Святитель Григорий Богослов / Письма (7)

167. К Олимпию (50) (Изъявляет сожаление, что сей правитель Каппадокии оставляет свою должность) Ты наш начальник и по оставлении тобой начальства, потому что имеешь в себе совокупленными все начальственные доблести. А мы судим о вещах иначе, чем судит простой народ. Ибо многие из заседающих высоко, для меня стоят низко, и таковы те, кого собственная их рука делает униженными и рабами подчиненных. Многие же возвышены и превышают всех, хотя стоят и внизу, и таковы те, которых высоко ставит добродетель и делает достойными высших степеней начальства. Но что мне до этого? Не с нами уже великий Олимпий, не держит уже у нас руля. Мы погублены, выданы, стали на будущее время второй Каппадокией, тогда как при тебе были первой. Нужно ли и говорить что о другом? Но кто будет лелеять старость твоего Григория, кто уврачует немощь почтительностью и сделает меня еще более почтенным за то, что многим мог я исходатайствовать твое человеколюбие? Теперь иди от нас в путь свой, с лучшим путеводством и сопровождением, нам оставив много слез, а с собой унося великое богатство — добрую славу, какую уносили немногие из начальствующих, и то, что ты написан у всякого на душе — на этом незыблемом столпе. А если опять возвратишься к нам на высшей и блистательнейшей степени начальства, о чем прорицает нам наша любовь, то, без сомнения, принесем Богу совершеннейшее благодарение. 168. К Григорию Архонту (44) (Сего приемника Олимпиева приветствует со вступлением в должность, и просит милости его Никовулу младшему с братьями и с матерью, которая осталась вдовою по смерти Никовула старшего (384)) Не хвалю Гесиода, что занимающихся одним ремеслом назвал противниками в ремесле, говоря: «И горшечник косо смотрит на горшечника, и плотник на плотника». Ибо, по моему мнению, не столько ненавидят они друг друга, сколько бегут друг к другу, взаимно лобзаются и обнимаются, как родные. А певец к певцу тем паче бежит, оттого что их занимает один предмет — слово. Такое же влечение и я чувствую к твоей учености. Если бы тело мое было в таком состоянии, что могло бы служить душевным стремлениям, то никто не предупредил бы меня в том, чтоб прийти, обнять тебя и приветствовать со вступлением в должность. Но на солнце набрасывает тень облако, а на меня — болезнь, и эта завистливая плоть, и моя темница. Вместо посещения моего не примешь ли от меня этого письма? Конечно, примешь, как человек образованный и снисходительный; верно знаю это, а не по догадкам сужу. А чтобы знать тебе, как полагаюсь на твою правоту, предлагаю тебе и просьбу для меня весьма нужную, и у твоей дружбы прошу помощи друзьям. С рук на руки передаю тебе моего Никовула с братьями, не с тем, чтоб подвергся он суду, но чтобы получил удовлетворение на суде. Передаю и матерь их, престарелую вдову, и дом, некогда славный и видный, пока был жив много значивший для вас Никовул, а теперь не имеющий свободы и плакать, по причине бедствий, уже постигших и ожидаемых, если не будет благоугодно тебе и твоему правосудию стать вопреки лукавому демону, почтить меня, уважить человечество и положить для себя самого блистательное начало оказанным нам благодеянием. 169. К Екиволию (45) (О том же просит сего Григориева чиновника) Сетующему извинительно говорить, что свойственно сетующим; и я возопию сам на себя: «О, лукавая и злонравная плоть, что ты со мной делаешь, сколько причиняешь мне бед! Близко человек, за которым, если бы и далеко он был, необходимо было бы следовать, ради начальственной его доблести и во всем прочем кротости. А ты больна, почти недвижима и не берешь во внимание, что другие пользуются благом, которого я лишаюсь». Такова моя жалоба. Но поскольку недостаточно оплакивать мне только свои страдания, а нужно и какое-нибудь врачевание ранам; то изобретаю и это, осмеливаюсь на сие письмо, и — им отчасти заменяю свидание с тобой. А если ты, обильно источающий добро, ищешь случая и мне оказать благодеяние, то смело представляю тебе достойный жалости и человеколюбия дом, вдову и сирот с еще неостывшими на глазах слезами, имею в виду сестру мою и детей ее; у них был добрый отец, который много служил царям с оружием в руках, и притом не бесславно, но с великой честью, а много также оказывал услуг и вам, начальствующим, если знаешь имя Никовула. Но теперь он в опасности подвергнуться самым затруднительным обстоятельствам. Ибо после объявления друзей и после клятв, какие дали они при допросе, теперь опять намереваются вредить сиротам. 170. К Нектарию (52) (Просит о скорейшем окончании дела его племянницы) Что бы сделал ты, если бы сам я лично имел дело? Как очевидно, приложил бы все свое старание, чтобы избавить меня от обиды, если заключать о сем по предшествовавшему. Ту же милость окажи мне и теперь в лице благонравнейшей моей племянницы, которая, при посредстве моем, сама припадает к тебе; уважь возраст просительницы, уважь ее нравы и благоговение, чем не похожа она на многих женщин; сверх этого уважь ее женскую неопытность в делах и то, что имеет теперь дело со своими, а более всего уважь мое прошение. Самая большая для нее милость — скорость благодеяния, о котором прошу. Ибо и неправедный в Евангелии упоминаемый судия оказал вдове человеколюбие, но оказал после долговременной и неотступной просьбы. А вас просит она о скорости, чтобы не томиться ей долго заботами и невыгодами жизни на чужой стороне, хотя более всего и ясно знаю, что твое богочестие и чужую сторону сделает для нее своею. 171. К Прокопию (57) (Извиняется, почему не был на браке Олимпиады, дочери Проопиевой) Знаю твои обвинения, хотя и молчишь. Верно говоришь: «Вот мы праздновали брак (брак золотой и твоей Олимпиады), у нас было много епископов, а ты, доблестный муж, не был у нас, или не удостаивая нас своим присутствием, или потому что поленился». Ни то, ни другое, чудный мой. Но думаю, что тот, у кого дела в печальном положении, не может праздновать весело; и притом совершенно некстати на свадебном пиру носить двоих больных ногами и видеть их смеющимися среди скачущих, чтобы и пошутить у тебя несколько по-брачному. А желанием своим я у тебя, и праздную с тобой; руки молодых твоих соединяю одну с другой и обе вкладываю в руку Божию, чтоб супружество это вело ко всему наилучшему и соответствовало общим нашим желаниям. 172. К нему же (58) (Поздравляет его с замужеством другой его дочери) Вот у тебя и другой зять, и прекрасно делаешь, что слагаешь с себя это приятное бремя. А я ленив (скажешь, может быть, обо мне про себя); справедливее же будет сказать: я болен, а не ленив. По крайней мере, у нас в добром состоянии то, что от Бога (т.е. душа, которая есть дыхание Божие). Потому мятежи уступим другим, а сами будем наслаждаться любомудрием, когда замкнешься ты в Боге и совершенно переселишься ввысь, не удерживаемый никакими узами. А теперь, если в дар браку должно принести то, что всего лучше, приношу свои молитвы. 173. К нему же (158) (По причине тяжкой болезни не имея возможности видеться с ним лично, просит чрез письмо оказать великодушие диакону Евгению) Если бы не так худо было телесное мое здоровье, и не был я в опасности отчаиваться в самой жизни, то первой и важнейшею для себя выгодой почел бы я видеться с тобой, быть у тебя, самому лично представить эту просьбу. Но поскольку, не поднимая головы, совершенно связанный болезнью и против воли лишенный возможности исполнить свое желание, то принимаюсь за второе средство и обращаюсь к тебе с письмом, им приветствую и лобзаю тебя, им осмеливаюсь просить о диаконе нашем Евгении, за которого взываю к твоему великодушию. Если знакомство с неугодным Ригианом еще не преступление, а ни в чем другом, кажется, он не виновен, то ради самого правосудия, которого ты опора и защитник, а если и это почитаешь преступлением, то ради Бога, перед Которым он стоит, и ради моей седины, которая, как известно тебе, уважаема многими боящимися Господа, умоляю тебя, окажи эту милость и мне, и всему клиру и, освободив этого человека от напасти, сделай так, чтоб иметь тебе добрую надежду у Бога. Взамен же сделанного тобой получишь не меньшее (если не много будет так сказать) — мои молитвы 174. К Филагрию (41) (Как человеку, испытанному в терпении телесными болезнями, отдает на суд собственное свое здоровье) Каково твое телесное здоровье? Или, конечно, для тебя не велика важность, каково бы оно ни было? О душе же спрашивать не буду здорова ли она? Ибо знаю, что здравие ее прекрасно, потому что телесными болезнями приучен ты к благородному любомудрию, принимая их как испытание добродетели, а не как вещественное расстройство, почему для тебя большее блаженство — злострадать, нежели для иных — наслаждаться здоровьем Дай же и это достаточное доказательство своего любомудрия, прикажи и мне быть таким же в таких же обстоятельствах. О сем хотя осмеливаюсь писать другим, однако же подвергнуть себя в том твоему суду признаю небезопасным, впрочем, попытаюсь не противоречить, если ты прикажешь. 175. К нему же (64) (Хвалит его за терпение, и представляет примеры терпения у язычников) Хорошо, что любомудрствуешь в страданиях и для многих служишь примером терпения в скорбях. Как для всего наилучшего пользовался ты телесными орудиями, когда был здоров, так и теперь прекрасно ими пользуешься, хотя стал болен, и скажу так: в самом бездействии не остаешься бездейственным, потому что любомудрствуешь, и что, как сказывают, наименовал таким именем Диоген, страдая однажды горячкой и терпеливо перенося болезнь, то и сам ты даешь нам видеть, то есть борьбу души с телом. Так и прилично было моему Филагрию — не ослабевать и не изнемогать в страдании, но презреть плоть и предоставить телу терпеть, что свойственно ему непременно, по закону естества, или теперь, или впоследствии имеющему разрушиться, потому что оно умрет изнуренное или болезнью, или временем, а самому возвышаться душой, возноситься мыслями к Богу и знать, что было бы несообразно любомудрствовать нам вне опасностей, оказываться же не любомудрыми в нуждах и изменять своему обещанию. Все исчерпал ты умом своим, все наше и все чужое, как человек, изучивший то и другое, и как наставник других из всего собрал себе врачевство для человечества. Но если прикажешь и мне помудрствовать с тобой несколько, то не хвалю ограниченности понятия у Аристотеля, который определял наше блаженство и идет прямым путем, когда утверждает, что оно есть согласное с добродетелью действие души, и даже когда прибавляет действие в совершенной жизни (и в этом поступает весьма премудро по причине превратности и изменчивости нашего естества), но уже перестает быть возвышенным и делается крайне низким, когда присовокупляет, что блаженство есть и внешнее изобилие. Поэтому если кто беден, или болен, или безроден, или изгнан из отечества, тому уже воспрещено блаженство. Хвалю же благородство и высоту мыслей у стоиков, которые говорят, что внешнее нимало не препятствует блаженству и что человек доблестный блажен, хотя бы жгло его, как кентавра Филирида. А посему как дивлюсь тем, которые у нас шли на опасность за дело прекрасное или мужественно переносили бедствия, так дивлюсь и тем из внешних, которые близко подходили к нашим, каковы, не говоря о многих, Анаксарх, Эпиктет, Сократ. Анаксарх, когда по повелению мучителя толкли у него руки в ступе, приказывал исполнителям этого выколачивать Анаксархов мешок, называя таким именем жалкую нашу плоть, как будто удары не касались самого Анаксарха, то есть души философа (и у нас это различается наименованиями внешнего и внутреннего человека). Эпиктет, когда у него вытягивали и выворачивали ногу, любомудрствовал, как будто был в чужом теле, и скорее переломили ему ногу, нежели заметили, что он почувствовал насилие. А Сократ, осужденный на смерть афинянами и живя, как известно, в темнице, сперва беседовал с учениками о теле, как о другой темнице, и когда мог бежать, отказался от этого; а потом, когда поднесена ему была цикута, принял яд с большим удовольствием, как не смертный напиток, но заздравную вкушая чашу. Присовокупил бы я к ним и нашего Иова, если бы не знал, что сам ты, при Божией помощи, и теперь не далек от его страданий, и впредь не будешь далеким. Этим то, как думаю, успокаивая и врачуя себя, о божественная и священная глава, и сам ты для себя облегчаешь страдания, и веселишь нас, исполненных к тебе удивления и любви, не ослабевая в болезни и не соблазняясь, как говорит божественный Давид, «миром грешников» (ср.: Пс.72,3) и счастливым течением настоящей их жизни, но очищаясь страданиями, если позволено сказать это о тебе, и немощь обращая в средство к добродетели. 176. К нему же (66) (Припоминает свидание свое с ним в Матазе и беседу при чтении 72-го псалма) Помню наше с тобой свидание, когда в последний раз были мы вместе в моей Матазе, — ибо своим называю и почитаю твое, — помню и любомудрие твое, которому ты предался тогда, воспоминая о котором, даже и теперь прихожу в трепет. Я (так сам ты приказал, и противоречить тебе было невозможно) объяснял тебе семьдесят второй псалом, в котором Давид приходит в недоумение и негодование, видя благоденствие людей злых, и потом, обращая мысль свою к тамошним судилищам и к ожидающему воздаянию за дела здешней жизни, таким образом останавливается в своем смущении и излечивает скорбь. Сколько возможно было, склонял я толкование свое к твоему страданию, заимствуя мысли и из наших, и из нынешних писаний, потому что беседовал с человеком ученым и опытным; притом такие рассуждения внушал Дух и поощряла к ним скорбь, которая всего изобретательнее. Речь у нас текла; вдруг ты среди разговора, как будто бы получив удар, встаешь, поднимаешь к небу руки, и, обратив взор к востоку, потому что туда открыт был вид, взываешь: «Благодарю Тебя, Отец и Создатель Твоих людей, что против воли нашей благотворишь нам, через внешнего человека очищаешь внутреннего и посредством несчастий приводишь нас к блаженному концу Тебе одному известными средствами!». И повторять ли мне все те любомудренные рассуждения, на какие ты навел меня и какие делал сам, как бы радуясь своей болезни? Тогда учитель становился твоим учеником. Но к чему упомянул я о сем? Одно всем вопию и проповедую через тебя, а именно: нам более должно оплакивать людей порочных за их внутреннюю болезнь, нежели им нас, когда болен наш внешний человек; и болезнь любомудренная лучше необузданного благоденствия. 177. К нему же (67) (Просил не обращать внимания на тех, которые укоряют его, что при расстройстве телесного здоровья остается трудолюбивым) Укоряют тебя иные, как догадываюсь, что любишь украшать единственное свое достояние, и при таком телесном состоянии не покидаешь трудов. В этом ничего нет удивительного, потому что легче любомудрствовать о чужих делах, нежели о своих собственных. А я, если бы увидел, что преступаешь в этом меру, предаваясь трудолюбию или из корысти, или насильственно, то, сказать правду; побранил бы тебя, не устыдясь ни дружбы, ни учености. Если же любишь труды, но не сверх меры, и над чем трудишься, тем пользуешься как должно, а присоединяется к этому и болезнь, которая не дает тебе покоя и среди забот и уверяет, что и телесное для тебя выше тела, то не могу не побранить тех, которые тебя бранят, а тебя не освободить от обвинения. И сверх того сам себя уверяю, что как о делах твоих никто не рассудит лучше тебя — потому что всякий и в своих делах, и наедине, и всенародно, тебя же берет себе в учителя и советники, — так никто с большим любомудрием не позаботится о душе. Если же охранять и восстанавливать телесное здоровье есть дело одного врачебного искусства, то кто будет так дерзок и невежествен, чтобы в этом предписывать тебе правила? Поэтому не обращай внимания на людей и предоставь им быть галками, которые судят о полете орлов, а сам себя самого и Бога имей советником в болезни и в том, что касается болезни, и не погрешишь против долга. 178. К нему же (68) (Извещает о крайнем расстройстве своего здоровья) Прежде я писал тебе утешительные в болезни письма, потому что ты первый впал в болезнь; а теперь, кажется, тебе уже надобно утешать меня, который почти равно с тобой страдает, потому что мы, будучи друзьями, и в этом не должны расходиться. Но, лучше сказать, ты уже подал утешение своим терпением и меня увещевая к терпению. 179. К нему же (69) (О том, чем утешается страдая в болезнях) Страдаю от болезни и радуюсь не тому, что страдаю, но тому, что могу быть учителем в терпении для других. Ибо когда не могу сделать так, чтобы не страдать, то приобретаю страданием то, что переношу его и благодарю как в радостях, так и в скорбях, будучи уверен, что все, случающееся с нами, у Слова не без разумной причины, хотя нам и кажется, что нет такой причины. 180. К нему же (70) (Укрепляет своими советами в подвиге терпения, из двух просимых книг посылая одну – Димосфена, отказывает в другой – Илиаде, потому что не нашел у себя) Что прискорбно для тебя, то, конечно, прискорбно и для меня, потому что как устав дружбы и требует, делаем общим все, что ни есть у друзей, хорошо ли оно, или худо. Впрочем, если полюбомудрствовать об этом несколько и побеседовать с тобой как должно, что, конечно, внушает и самый закон дружбы, то не желаю и не признаю хорошим, чтобы ты, будучи Филагрием и отлично изучив Божественное, потерпел в этом то же, что и многие терпят, то есть изнемог вместе с телом и стал оплакивать свое злострадание как безутешное. Напротив, желаю, чтобы ты и в самом страдании любомудрствовал, теперь-то особенно очистил свою мысль, показал, что ты выше уз и почитаешь болезнь наставлением в полезном, а это значит, что презираешь тело и все телесное, все, что скоротечно, непостоянно и скорогибнуще, всецело предаешься высшему, вместо настоящего живешь будущим, обращая здешнюю жизнь, как говорит Платон, в помышление о смерти, и по мере сил отрешая душу от тела, или, говоря по Платону, от гроба. Если так любомудрствуешь и такое имеешь расположение духа, превосходный мой, то и сам себе окажешь весьма великую пользу, и у нас отнимешь причину скорбеть о тебе, и многих научишь любомудрствовать в страданиях, а сверх того получишь немалую выгоду (если об этом заботишься сколько-нибудь), заставив всех удивляться тебе. Из книг, которых просил ты, одну нашел я и охотно послал тебе; именно же сочинения Демосфенова, а другой, тобой требуемой, то есть «Илиады», не мог послать, не имея у себя. Ибо будь уверен, что тем только и могу услаждаться, и то одно почитаю для себя прекрасной собственностью, в чем и ты можешь участвовать и пользоваться этим как своею собственностью. 181. К Лоллиану (195) (Приветствует его с возвращением, и просит дружественного расположения к Елладию и Евлалию, племянникам св. Григория) Хорошо, что возвращаешься к нам, хотя и спустя долгое время; впрочем, и того еще лучше, что дела твои текут по желанию, и ты избавил меня от забот о тебе, потому что у нас с тобой все общее, и печали, и радости; таково свойство дружбы. А поскольку возвратился ты, то и друзьям своим удели своего счастья, как говорит некто; уделишь же, если как во всем прочем на государей, двоюродных моих братьев, Элладия и Евлалия, соблаговолишь воззреть дружелюбно (дружелюбным же воззрением называю такое, когда ты не считаешь нас для себя посторонними, потому что больше этого и сказать ничего не умею), так не потерпишь, чтобы они имели нужду в других покровителях, то сам будешь для них всем: и добрым другом, и честным соседом, и мужественным заступником, и не перечисляя всего порознь, благородным Лоллианом, известным своей правотой. Обещаю же, что если долее побеседуешь с ними и увидишь высоту их любомудрия, то сам станешь ходатайствовать за них перед другими. Столько полагаюсь на твой нрав и так много имею надежд в том, что не останется без исполнения то, о чем я просил! 182. К Григорию Нисскому (95) (Соболезнует о смерти Феосевии, которую называет сестрою Нисского и сожительницею иерея; о себе же уведомляет, что ехал для свидания с ним, но в Евфимиаде задержан празднеством в честь мучеников (385)) Со всем тщанием поспешавшего к вам и достигшего уже Евфимиады задержало меня собрание, которое совершаете в это время в честь святых мучеников; потому что как участвовать в нем не мог я по болезни, так не хотел и вам быть в тягость благовременным прибытием. Спешил же к тебе, чтобы повидаться с тобой после такого долгого времени и чтобы вместе подивиться твоему терпению и любомудрию, какое, слышу, по преставлении святой и блаженной сестры вашей соблюдаешь ты, как муж благий, совершенный, стоящий перед Богом, более всех ведущий и Божественное, и человеческое, и признающий весьма легким то самое, что для других в подобных случаях всего тяжелее, то есть жить вместе с такой сестрой и препроводить ее от себя, вместить в безопасные обители, скажу словами Божественного Писания, «якоже стог гумна во время свезенный» (Иов 5, 26), когда она, хотя вкусила приятностей жизни, однако же, по самому возрасту избежала скорбей и прежде чем оплакала тебя, почтена от тебя прекрасным погребением, какое и должно быть подобным женам. Но и сам я, поверь мне в этом, желаю преставления, если не в одной мере с вами (этого сказать о себе много), то не немного я меньше вас. Но что же нам делать против Божиего закона, издревле превозмогающего, который похитил мою Феосевию, — ибо жившую по Богу называю своею, потому что духовное родство выше телесного, — Феосевию, похвалу Церкви, украшение Христово, потребность нашего века, дерзновение жен, — Феосевию, и при таковой красоте братьев отличавшуюся благообразием и красотой, — Феосевию, действительно священную, сожительницу иерея, ему равночестную и достойную великих Таинств, — Феосевию, о которой память и будущее время найдет сохранившеюся на бессмертных столбах, то есть в душах всех тех, кто доныне ее знал и кто узнает впоследствии? И не дивись, если многократно повторяю ее имя; потому что наслаждаюсь воспоминанием о блаженной. И таково мое ей надгробное, а тебе утешительное, слово, которое в немногом заключает многое! Утешительное тебе, хотя сам, по своему любомудрию, можешь и другим подавать советы в подобных случаях. А свидания с тобой, которого желал, теперь лишаюсь по сказанной выше причине. Но соединим свои молитвы, пока еще остаемся на земле, и да сопряжет нас общий конец, к которому приближаемся. Потому и необходимо нам все переносить, так как недолго уже осталось нам и веселиться, и скорбеть. 183. К Кастору (94) (Жалуется на болезнь свою, и просит скорее возвратить к нему общую их сестру) Чужая страна, как видно, для меня добрее, нежели отечество. Ибо одна дала мне насладиться твоею дружбой, а другое не наделило ничем подобным. А причиной этому болезнь, которая держит меня на привязи и для многого делает неудободвижным или, говоря правду, совсем неподвижным. Поэтому потерю сию, хотя со скорбью, однако же перенесу. Да и чего горестного не переносит человек? Ты только будь здоров и успешен в делах своих; и в Божией руке да соблюдется все твое; а оно соблюдется, если искренно емлешься за Бога. Но госпожу общую нашу, сестру, соблаговоли как можно скорее отослать ко мне, как общую опору и благочестивых, и моей немощи. Иначе много буду жаловаться на твою Секердотиду, от которой терплю эту потерю и назову ее собственным ее именем; а каким, узнаешь, спросив у нее самой. 184. К Немесию (183) (Просит сего правителя Каппадоксии избавить от пени одного своего родственника Валентиниана (386 г.)) Иные хвалят Пифагора самосского, что когда нужно ему было совершить жертву, принес он в жертву глиняного быка, потому что не одобрял других жертвоприношений и говорил, что не надобно мертвыми очищать мертвого, — так называя тела Ему и ты, чудный, прекрасно подражаешь. Поскольку же у тебя запрещено налагать пени, и один ты или весьма с немногими из начальников, вселил в подчиненных безубыточный страх, то не введи в убыток также твоего и моего Валентиниана, потому что прошу за родственника; но на словах погрозив взысканием, не допусти до действительного убытка, потому что он и наказанию подвергается, если осмелиться так сказать, не за собственную свою беспечность. Поэтому если убеждаю тебя как судью, то это лучше всего. А если нет, то прибегну к тебе как к другу. И скажу твоей учености то же, что, говорят, писал некто к своему другу: «Такого-то, если ничего не сделал он худого, прости ради самой правды, а если сделал, прости ради нашей дружбы». Но во всяком случае прости, сверх прочего рассудив и то, что к общественному достоянию не много прибавит взыскание двух коней, а у нас эта милость напишется на сердцах. Присовокуплю и то: помоги в несчастье человеку сильно сокрушенному этим происшествием. 185. К нему же (184) (Изъявляет желание иметь с ним свидание, чтобы продолжить прежнюю беседу о христианстве) Хотя ты сделал, что и самое правление твое у нас есть любомудрие, а знаю, что и впредь так будешь делать, если Бог печется о нас сколько-нибудь, однако же лучше всего было свидеться с тобой мне теперь, когда свободен ты от дел общественных и когда в тишине можно насладиться твоим умом, от которого имею немного следов, как от молнии, неудержимой взором, а большей части еще не изведал. Но насколько важно пожелать этого, настолько нелегко получить сие при таком состоянии тела, каково у меня. А потому, если и этого сподоблюсь, буду иметь у себя все, потому что ты остаешься мне должен одно свидание, по обещанию продолжить беседу о нашем учении, которую оставил когда-то неоконченной. А если не удастся мне сие, то сам я против воли понесу потерю. Впрочем, знай, что всегда ты с нами, где бы ни был; и желаем, чтобы вели тебя наши молитвы! Знай также, что пока дышим, всегда будешь с нами, потому что сам ты начертал себя в нас, которые не малоценнее какого-нибудь столпа, и еще глубже начертаешь, когда станешь Божиим и явно нашим или, если приятнее для тебя сказать эта когда мы станем твоими. 186. К нему же (185) (Изъявляет сожаление, что не виделся с ним во время его приезда) Что значит? Ты проходишь мимо, а я не знал и так же не мог уловить тебя, как неуловимо эхо для тех, которые думают, что оно к ним близко, и обманываются отголосками. Иначе в этом одном поступил бы я с тобой властительски. Но, по крайней мере, чудный мой, пришли мне письмо, хотя бы это буду иметь вместо тебя, то есть, как говорится, вместо тела — тень. 187. К нему же (79) (Ходатайствует за какого-то Феодосия) Если кажусь для тебя неучтивым, потому что часто пишу, то не подивись, если возопию на тебя праведному Судии, и знаю, что простишь мне вину. Сам ты виновен в моей смелости, усердным исполнением моих просьб вызывая на новые просьбы. И это нимало не удивительно. Ибо много во мне такого, для чего охотно делаешь милость: моя старость, болезнь, общие занятия науками (если в науках и я что-нибудь значу), даже то самое, что желание мое свидеться с тобой встречает препятствие в болезни и не успевает в таком важном деле. Но какова моя просьба? Если бы она была несправедлива, то постыдился бы я такого мужа, а если справедлива, охотно склонись к ней. Опять приходит к тебе почтеннейший сын наш Феодосии, одновременно мой и твой — мой по намерению, а твой как проситель, —приходит к тебе с прошением о деле, достойном сожаления. Сироты бедствуют; и как о делах человеческих среди течения их неизвестно, чем окончатся, и боимся, чтоб не подвергся изгнанию отец, который облегчал сиротство многих, то всем окажи одну милость. Простри руку помощи к несчастию, которое бы сам ты уважил. Хотя правление твое не имеет нужды в каком-либо приращении доброй славы, как утренняя заря в свете, однако же если бы пожелал ты какого-либо приращения, то будь уверен, что никакое не может быть больше и славнее того, чтобы многие любящие говорить правду узнали твою правоту. 188. К Аделфию (128 и 223) (Поощряет его к внутренне жизни) Пусть так! Первое у нас сделано, и очень хорошо, оба хвалим добродетель, стремимся к Богу, не привязываемся к земному, потому что в нем нет совершенной необходимости, лобызаем лучшее и божественнейшее дружество, дали друг другу руки и верим один другому. А теперь попрошу уже тебя и о том, что составляет второе условие дружбы, предварив слово Богом и при помощи Его приступив к делу, так как Его избрали мы для себя Покровителем всякого слова и дела. Если же такой важный предмет поверяю письму, то не дивись сему; потому что твоя правота, простота и благородство твоих нравов, какие редко и у немногих можно найти, более всего ободрили меня осмелиться на доброе дело. Притом не все доверяю письму; я не так невежествен, не делаю великих дел слегка и требующих внимания — кое-как. Но теперь, как говорит Пиндар, поставим золотые столпы в благоустроенном преддверии чертога, впоследствии же, если даст Бог, своими руками соорудим достойный удивления чертог, к слову, как говорится, приложим и дело. К тебе приходит много людей знатного рода. Ибо я уверен, что приходящих много. Кто же не любит тебя и твоего общества? Приходят многие из людей весьма надменных, выставляя на вид деньги, родство, друзей, могущество свое в городах, могущество при дворе и все, что служит игралищем причудливой превратности и времени и выпадает то тем, то другим, подобно различным положениям зерна, то так, то иначе, и перекидываемое, и переворачиваемое. Я вместо всего этого предлагаю тебе одно — себя самого, и от тебя требую взамен всего, одного же — тебя самого. Поэтому, хотя ты лучший из лучших (уступаю тебе это, потому что и это — наше дело); но (да будет это сказано с Богом) не превзойдешь меня в одном — в верности и в искренности дружбы. А это человеку разумному надобно уважать больше, нежели все прочее в совокупности; этого достаточно для твоего совершенства. И это, может быть, превосходит меру письма. Наконец пожелаю чего-нибудь себе и тебе. Бог, Который и сие и все прочее устраивает для любящих Его, Сам вложит тебе в ум, что лучше и полезнее для тебя и для меня, особенно, когда рассуждаем сами с собой о таких предметах! 189. К нему же (129) (Извиняется, что не был в Навилах и на Соборе) Сына не бесчестят, но и отца не лишают доверия. Поэтому не лишай доверия и меня, который оправдывается, что быть в Навилах и участвовать на Соборе, при всем том, что меня приглашали с таким усердием, воспрепятствовали мне недосуг и душевная немощь, а не какая-нибудь лень и не презрение, как, может быть, подозревал ты. Потому хотя и доселе еще одержим я немощью, однако же как только даст Бог выздороветь, постараюсь оправдаться и самим делом; приду к твоему благородию и дам полное благословение моему дому. Ибо молю и желаю, чтобы твое было моим. 190. К нему же (130) (Укоряет его за нечистое обращение с женами, давшими Богу обет девства) Доселе называю тебя досточестным, хотя замышляешь и недосточестное. Прими же великодушно дерзновение человека, которым движет отеческое сердоболие и который не может быть терпеливым по благорасположенности. Ибо гораздо лучше, когда ненадолго опечаливший приносит великую пользу, нежели когда смеющийся с тем, чтобы доставить удовольствие, причиняет вред в главнейшем. Илий был священник, и хотя делал выговоры своим нечествовавшим сынам, говоря: «не благо слух, чада, егоже аз слышу о вас» (1 Цар. 2, 23), но поскольку делал не сильные выговоры, то сам подпал сильному обвинению, и благочестивый отец понес наказание за беззаконие детей. Устрашаемый этим примером, и я приступил к этому увещеванию. Не знаю, что с тобой сделалось, какое омрачение объяло тебя? Как стыдишь свой род, стыдишь мою седину и те надежды, какие возымел я о тебе, когда был в Навилах, беседовал с тобой обо всем добром и, как думал, убедил тебя в этом! Как не слышишь, что говорит Писание: «не даждь женам твоего богатства и твоего... жития в последний совет» (Притч. 31, 3)? Поверь, что в скором времени «раскаешься» в этом, «егда», по написанному, «и струтся плоти тела твоего» (Притч. 5,11), и ум, как бы прорвавшись сквозь облако, в состоянии будет воззреть к Богу и чисто размыслить о том, что полезно. Остерегайся сети «и не уловлен буди твоима очима» (Притч. 6, 25); а если уловлен, пробудись; и не подтверждай разглашаемого, будто бы какими-то снадобьями омрачен у тебя ум, потому что разврат искусен на выдумку худого. Прискорбно и то, что такой дом, обогащенный столькими трудами, в такое короткое время расстроил и разорил ты, и особенно в начале жизни, когда каждый полагает основание доброй или худой о себе славы. Но гораздо ужаснее, что — жен-девственниц, которые твоими родителями и тобой самим, как уверял ты, посвящены Богу, святотатски берешь и похищаешь, и иные стали уже твоими, а других приводишь в страх, что потерпят то же. Побойся Бога, Которому служишь, постыдись меня, удержись, наконец, от всякого лукавого произволения. Если бы можно тебе было, приникнув поближе, узнать ту молву, к какой подаешь повод, обо всех нас, то, может быть, не потребовалось бы для тебя и того увещевания, но самый стыд употребил бы ты в советники о том, что следует делать. Нашел бы я написать тебе что-нибудь поприятнее этого, но не нашел бы ничего полезнее; многого и не стану писать, зная, что если не вразумит тебя страх Божий, то слова мало сделают или вовсе ничего не сделают. Потому что и железом легко выводить черты на воске, но трудно на железе, а на алмазе не выведешь чем-нибудь самым твердым, из-за твердости его состава.