Святитель Григорий Богослов / Письма (9)

211. К Кириаку (233) (Просит его за богадельню, в которой был Сакердот смотрителем, укрепить пожертвованную ей землю) Знаю, что чествуешь благоговейных и делаешь добро бедным. Теперь имеешь случай к тому и другому. Ибо дело вот в чем. Досточестнейший и боголюбивейший сын мой, сопресвитер Сакердот за свое благочестие и ревность к делу сделан был смотрителем одной известной многолюдной богадельни. А в числе помогающих богадельне деньгами находится Лирианд. И Киверины, смежные с тем местом, где дом из вклада честнейшего Кастора, помогают несколько богадельне. Освободив все это от всякого притязания, и от себя приложишь ты немаловажную часть как помощи бедным, так и воздаяния тебе самому, какое, как знаешь, ожидает благочестивых. Но, однажды подвигшись к благодеянию, само собой явно, что и на будущее время, чтобы никто, хотя бы и пожелал, не мог сделать ничего худого в отношении сих мест, позаботишься обезопасить их таким способом, какой придумает твое благоразумие. 212. К Валентиниану (196) (Жалуется на необходимость удалиться из Карвалы, обители, посвященной Мученикам, потому что Валентиниан поселил против нее каких-то женщин) Самым нечестивым образом гонят нас из Карвалы (употребляю слово трагедии, изменив его немного), гонят не словом, но самым делом, и весьма жестоко. Ибо гораздо было бы лучше объявить приказ об удалении явным предписанием, нежели нарушать святость нашей жизни поселением женщин прямо против нас и присовокуплением ежедневного позора и хулы от свободно ругающихся над избравшими такую жизнь, какова наша. Если не смело будет сказать, то через Еву изверг ты и нас из рая. Воистину, что нетрудно найти какую-нибудь благовидную отговорку и сказать по видимости нечто и похожее на дело, а именно, что ты не гонишь нас, но оказываешь еще нам честь, желая соседства с нами; а может быть, присовокупишь к этому, что желаешь принимать нас дружески и родственно и насладиться сколько-нибудь нашею дружбой: однако же слово — не дело. Когда вы приходите на это место, и принимаем вас, и лобзаем; но от домоправления женщин также спешим удалиться, как и от набега ехидн. Поэтому дело наше кончено. Мы перехитрены, предались бегству, сами себя подвергли наказанию, оставив и труды рук своих, и надежды, принеся немало оправданий перед святыми мучениками. Хотя, конечно, это тяжело и неудобоносимо, однако же, входит в любомудрие избранной нами жизни и не тягостнее того, что велено нам переносить, то есть переходить из города в город. А ты населяй это и далее, нежели жившие прежде тебя, и целомудреннее, чем мы надеемся, чтобы не оскорбить вам святых мучеников и самим не потерпеть чего от близкого жительства. Прежде же всего употребите ту осторожность, чтобы щадить посвященное мученикам и не удумать чего худого и для вас самих, и для ваших, внеся тлю в свое имущество неправедным присвоением. 213. К Фекле (200) (Уверяет ее в своей преданности и утешает в скорбях (389 г.)) Небольшую твою приписку получил я, как большое письмо. И вы мои, и я ваш — так сочетает нас Дух! Зная это, и молитесь о мне, и во всем полагайтесь на меня с уверенностью, что не имеете человека, который бы был с вами искреннее и столько же заботился о вас, сколько и о себе, если еще не убедили вас в этом давнишнее наше знакомство и действительный опыт. А о ваших скорбях нужно ли писать мне? Разве только изъявлю желание, чтобы вы, приняв это за случай оказать высокую любовь к мудрости, были в страданиях терпеливы, и тем противоборствовали причиняющим вам скорби; потому что иначе поступать и невозможно, и не благочестно. 214. К ней же (202) (На приглашение ее в обитель отвечает, что имеет желание посетить ее и видит терпение с каким переносит кончину брата Сакердота, и утешает общим рассуждением, что не должно скорбеть об умерших сродниках) Я и сам рвался к твоему благоговению, несмотря на недуги моего тела, желая и навестить тебя, и одновременно похвалить за терпение, с каким любомудрствуешь, лишась блаженнейшего брата своего, потому что это несомненно. Но поскольку задержан я одним обстоятельством, то стало необходимо написать к тебе; и вот полюбомудрствую с тобой несколько о твоей потере. От кого дан был нам добрый Сакердот — сей, и ныне, и прежде, истинный предстатель Божий? От Бога. Где же теперь Сакердот? У Бога; и не без охоты, насколько мне известно, уступил он зависти и борениям лукавого. От кого и мы? Не от того же ли Бога? И куда переселимся? Не к тому же ли Владыке? И, о, если бы с разным дерзновением поклонниками того же Господа, и отсюда были мы отозваны, и туда преселены, в сравнении с будущею надеждой, претерпев здесь немногие страдания, и, может быть, еще для того, чтобы через самые здешние злострадания познать благодать! Что такое отец, матерь, брат, отшедшие прежде нас? Они составляют число достохвальных путников, за которыми вскоре последует и Фекла, о раба Божия и начало совершенств; последует после кратковременного ожидания, какое нужно, чтобы их почтить терпением и для многих послужить примером любомудрия в том же самом. Посему похвалим то же владычество, и домостроительство уразумеем выше, нежели прочие. Прими сие взамен свидания со мной, и постоянно держись этих мыслей, хотя сама собой изобретешь и лучшие. А если удостоюсь видеть лично тебя и всех, которые с тобой и около тебя, то тем вящее благодарение Благодателю! 215. К ней же (201) (По возвращении от нее, вразумляет, что ее скорбь будет нарушением данного Богу обета любомудрия) Сетуешь, как вероятно, о моем удалении; но для меня еще прискорбнее разлука с твоим благоговением. Однако же благодарю Бога, что мог дойти до тебя, и не жалуюсь на подъятый труд. Ибо увидел твердость твоей веры во Христа, и похвальное уединение, и любомудрое отшельничество; увидел, что ты, устранившись от всех радостей мира, ведешь затворническую жизнь с единым Богом и со святыми мучениками, при которых поселилась, и себя принесла, и возлюбленных чад своих приносишь Богу в жертву живую, благоугодную. Сие-то да будет для тебя утешением в скорбях. Ибо и великий Давид в будущих благах, к которым возводит свои помышления, скрывает здешние горести, когда говорит «яко скры мя в селении Своем в день зол» (Пс. 26, 5). И печаль только отлагает, когда «помяну» от Бога, «и возвеселихся» (Пс.76,4). Сетуют и те, которые преданы миру, даже гораздо более, чем работающие Богу. Но их сетование остается без награды, а нам за страдание обещана награда, когда терпим ради Бога. Ибо взвесим и скорби и наслаждения, и настоящее и будущее, тогда найдем, что первые не составляют и малейшей части в сравнении с последними, — настолько в избытке то, что для нас лучше! Посему, когда болеем, прекрасное для нас врачевание — воспоминать о Боге, о будущих надеждах и приходить в Давидово расположение духа — «распространяться в скорби» (см.: Пс. 4,1), а не «стужать» помыслами (2 Кор. 4,8), не покрываться печалью, как облаком, но тогда-то наипаче держаться упования и иметь в виду тамошнее блаженство, уготованное терпеливым. Особенно же не будет для нас трудно с терпением переносить бедствия и стать выше многих во время скорби; если размыслим, что обещали мы Богу и на что надеялись, когда вступали в любомудренную жизнь. Богатства ли? Веселостей ли? Благоденствия ли в сей жизни? Или противного сему: скорбей, злостраданий, тесноты, того, чтобы все переносить, все терпеть в упование на будущие блага? Знаю, что сего, а не первого ожидали мы. Поэтому боюсь, не нарушаем ли заветов своих с Богом, когда одно иметь домогаемся, а на другое надеемся. Не будем же отказываться от своей купли; понесем одно, чтобы сподобиться другого. Нам причинили скорбь ненавистники? А мы соблюдем душу от раболепства перед страстями. Через сие одержим верх над оскорбившими. Рассуди и то, о ком мы скорбим, — не о преставившихся ли? Но чем можем угодить им? Не терпением ли нашим? Посему и принесем это в дар. Ибо я уверен, что души святых видят дела наши. А паче всего и прежде всего рассудим то, что неуместно как любомудрствовать без нужды, так в страданиях оказываться немудрыми и не служить для других образцом и благодарности в благодушии, и терпения в горе. Пишу же сие не с тем, чтобы учить тебя, как незнающую, но чтобы напомнить тебе, как сведущей. А Бог утешения да сохранит тебя неуязвляемой в страданиях и мне дарует еще увидеть твое благоговение и убедиться самыми делами, что труд мой был не вотще, но что значу я для тебя несколько более, нежели другие, и что как скорбь была у нас общая, так и в любомудрии будешь ты моею сообщницею, чего требуют, может быть, и седина наша, и труды наши ради Бога. 216. К Евагрию (153) (Изъявляет свое удовольствие за одобрение сына его Евагрия, учившегося под надзором св. Григория) Приятно было мне слышать о себе похвалы, потому что одобрение сыну моему Евагрию есть одобрение мне самому; всякая доблесть детей — слава для отца. Что до наук, я с своей стороны ничего, или мало разве, был полезен сыну твоему, потому что невелика моя учёность; вместо же всего (в этом не отрекусь) внушал ему одно, и самое главное — страх Божий, а также убеждал презирать настоящее. И так и желал, и желаю ему всего лучшего, чтобы занятые от меня начала вырастил он в зрелые плоды, а также не без плода осталось и мое старание. Твоей же честности все мое благодарение за то, что удостаиваешь и помнить обо мне, и оказывать мне честь памятниками своей дружбы, которые и сами по себе немаловажны, но еще за большее приняты мной. 217. К Пансофию (112) (Радуется успехам Евагрия в любомудрии, и тому, что сие доставляет ему Пансофиеву дружбу) Кто не хвалит растения, только что осыпанного цветами? Кого не веселит жатва, только что завязывающаяся и обещающая благовременный колос? Кого не веселит и новорожденная душа, едва только уготованная Богу, начинающая свергать с себя земные оковы, чтобы вступить в единение с Богом и узреть самую истину того, чего ныне видят одни тени? Поэтому-то особенно радуюсь, смотря на возлюбленного брата и сослужителя Евагрия, который не слабо преуспевает в философии, потому что дело философии — любить мудрость. Но радуюсь также и тому, что сие доставляет мне твою дружбу. И еще больше буду радоваться, если чаще станешь писать ко мне и вознаградишь еще большими доказательствами дружбы. 218. К нему же (113) (Благодарит за присланные символы праздника, за приглашение и жедание видеться) Расстояние, какое между Ивирами и нами, составляет путь немалого числа дней. Но дружба и отдаленное делает близким. Как приятны присланные тобой символы праздника, как приятны твое приглашение и желание свидеться со мной! Чего же взамен его пожелаю тебе столько же значительного? Будь так же добр. А если надобно сказать и еще нечто большее, то превзойди самого себя. 219. К Феодосию или Феодору (114) (О предположенном бракосочетании дочери его с Евфимием) Мы подражаем живописцам, которые сперва набрасывают очерки изображаемого, а потом со второй и третьей руки окончательно их отделывают и накладывают краски. К чему клонится у меня этот пример? К тому, что между нами была уже чистая и непритворная дружба, что ныне особенно редко, и не у многих найдется, и эту дружбу произвели в нас не столько родство, и общая родина, и, как говорит Гомер, «любезное товарищество», сколько сходство в нравах и то, что нравилось нам одно и то же. Это же всего более скрепляет дружбу и делает ее твердой. А теперь роды наши сопрягаются (да благословит Бог это слово!), чтобы получила приращение наша дружба, и более стали мы принадлежать друг другу. И сие устраивает Бог, способствуя праведной любви. Поэтому и ты почитай меня своим ради любезнейшего сына нашего Евфимия, и я присваиваю тебя себе через любезнейшую дочерь твою. А далее не знаю, в чью больше пользу и кому говорить: твоей ли досточестности к этому молодому человеку или ему о тебе, потому что отеческое благорасположение к детям равно. По крайней мере, желаю вам, чтобы это супружество было во всем наиболее благополучно и таково, каким следует ему быть, когда сочетает Сам Бог. 220. К Феодору (219) (По делу о клятве, данной Георгием Паспасинским, излагает свое мнение о клятвах) Да дарует Бог тебя Церквам к нашей славе и к пользе многих! Ты столько осмотрителен и тверд в духовном, что делаешь более твердыми всех, которые думают о себе, что по летам имеют некоторое преимущество. Итак, поскольку соблаговолил ты принять меня в участники духовного исследования, имею в виду дело о клятве, какую, по-видимому, дал Георгий Паспасинский, то объявляю твоему благоговению, что у меня на мысли. Многие, по моему рассуждению, сами себя обманывают, считая клятвами только те, которые даны с заклятиями, а писанные, но без сильных выражений, хотя и соблюдают по совести, однако же, не признают за клятву. Ибо как всякая долговая расписка более обязывает, нежели простое условие, так писанную клятву будем признавать за нечто иное, а не за одну клятву. Короче сказать, клятва, по моему мнению, есть удостоверение спросившего и доверившего. Он не оправдывает того, что принудил Никанор, потому что принуждением был самый закон, его связывавший; или что впоследствии одержал верх в суде, потому что само преследование по суду было уже клятвопреступлением. В этом убеждал я и брата Георгия, чтобы не придумывать предлогов к преступлениям и не выискивать причин, оправдывающих проступки, но знать, что написанная есть клятва, и плакать перед Богом и перед твоим благоговением о грехе, хотя и иначе думал он прежде, это обманывать самого себя. Об этом и сам я говорил с ним; а очевидно, что если ты поговоришь, то приведешь его в большее сокрушение, как великий врач душ, и подчинив его какому-нибудь правилу, на сколько времени решишь сам, таким образом окажешь ему человеколюбие во времени. Мерой же времени будет мера раскаяния. 221. К нему же (220) (Выражает свои благожелания) Рад я советникам любви, особенно же в такое время, и в рассуждении человека, недавно присоединенного и в то же время крещенного и, чтобы угостить тебя словами Писания, «водруженнаго в юности» (Пс. 143, 12). Ибо так оно называет превосходство разумения перед возрастом. Потому как древние отцы, между прочим, желали детям росы небесной и тука земли (Быт. 27, 28), разве кому угодно и это понимать в смысле высшем; так я за все воздам тебе духовно. «Исполнит Господь вся прошения твоя» (Пс. 19, 6), и будешь отцом таких детей (если уже должно выразить желание свое и короче, и ближе), каким сам ты показал себя родителям своим, чтобы сверх прочего и мне славиться тобой. 222. К нему же (221) (Желанием любомудрствовать в безмолвии, слабостью здоровья и непостоянством погоды отказывается от приглашения участвовать в общих молитвах) Рад я твоему прибытию, люблю быть вместе с тобой; однако же иное удумал сам о себе, то есть сидеть дома и любомудрствовать в безмолвии. Ибо это нашел для себя всего более полезным. Поскольку же и погода еще непостоянна, и болезнь меня не оставила, то прошу тебя, будь немного великодушен, помолись о моем здоровье; со временем и я готов присутствовать при твоих молитвах. 223. К неизвестному (120) (О том, что желающий не погрешать в своих обязанностях должен во всем советоваться с Богом) Что говоришь? Убеждаю ли тебя этими словами, и ты переменишь предмет изучения, станешь заодно со мной, который некогда был в одном ряду с тобой, а теперь, если позволишь сказать, стал выше тебя? Или должен я напевать тебе гораздо долее? Нет, чудный, не жди этого. Ибо тому, кто имеет у себя большую часть, стыдно не приобрести всего; начало бывает уже половиной целого дела, а где больше половины, там чему другому быть, как не целому? Поэтому, если моих советов достаточно, то прекрасно; ничего больше и не требуется. Если же тебе все еще нужен советник, и притом лучший, и, как Соломон велит тебе пить вино «с советом» (см. Притч. 31, 4), чтобы не падать от опьянения и головокружения, так я, изменив немного совет, говорю: с Богом советуйся, и не согрешишь в своих обязанностях. 224. К неизвестному (121) (О том, что скрывать свое любомудрие есть высшая степень любомудрия) Ты, любезный сын, имел у себя доброго отца, как слышу о тебе. Воспрянь только, успевай и царствуй; мы же готовы хвалить тебя, хотя еще и не признаешься в своем любомудрии. Ибо смотрим больше не на то, что говоришь, а на то, что делаешь. А и это самое — не признаваться в своем любомудрии весьма мудро, как критик Дионисий говорит о риторе Лисий, что его безыскусность была крайне искусственна. 225. К Урсу (122) (Объясняет причины, по которым не может быть у него) Приятно приветствовать друзей; а еще приятнее — приветствовать через друзей же, к числу каковых принадлежит досточестнейший сын Анисий. Он известит тебя и о моем здоровье; если только назвать здоровьем кратковременную перемену к лучшему. Сообщит также и то, о чем я его просил, а именно, что хотя быть у тебя, чего требуешь дружески и искренно, и насладиться твоею любовью для меня весьма приятно и даже, будь уверен, приятно не менее чего-либо другого, составляющего предмет моих желаний, как известно сие и тем, кому описываю я твое радушное угощение; однако же пусть рассудит твое благоразумие, возможно ли это, а притом и прилично ли, и не обвинят ли меня в неблаговременности, не покажусь ли для иных обременительным, как явившийся без основания и без какой-нибудь видимой причины; потому что нельзя уверить многих, что любомудрствую непритворно и все свое отдаю Богу?