидел то самое, что видел прежде чем демоны вышли из кумирни. После сего происшествия, он убедился, что Григорий владеет некоторою божественною силою, при помощи коей является сильнее демонов, и снова с поспешностью догнав его, пока еще не ушел в город, просил открыть ему тайну,—и кто сей Бог, имеющий власть над природою демонскою. Когда же сей великий муж в кратких словах изложил тайну благочестия, с жрецом сим случилось нечто такое, что обыкновенно бывает с людьми еще непосвященными в божественные таинства: он веру в явление Божества людям во плоти почел унижением понятия о Боге. Когда тот сказал ему, что вера в сие таинство утверждается не словами, но действительность его удостоверена чудесами, жрец пожелал видеть от него еще чудо, чтобы таким образом он мог придти к убеждению в вере. Тогда, говорят, оный великий муж совершил самое невероятное великое чудо. Жрец требовал, чтобы какой-нибудь из великих, пред глазами у него лежащих камней, без помощи человеческой руки, одною силою веры, по приказанию Григория, двинулся и перешел на другое место; — и великий оный, нисколько не медля, тотчас приказал сему камню, как бы одушевленному существу тотчас же передвинуться в доказанное жрецом место. После сего чуда, этот человек тотчас уверовал слову (Григория), и оставив род, дом, жену, детей, друзей, жречество, дом, имущество, вместо всех принадлежащих ему благ, предпочел сообщество с оным великим мужем и соучастие в трудах его и в божественном оном любомудрии и учении. Да умолкнет при этом всякая искусственная изобретательность дееписателей, красноречием преувеличивающая размеры дивных деяний; ибо не таково вышесказанное чудо, чтобы сила красноречия повествующего о нем сделала его большим или меньшим, нежели каково оно есть. Кто сказавши что-нибудь сверх сказанного, увеличит это чудо? Возможно ли кому-нибудь уменьшить в слушателях удивление к совершившемуся? Камень отторгается от камней служащих камням; камень делается проповедником божественной веры и путеводителем неверных к спасению, не каким либо голосом или словом проповедуя божественную силу, но тем, что сделал, показывая, что возвещаемый Григорием есть Бог, которому одинаково подчинена и повинуется вся тварь,—не только одна чувствующая, живая и одушевленная, но и кроме сей, всякая другая так раболепно служит Ему, как будто не лишена была чувств. Есть ли какой слух у камня? Есть ли какое ощущение власти повелевающего? Какая в нем способность к передвижению? Есть ли какое строение членов и органов? Но все это и подобное сему заменяет сила повелевающего, узрев которую оный жрец тот час уразумел направленную на обольщение человеческой природы демонскую лесть, возгнушался оною и обратился к истинному Богу, от соделанного рабом заключив о неизреченном могуществе Владыки. Ибо если такова сила у раба, что он словом движет неподвижное, дает приказание вещам бесчувственным, повелевает неодушевленному: то можно уразуметь, какое обилие силы у Владыки всего, воля которого была как бы некиим веществом и устроением, и силою самого мера и всего находящегося как в нем, так и превыше его! Таким образом сей великий муж, начав счастливую брань с демонов, и, как некий победоносный трофей, ведя с собою жреца, приведши сначала в изумление народ молвою о себе, теперь с уверенностью и дерзновением входит в город, величаясь не колесницами, конями и мулами, не множеством спутников, но со славою окружаемый добродетелями. Все жители города всенародно вышли посмотреть (на него) как бы на какое новое зрелище, увидеть, кто это такой Григорий, который, будучи человеком, как какой-нибудь царь, имеет власть над теми, кого они почитали за богов, действует приказаниями, и демонов, как рабов, по своему усмотрению поселяя куда хочет и изгоняя откуда пожелает, —и который поработив их какою-то властью, ведет с собою и служителя их, презревшего ту честь, в которой был прежде, и все блага свои променявшего на жизнь вместе с ним. Когда с такими мыслями все ожидали его пред городом и, видя его приближающимся, пристально смотрели на него, он проходит между людьми, как между бездушными деревьями; ни к кому из встречающихся не обращается, идет прямо в город, чем самым приводит их еще в большее изумление, и кажется зрителям еще выше молвы о нем. Входя в первый раз в великий город при необыкновенной для него обстановке, он не изумился такому множеству народа, собравшемуся ради его, но идя как бы в пустыне, смотрел только на себя и на дорогу, не обращаясь ни к кому из собравшихся около; это самое показалось людям выше чуда, произведенного над камнем. По этой причине, хотя и мало было, как мы сказали прежде, принявших веру до управления его,—он входил в город так отовсюду теснимый сопровождающими, как будто весь город уже почтил его святительство. Но так как он тотчас же вместе с тем, как посвятил себя любомудрию, освободил себя от всего, как от какого бремени, так что не было у него ничего из необходимых для жизни вещей: ни поля, ни места, ни дома, но всем был он для себя сам, или лучше сказать вера и добродетель были для него и отечеством, и домом, и богатством; то, когда он вошел в город, а дома ему для успокоения нигде не было, ни церковного, ни собственного, его спутники пришли в смущение и беспокойство, где им пристать и у кого найти себе кров. Учитель говорить им: «что это вы, как будто находящиеся вне покрова Божия, беспокоитесь, где можно вам успокоить ваши тела? Ужели для вас малым домом кажется Бог, хотя о Нем мы и живем, и движемся и есмы? Или тесен для вас кров небесный, что вы ищете, кроме сего, другого жилища? Да будет забота у вас о том лишь одном доме, который есть собственность каждого, который созидается добродетелями и воздвигается в высоту; о нем одном вы должны заботиться, чтобы такое жилище не было неустроено у вас; а окружать себя земными стенами не приносит пользы ведущим жизнь добродетельную. О построении стен, как о деле нужном, особенно заботятся, как и должно быть, люди, преданные пороку, потому что дом часто скрывает тайные их беззакония; но ведущие жизнь добродетельную не имеют ничего такого, что укрывать стенам.» Когда это он говорил к своим спутникам, находившийся при этом один знаменитый муж, по роду, богатству и всему прочему, чем обладал, считающейся в числе первых, (имя мужу сему Мусоний), видя, что у многих одно и тоже желание и забота, как бы принять сего мужа в свои дома, предупреждая прочих, предвосхищает благодать, прося великого мужа остановиться у него и почтить своим входом его дом, чтобы быть ему почетнее и известнее и по смерти, так как время передает память о таковой чести и потомкам. Поелику же и многие другие собравшиеся просили Григория о том же, то он, считая справедливым отдать честь начавшему просить, прежде, поблагодарив прочих в ласковых и почтительных выражениях, идет к первому. Если описание дел его есть одно только простое и без искусственное повествование, так как слово наше с намерением оставляет искусственную изобретательность в преувеличении деяний: то пусть и оно для тех, кои правильно судят о сих делах, будет не маловажным свидетельством того, что упоминая о дивных делах его не станем прибегать к вымыслам, а достаточно нам будет для совершеннейшей похвалы одного воспоминания о его делах; так природная красота на лице цветет нисколько не нуждаясь в содействии искусственных прикрас. Слушавших слово его сперва было малое число; но прежде нежели окончился день и зашло солнце, столько присоединилось их к первому собранию, что множество уверовавших достаточно было, чтобы составить народ. Утром опять появляется народ у дверей, вместе с ними и жены, и дети, и преклонные летами и страждущие от демонов или другого какого-нибудь недуга. И он, стоя в средине, уделял сплою Святаго Духа каждому из собравшихся то, что соответствовало его нуждам: проповедовал, рассуждал, увещевал, учил, исцелял. И тем особенно привлекал он многих к своей проповеди, что одинаково действовал и на зрение, и на слух, и чрез то и другое являл в себе ясные признаки присутствия божественной силы: ибо слух поражало слово, а зрение,—чудеса, совершаемые над больными. Плачущий получал утешение; юноша вразумление; старик наставляем приличными речами; рабы, — чтобы повиновались господам своим, владельцы, чтобы человеколюбиво обращались с подчиненными; бедного учил он, что единственное богатство есть добродетель, что это имущество может приобрести каждый, кто ни захочет; напротив того обладающего богатством вразумлял и учил, что он только распорядитель своего имения, а не господин. Женам подавая пристойные, детям — соответственные возрасту, отцам —приличные правила и, будучи всем вся, он, при содействии Духа, столько вдруг привлек к себе народа, что тотчас приступил к построению храма, потому что все деньгами и трудами содействовали этому предприятию. Этот храм есть тот самый, начало строения коего он сам положил, а достойно украсил его один из его преемников. Храм сей видим до ныне. Тотчас же приступив (к построению его), оный великий муж заложил его на самом видном месте города, полагая как бы некоторое основание своего святительства, и совершил это дело при помощи некоторой божественной силы, как свидетельствует последующее время. Ибо во время случившегося однажды в наши времена в городе сильнейшего землетрясения, когда почти всё до основания погибло, когда все здания, как частные, так и общественные разрушились и обратились в развалины,—один сей храм остался целым и невредимым, так что и из сего открывается, с помощью какой силы великий оный муж приступал к делам своим. Но этим божественная сила показала и засвидетельствовала веру сего великого мужа для отдаленных потомков. А в то время, так как все жители как города, так и окрестностей его поражены были его апостольскими чудесами и верили, что все, что он ни говорит и делает, делает и говорит силою божественною: то и в спорных житейских делах никакого другого судилища не знали выше его, но всякий спор и все неудоборазрешимые и запутанные дела разрешались его советами. Отсюда чрез его благодатное влияние водворились в городе законная справедливость и мир как для всех вообще, так и для каждого в частности; много прибыло добра, как в частности, так и вообще, потому что никакое зло не нарушало взаимного согласия. Здесь не излишне, может быть, упомянуть об одном суде его, так как, но пословице, вся ткань узнается нами по обращику. И божественное Писание, хотя Соломон много чинил судов между своими подданными, сочло достаточным, в одном представить всю мудрость сего мужа. Будучи судьею между двумя матерями, он, так как преступления невозможно было изобличить, потому что каждая одинаково отказывалась от мертвого младенца и удерживала с собою оставшегося в живых, хитростью сумел выпытать сокровенную истину. Так как преступление совершено было без свидетелей и подозрений как в истине, так и во лжи могло одинаково падать как на ту, так и на другую: то он призвал к себе на помощь, для засвидетельствования истины, природу, вымышленною угрозою скрывши цель своего намерения. Притворно приказав тело как мертвого, так и живого младенца рассечь поровну мечем и раздать ровный половины детей матерям, предоставил природе решить спор об истине дела. Одна из них охотно приняла это приказание и торопила палача, другая же, тронутая материнскою жалостью, решилась уступить, прося пощадить дитя, (она считала милостью и то, если он хоть как-нибудь спасется): тогда царь, нашедши здесь средство для узнания истины, дарует уступившей добровольно оправдательный приговор, рассудив, что не, жалеющая о смерти дитяти природою обличается в том, что она не мать того, коего смерти желает. О каком же суде великого Григория рассказать и нам? Два брата, юные по возрасту, недавно разделив между собою отцовское наследство, присвоили себе каждый озеро, стараясь каждый завладеть им всем и не допуская друг друга пользоваться этим владением вместе. Судьею в решении сего спора становится учитель. Пришедши в назначенное место, он сперва употребил в дело свои собственные законы посредничества, склоняя их к примирению и убеждая юношей сойтись между собою дружелюбно и пользу мира предпочесть выгоде от дохода; ибо мир во веки пребывает и с живыми и с умершими, а пользование доходами временно, осуждение же за обиду вечно; это и прочее, что находил приличным, говорил он для укрощения юношеской беспорядочности. Но когда увещание сие оказалось недействительным, и юноши горячились, и возбуждаемые надеждою прибыли, воспламенялись более и более гневом; когда уже готовилось с обеих сторон войско из подвластных им, множество рук под предводительством гнева и юности жаждало крови и назначено было время битвы: (тогда) накануне имеющего произойти с обоих сторон боя, человек Божий, остававшийся на берегу сего озера и проведшей ночь в бодрствовании, сделал над водою некоторым образом Моисево чудо, не ударом жезла разделив воду на две части, но молитвою всю ее внезапно иссушив, к утру сделал озеро землею, сухою и безводною; так что и в углублениях его нисколько не оставалось воды, тогда как до молитвы сего мужа оно было подобно морю. Решив так этот спор божественною силою, он опять удалился к себе, а решение, высказанное самыми делами, прекратило препирательство между юношами; ибо с уничтожением предмета, из за которого готовилась у них между собою ссора, мир заступил место гнева и природа опять дала себя знать в братьях. И ныне можно видеть явные следы этого божественного решения; ибо вокруг тогда бывшего озера еще и до ныне сохраняются некоторые следы разлива воды, но, что тогда было погружено в воде и находилось в самой глубине, все это теперь обратилось в лес, жилище, луга и пашни. Мне кажется, что сам знаменитый Соломон не будет оспаривать превосходства такого суда. Ибо что более важно в рассуждении добродетели: спасти ли грудного младенца, которого присвояли себе две матери и которому для здоровья было совершенно равно, родившая его, или другая женщина станет заботиться о его воспитании, — или даровать спасение двум юношам, которые, только что вступив в общественную жизнь, подстрекаемые гневом ко взаимному убийству, спустя несколько времени должны были подняв вооруженные руки друг на друга, представить зрелище, скорбное для современников, —юношам, которым предстояла опасность, или обоим быть умерщвленными друг другом, или одному совершенно опозорить себя братоубийством ? Не говорю о тех, кои были собраны для боя тем и другим, и возбуждены одинаковым гневом, у которых цель взаимного стремления друг против друга была смерть противников. И так, кто молитвою отвратил определенный по вражде лукавого смертный приговор против них и восстановил природные чувства, стремлению к убийству изменив в мирное расположение: тот, по справедливости, во сколько раз больше достоин удивления в деле суда, в сравнении с тем, кто открыл коварство блудницы? А о чуде над водою, — как вдруг судоходное место изменилось в твердую землю, озеро сделалось углубленною равниною, и что прежде как бы заменяло собою море, то теперь пригодно для принесения плодов, — об этом чуде, я думаю, лучше молчать, чем распространяться словом, потому что рассказ не может по достоинству сравняться с величием самого предмета. Ибо какое знаем мы из упоминаемых в писании чудес, которое могло бы быть, но сравнении, равным сему чуду? Иисус Навин остановил воды реки Иордана, но только до тех пор пока стоял в воде ковчег завета; когда же перешел народ и перенесен был ковчег, он опять возвратил реке обычное течение. Открывается дно водной глубины в Чермном море, когда ветер разогнал море на обе стороны; но время чуда сего продолжалось дотоле, пока совершился переход воинства по глубине морской сухим путем. После же того является опять одна поверхность воды, и раздоившееся на малое время опять соединилось вместе: а здесь случившееся однажды так и осталось, как было, так что время не лишает достоверности сего чуда, о котором постоянно свидетельствует видимость. Такого рода было чудо его над озером, о котором рассказывают и следы которого показывают. Указывают также и сохраняют в памяти чудо, совершенное им после сего, иного рода. По стране Понтийской протекает одна река, самым именем указывающая на быстроту и неукротимость течения, ибо, по вреду, причиняемому ею, жителями именуется «волк». С такою силою несется она от истоков своих из Армении, потому что высокие горы сей страны доставляют ей обильную воду. Но будучи глубока во всех местах, протекая по подошвам гор, особенно переполняется зимними потоками, принимая в себя все стекающие с гор воды. В низменностях же той страны, чрез которую протекает, стесняемая с обеих сторон берегами, в некоторых местах часто выходит из русла по обе стороны, затопляя водою все, что выше ее ложа, так что жители этих мест постоянно подвергаются неожиданным опасностям, потому что река часто в ненастную ночь, а нередко и днем наводняет поля. Посему не только растения, посевы и животные погибают от такого стремления воды; но даже и сами жители подвергаются опасности, неожиданно испытывая от сего наводнения как бы кораблекрушение в домах своих.