Святитель Григорий Богослов / Письма (4)

74. К Алипию (148) (Просит сего правителя Кападокии защитить дом его, о котором производилось дело в суде, от расхищений какого-то палладия) Пишу к тебе первое письмо и с первой отношусь просьбой: почему и по этой одной причине справедливо было бы получить от тебя, о чем извещаю. О чем же извещаю? Прекрасный Палладий делает нападения и расхищает, как слышу, дом наш, который у вас, а помочь некому. Поэтому прекрасное для тебя дело — взять на особенное свое попечение и такого человека, который сам налицо, а тем паче такого, который в отсутствии, и не допустить, чтобы все совершенно пропало, будучи переломано и растащено, потому что вовсе никто сему не препятствует, пропало и для самих тяжущихся, которым не останется в награду больше ничего, кроме тяжбы. 75. К нему же (149) (Благодаря за участие в деле, просит довершить благодеяние, и поручает в его милость Евфимия) Хвалю, что имеешь попечение о нашем деле; а потом хвалю и за письменное извещение, что делаешь это. Одно приносишь ты в дар правде, а другое — собственно мне. Но не откажись и довершить для меня свое благодеяние и непрестанно показывай себя возрастающим сколько-нибудь в рвении, чтобы я больше и больше дивился тебе. Сын Евфимий еще не явился к тебе, но ожидается; и думаю, если явится, не будет стоить тебе большого труда. 76. К нему же (151) (Поручает в милость его диакона своего Фортуната) Податель этого письма, Фортунат, мой друг и домашний человек, а если нужно прибавить что-нибудь еще, один из достохвальных диаконов. Это надобно было узнать тебе от меня. А прочее, знаю, и от себя присовокупишь, то есть, обратишь на этого человека дружелюбный и попечительный взор, если в чем он будет иметь нужду в твоем благоговении. Что ни сделаешь хорошего для него, будет благодеянием мне самому. 77. К нему же (152) (Просит руководствовать советами пресвитера Лукиана в деле о доме сродников Григориевых) Прими на себя мое дело, как и прежде принимал и доказал это опытами. Прими и возлюбленного брата и сопресвитера моего, Лукиана, как удостоив его благосклонного во всем воззрения, так и дав ему совет позаботиться о доме родичей моих, который у вас, потому что при Божией помощи дела мои приняли благополучное окончание, как по вашему суду, так и по человеколюбию правдивейшего Судьи. 78. К Палладию (228) (Просит о внимании и покровительстве к сроднику своему Евфимию) Если бы кто спросил меня, что всего лучше в жизни, я ответил бы. друзья. А из них кого должно более почитать? Отвечал бы: добрых. А из добрых кого именуешь первым? Знаю, что никого не поставлю выше твоей доблести. И пишу это, не льстя могуществу, но уважая нравы, для которых и я, может быть, провозвестник не малый, по крайней мере, не умолкающий, пока есть силы, и даже не только провозвестник, но и сподвижник, молитвами подающий тебе новые силы. Этим хотел я кончить письмо. Но поскольку и Бога не только чтим, но и молим о благодеяниях, то выслушай, не тяготясь мной (а что мои просьбы — не отягощение для тебя, могу заключать сие по предшествовавшему), но памятуя обо мне. Опять представляю тебе просителя Евфимия и опять прошу не только человеколюбиво принять этого молодого человека, но и извинить его медлительность, потому что, заведуя делами сирот, по необходимости задержан был дома. Но постарайся дать ему хороший ход и к моей чести, и к славе твоей правоты. Хотя и много людей, которым ты сделал добро, однако же и это благодеяние не менее всякого другого послужит к твоей чести, как сам я слышал от тебя лично, и желаю, чтобы ты теперь уверил меня в этом. Этот человек, как достоин сожаления по сиротству, так любим мной за его нрав, не говорю уже о кровном родстве. 79. К Гиганию (239) (Благодарит за приглашение на праздник, уверяя, что для него, как проповедника троицы, всего вожделеннее праздновать с чтителями Троицы) Рад я приглашению, еще более рад тому; что пишешь; рад не потому, что нас хвалят (это маловажно), но потому, что рассуждаешь здраво; и узами любви ко мне служат для тебя одно со мной упование и истинное поклонение Троице, о Которой чаще говорю, нежели дышу, говорю и среди опасностей, и когда нет опасностей, все прочее предоставляя времени круговращать, как ему угодно, имея же непоколебимым в душе сие одно это неоскудеваемое сокровище и в подлинном смысле мое. Почему, когда представлю в уме все прочее, сколько скорбей окружало меня и теперь окружает, представлю это непостоянство зол, бросающих меня и вверх и вниз, эту брань, какую все воздвигают против меня, не сделавшего никому никакой обиды, а притом обращу взор и на то одно, что удостоился я стать проповедником истины, отринутой и презренной в пустыне здравого учения, по написанному, и «непроходне и безводнее» (Пс. 62,2); тогда (скажу коротко) прекращаю всякое беспокойство, а, напротив, весьма радуюсь, как удостоенный большего, чем заслуживаю. Поэтому пишу тебе сие, давая этим знать, что у меня дружба и близость тверды только с теми, которые держатся таких правил Какой же благомыслящий человек добровольно оставит таких людей? И какой праздник важнее, празднуемого подобными вам? Если же болезнь или непогода воспрепятствуют усердию, то сам я понесу потерю, а вы извините меня и помолитесь, чтобы открылся другой случай к свиданию с вами. 80. К Воспорию, епископу Колонийскому (148) (Выражает ему решительное свое намерение сложить с себя правление Константинопольскою Церковью (381 г.)) В другой уже раз попадаюсь в ваши сети, и обманут. Знаете, что говорю, и если это справедливо, да «обоняет Господь» ваше «приятное благоухание» (Быт. 8, 21). А если несправедливо, да простит Господь. Ибо так следует мне говорить о вас, потому что нам повелено терпеть, когда и обижают. Впрочем, как вы вольны в своем мнении, так и я волен в своем. Тяжелый Григорий не будет уже для вас тяжел. Уединюсь к Богу, Который один чист и нековарен. Углублюсь в себя самого. Вот что придумал я о себе Ибо два раза спотыкаться о тот же камень, по пословице, свойственно одним безумным. 81. К Леонтию (103) (По возвращении в Назианз из Константинополя изъясняет радость, что избавлен от тамошних беспокойств) Благодарение благовременной болезни и наветам врагов, которые сделали меня свободным, поставили вне содомского огня и епископского омрачения! А у вас как идет дело веры? Было бы оно хорошо; а все прочее, каково бы ни было, нас не касается. Еще немного, и увижу своих оскорбителей, когда огнем будут изведываемы дела наши. Приветствуем вас, а через вас и общих друзей. Припоминайте о камнях, которыми метали в меня. 82. К Амазонию (73) (Свидетельствует, что удаление из Константинополя огорчает его только разлукою с друзьями) Если кто из общих наших друзей (а их, как уверен я, много), спросит у тебя: где теперь Григорий? Что делает? Смело отвечай, что любомудрствует в безмолвии, столько же думая об обидчиках, сколько и о тех, о ком неизвестно ему, существовали ли они когда-то. Так он непреодолим! А если тот же человек еще спросит тебя: как же он переносит разлуку с друзьями? То не отвечай уже смело, что любомудрстствует, но скажи, что в этом очень малодушествует. Ибо у всякого своя слабость; а я слаб в отношении к дружбе и к друзьям, в числе которых и достойный удивления Амазонии. Одним только, может быть, услужишь мне и сделаешь так, что менее буду скорбеть о тебе, а именно, если станешь обо мне помнить и уверишь письмами, что это действительно так. 83. К Ипатию (192) (Изъявляет сожаление, что по прибытии Ипатия в Константинополь, не долго насладился его лицезрением, будучи принужден сам удалиться оттуда) Долго терпели мы лишение, потому что первый из городов не имел у себя первого из людей. А надобно было, думаю, чтобы доброе разливалось всюду и полезное делалось общим для всех, чтобы ты с высоты сеял правосудие, как, по сказанию басен и вымыслов, сеяли семена желавшие улучшить употребляемое нами в пищу. Но я имею более причин скорбеть, потому что насладился тобой столько же, сколько можно насладиться молнией, недолго озаряющей взор, а потом уступил над собой победу зависти и замкнулся в самом себе, предоставив другим церковное правление, это достославное зрелище (скажу так) для тех, которые, не затрудняясь, шутят не стоящим шуток. А ты, превосходнейший из всех, сохрани ко мне прежнее расположение, которое, подобно магниту, притягивает к себе и железо. 84. К Филагрию (65) (Жалуясь на болезнь, не позволяющую быть ему у Филагрия, оправдывается в том, что оставил правление Церковью) У обоих у нас одна причина, по которой не можем видеться друг с другом. С тобой обходится тело, как и всегда; ничего не скажу больше. Знай также, что и я крайне нездоров; иначе (поверь в этом), возвратясь из отлучки, не поленился бы прежде всего прийти к тебе и обнять тебя, и воспользоваться в настоящих делах таким советником и другом, благоразумным и высоким по благочестию. Что же оставалось нам, то есть беседовать друг с другом через письма, то ты уже и сделал, поступив очень хорошо; а то же делаю и я. О чем пишешь ты, это для меня немаловажно и немалого требует внимания; потому и я, не слегка и не кое-как, но с большим тщанием, рассмотрев это, приступил к решению дела. Утомился я в борьбе с завистью и с священными епископами, которые нарушают общее единомыслие и дело веры ставят ниже частных распрей, поэтому решился, по пословице, не давать больше хода корме, сжаться, как сказывают это о рыбке-кораблике, когда почует она бурю, и издали смотреть, как другие и терпят поражение, и поражают, и самому готовиться к тамошнему. Пишешь, что опасно оставлять Церковь, — но какую? Если свою, то и подтверждаю то же, и ты говоришь справедливо. Если же Церковь, не мне принадлежащую и не мне назначенную, то не подлежу ответственности. Но надобно было держаться мне Церкви, потому что некоторое время имел я о ней попечение. Поэтому и многие другие должны придерживаться чужого, коль скоро имели на своем попечении что-либо чужое. Может быть, труд достоин награды; но отказ не подлежит ответственности. Посему не бойся за меня в этом отношении; но опасайся более того, чтобы мне не сделано было какого-нибудь вреда. 85. К Нектарию (51) (Приветствует его со вступлением на престол Константинопольской Церкви, и просит некоему Панкратию помочь в приискании места по службе) Со мной что будет, то и будет. Сижу без войны и без дела, безбедную награду молчания предпочитая всему, и извлекаю некоторую пользу из безмолвия, по милости Божией достаточно поправившись от болезни. А ты успевай и царствуй, как говорит божественный Давид (Пс. 44, 5), и соуправляет с тобой в священстве твоем почтивший тебя оным Бог, даровав, чтоб оно было выше всякого навета! А чтобы доказать нам взаимную доверенность и, предстоя Богу, не испытать чего-либо человеческого, прошу тебя, а ты охотно склонись к моей просьбе. Беспокоюсь о весьма приверженном ко мне Панкратии, делая это по необходимости, ради многих причин. Соблаговоли благосклонно допустить его к себе и представить ревностнейшим из друзей, чтобы достигнуть ему цели. Цель же его состоит в том, чтобы какой ни на есть военной должностью приобрести себе безбедное положение, потому что ни один род жизни, как сам знаешь, не свободен от нападения людей лукавых. 86. К Сафронию Ипарху (59) (Выражая скорбь о разлуке с ним, просит не забывать его) Удаление мое доставляет мне некоторую выгоду, спокойствие и безмолвие. Но выгода не такова, какова невыгода — быть удаленным от вашей дружбы и от обращения с вами, что для меня так много значит. Другие наслаждаются твоими совершенствами, а для меня и то велико, если буду иметь и тень беседы с тобой через письма. Увижу ли тебя опять? Обниму ли когда тебя, мое украшение? Дано ли это будет остатку моей жизни? Если будет дано, все благодарение Богу! А если нет, то я умер уже большею своею частью. Но ты вспоминай своего Григория и не молчи о моих делах. 87. К нему же (60) (Просит его употребить свое старание о взаимном соглашении и примирении Епископов на Соборе) Любомудрствую в безмолвии; вот какую обиду сделали мне мои ненавистники! О, если бы они обидели меня и другим чем подобным, чтобы мне признавать их еще больше своими благодетелями. Ибо много случаев, в которых, по-видимому, обиженные получают благодеяние, а получающие благодеяние терпят обиду. Таково мое положение И если не смогу убедить в этом других, то хочу, чтобы за всех знал это ты, которому с удовольствием даю отчет в своих делах. Лучше же сказать, я уверен, что ты знаешь и уверишь незнающих. Но вас прошу употребить все тщание чтобы теперь, по крайней мере, если не прежде, пришли в согласие и единство части вселенной, ко вреду разделившейся, особенно, если узнаете, что раздор у них не за слово веры, а за частные мелочные притязания, как заметил я. И для вас не без награды останется успех в этом; и мое удаление будет более беспечально, если окажется, что не напрасно возлюбил оное, недобровольно сам себя вринул в море, как Иона, чтобы прекратилась буря и безопасно спаслись пловцы. Если же они тем не менее обуреваются, то, по крайней мере мое дело сделано. 88. К Тимофею (187) (О себе говоря, что дело его уже кончено, просит Тимофея подвизаться за Троицу) Всегда я— прекрасный ловец прекрасных людей (отважусь несколько сказать это); вот и твою скрывавшуюся ученость, которая в том и поставила любомудрие, чтобы оставаться в тайне, и открыл я своими наводящими на след рассуждениями и сделал известной для других; а если сказать по-нашему, тот свет, который стоял под спудом, поставив на подсвечнике, сделал общим для всех. Ибо не стану говорить о других твоих совершенствах: об учености, о благочестии, о кротости и умеренности нрава, что все иметь одному очень трудно. Но вот каков и настоящий твой поступок! И помнишь меня, и угощаешь письмами, и присовокупляешь похвалы, не с тем, чтобы похвалить (понимаю твое любомудрие), но чтобы сделать меня лучшим и двинуть вперед, пристыдив тем, что оказываюсь не таким, каким ты предполагаешь. Но мое дело кончено, уступил я зависти, в безмолвии любомудрствую о Боге, в одиночестве возношу молитвы, избавился от мирских волнений и мятежей. А ты мужайся, крепись и по мере сил подвизайся за Троицу, и будь кротким воителем, как, видел ты, поступал и я; ибо мне не желательно, чтобы обезьяны были в славе, а львы покоились. Молись и обо мне, который весьма изнемогает, чтобы сподобиться мирного исхода, ибо к этому уже клонюсь. 89. К Ираклиану (156) (Просит Ираклиана писать к нему) Ты всегда у меня в памяти, прекрасный Ираклиан, и сказывающий и выслушивающий какой-нибудь урок; в памяти у меня и град Константинов, ради тебя прекрасный, хотя для меня и кратковременный, потому что захотела так зависть. А если и Григорий у тебя в памяти, то это для обоих нас лучше. Покажи же это в своих письмах, какие будешь писать ко мне; это одно и возможно для нас. 90. К епископу Феодору (222) (Изъявляет свое вынужденное обстоятельствами согласие принять на себя до времени правление в Назианзе) Кто раба Своего Давида от пастырства возвел на царство, а твое благоговение из стада на пастырство; Кто по воле Своей устраивает дела наши и дела всех надеющихся на Него, Тот Сам и теперь наставит на мысль твое совершенство, узнать, каким бесчестием обесчестили меня государи епископы, при подаче голосов согласившись на мое возведение, а потом отринув меня. Не буду винить твоего благоговения, потому что недавно приступил ты к делам и не знаешь, как и естественно, большей части моей истории. Поэтому о сем достаточно. Не хочу долее беспокоить тебя, чтоб не показаться несносным при самом начале дружбы. Но что можно, при помощи Божией, по твоему желанию, довожу до твоего сведения. Оставил я Назианзскую Церковь не по забвению о Боге, не из презрения к малому стаду, этого не допустила бы любомудренная душа моя; но, во-первых, сделал сие потому, что никаким определением не был удерживаем, во-вторых, потому что сокрушен был болезнью и думал о себе, что не достанет сил моих для понесения таких забот. Поскольку и вы изъявляли свое неудовольствие, порицая мое удаление, и сам я не мог перенести упреков, какие делал мне всякий, время было тяжелое, угрожало нам нашествием врагов к общему вреду всей Церкви, то наконец побежден я и сознаю над собой победу, болезненную для тела, но не худую, может быть, для души. Отдаю Церкви это смиренное тело, пока будет оно в силах, признавая для себя лучшим скорее потерпеть что-нибудь во плоти, нежели страдать духом и приводить в страдание многих, которые возымели обо мне худое мнение, потому что сами страждут. Итак, зная это, молись обо мне, согласись на мою мысль, а не хуже, может быть, сказать: укореняй в себе благоговение. 91. К Евлалию (73) (О наложении на себя обета молчания в святую Четыредесятницу (382 г)) Твое любомудрие — пустыня и такой безмерный пост, а мое — молчание. Поделимся между собой дарованием. А когда придем в единство, воспоем вкупе Богу, плодонося как разумное молчание, так и боговдохновенное слово. 92. К Келевсию Архонту (1) (Пред этим назианзским начальником оправдывает себя в том, что принял его молча; и по сему случаю пересказывает басню о ласточках и лебедях) Поскольку ты, добрый и вежливый, обвиняешь меня в молчании и неучтивости, то изволь, сложу для тебя не совсем не складную басню. Не отучу ли ею и тебя от говорливости? Ласточки смеялись над лебедями за то, что они не хотят жить с людьми и показывать другим своего искусства в пении, но проводят жизнь на лугах и реках, любят уединение, и хотя изредка попевают, однако же, что ни поют, поют сами про себя, и как будто стыдясь своего пения. «А мы, — говорили ласточки, — любим города, людей, терема; болтаем с людьми, пересказываем им о себе то и другое, что было в старину в Аттике, о Пандионе, об Афинах, о Тирее, о Фракии, об отъезде, свадьбе, поругании, урезании языка, письменах, а сверх всего об Итисе, и о том, как из людей стали мы птицами». Лебеди, не любя говорить, долго не удостаивали их и слова, когда же соблаговолили дать ответ, сказали: «А мы рассуждаем, что иной придет для нас и в пустыню послушать пение, когда предоставляем крылья свои зефиру для сладких и благозвучных вдохновений. Потому поем не много и не при многих. Но то и составляет у нас совершенство, что песни свои выводим мерно и не сливаем пения своего с каким-нибудь шумом. А вы в тягость тем людям, у кого поселитесь в доме; они отворачиваются, когда вы поете; да и справедливо поступают; когда не можете молчать, хотя отрезан у вас язык, но сами, жалуясь на свое безголосье и на такую потерю, говорливее всякой другой речистой и певчей птицы». Пойми, что говорю, говорит Пиндар, и если найдешь, что мое безголосье лучше твоего красноречия, то перестань осыпать упреками мою молчаливость. Или скажу тебе пословицу настолько же справедливую, насколько и краткую: лебеди запоют тогда, когда замолчат галки. 93. К нему же (74) (Обличает его в нарушении поста дозволением неприличных зрелищ) Я принял тебя молча, чтобы ты разумел и слово молчания, которое говорит посредством пера. Буду же говорить, что прилично дружбе и настоящим обстоятельствам. Ты судия, а нарушаешь закон, не сохраняя поста. И как будешь охранять человеческие законы, пренебрегая законом Божиим? Очисти свое судилище, чтоб не случилось одного из двух, то есть тебе или действительно не стать худым, или не заставить думать о себе худо. Предлагать срамные зрелища — значит себя самого выставлять на позор. Главное правило: знай, судия, что сам будешь судим; и меньше согрешишь. Ничего не могу предложить тебе лучше этого. 94. К нему же (75) (Выговаривает за перетолкование слов Апостола Павла об ядущих и не ядущих) Не суди меня, соблюдающего молчание, как и я не сужу тебя, говорящего о том, что Павел законоположил о пище (см.: Рим. 14, 3). Если же судишь, то бойся, чтоб язык мой в первый раз не подвигся против тебя, если не найдет тебя достойным молчания. 95. К Клидонию (96) (Объясняет цель возложенного им на себя молчания) Спрашиваешь, чего требует мое молчание? Требует меры в слове и в молчании, потому что превозмогший в целом удобно превозможет и в части; а сверх того укротит и раздражительность, которая не высказывает себя, но сама в себе поглощается. 96. К нему же (98) (Показывает выгоды для себя от молчания) Умолкну словом, учась говорить нужное и буду упражняться в преодолении страстей. Если кто принимает это, прекрасно; а если нет, то молчание и тем для меня выгодно, что не отвечаю другим. 97. К нему же (97) (Дозволяет прийти к нему во время молчания) Не препятствую свиданию. Хотя язык и молчит, но уши готовы с приятностью слушать, потому что слышать, что надобно, так же дорого, как и говорить нужное. 98. К Палладию (230) (О своем обете молчания) Со Христом умертвил я язык, когда постился, и разрешил вместе с Воскресшим. Такова тайна моего молчания, чтобы как приносил в жертву сокровенный ум, так принести и очищенное слово. 99. К нему же (231) (О том же) Новый способ наставления! Поскольку говоря не удерживал я языка, то молчанием научил его молчанию, подобным наставляя в подобном. Таков и Христов закон! Поскольку Христос, изрекая нам закон, не очистил нас, то человеческому закону подчиняет человека. Сын Евфимий еще не прибыл к Великой седмице, но надеется, и думаю, что не будет стоить многих трудов, когда явится. 100. К Епифанию (104) (Укоряет за непочтительное принятие его советов) От одного закона переношу дело к другому закону: от закона, повелевающего учить детей, к закону, повелевающему почитать отца. Теперь веду тебя к совершеннейшему, прими письмо, как руку дружбы. А если станешь нападать и вздумаешь повторять это часто, то и старика сделаешь воителем, не уступающим в храбрости Нестору. 101. К Евлалию (101) (Об окончании своего обета молчания) «Время всякой вещи», — говорит Екклесиаст (Еккл. 3,1). Поэтому полагал я хранение устам моим, когда было время; и «се устном моим не возбраню» (Пс. 39, 10), когда 2 и сему настало время. «Молчал Я, -говорит Писание, терпел, удерживался» (Ис. 42,14). Молчал я сам для себя, а говорить буду другим; если же и они скажут, что надобно, — все благодарение Богу! А если нет, заградим уши. 102. К нему же (100) (По отъезде из Ламиса, где исполнен обет молчания, желает беседовать с Евлалием через письма) Странное что-то случилось со мной: молчав в твоем присутствии, желаю говорить с отсутствующим, чтобы и тебе передать слово, и от тебя воспользоваться словом. Ибо прекрасно как начало всего иного, так и слова посвящать сперва Слову, а потом боящимся Господа. 103. К нему же (99) (Обещает опять быть в Ламисе) И местом молчания, и училищем любомудрия был для меня Ламис; как смотрел я на него во время молчания, так желаю видеть, начав говорить, чтобы и желание братии исполнить, и наказать за привязчивость вас, худые толкователи моих слов. Ибо приду к вам сам, который говорю, приду не иносказательный, не гадаемый, но чисто понимаемый. 104. К нему же (232) (О деве Алипиане, которая при допросе показала св. Григорию и горячность и старческую рассудительность в своем желании хранить девство) Всего сильнее истина, как думает Ездра (см.: 2 Езд. 3,12) и как думаю я. Ибо дева Алипиана, когда со всею строгостью потребовали мы у нее слова о собственном ее образе мыслей, как приказал ты, осмелилась сказать чистую истину, признаваясь в намерении хранить девственность и держась этого намерения горячее, правда, чем мы ожидали, однако же, большею твердостью, нежели горячностью, даже скажу: не с девической горячностью, но со старческой рассудительностью И строгость моего допроса, по своему последствию, оказалась полезной, потому что она лучше всего обнаружила твердость расположения. Узнав об этом, помолись о сей деве, и воспринятое ею начало спасения возделай во славу Божию и к славе как моей, так и всего чина благоговеющих. 105. К Елладию, епископу Кесарийскому (53) (Благодарит за письма и за посланные символы праздника, также просит молитв его о себе) Рад ли я твоему письму? Как было не обрадоваться, когда помнишь ты и об умерших? А еще большая благодарность за приложенные символы праздника. Но к тому, что даешь, присовокупи и то, о чем просишь. Помолись же обо мне, чтобы если это полезно, опять получить мне напоминание и самому вспомнить праздник, а если не полезно, переселиться туда и встретить, или увидеть, истинный праздник там, где «веселящихся всех жилище» (Пс. 86, 7), потому что превратностями этой жизни я уже пресыщен. 106. К нему же (54) (Благодарит за поздравление с праздником Пасхи, и просит дать епископа Назианзской Церкви) Научившись видеть ожидаемое издали (воспользуюсь твоим началом), мы увеселяемся уже и настоящим. Ибо святой день Пасхи, который мы встретили, насколько знаю, есть тайноводство к тамошним благам, как один из преходящих праздников. И ты хорошо сделал, что напомнил мне об этом и своею посылкой, и своим письмом. А я пережил уже многие Пасхи, и это одно из приобретений долговременной моей жизни. Но теперь, уйдя из этого Египта, из этой многотрудной и призрачной жизни, и освободившись от глины и кирпичей, к которым мы привязаны, чаще желаю переселиться в землю обетования. Помолись, чтобы мне сподобиться сего, если заботишься о том, чтоб оказать мне наибольшее благодеяние. А тебе при долголетней жизни да дарует Господь многократно праздновать со всею Церковью. Если же дадите вы мне спокойно окончить старость, дав этой Церкви епископа, кого « укажет Дух Святой, то сделаете дело доброе и, скажу так, достойны будете отеческих благословений. 107. К Прокопию (55) (На приглашение императора Феодосия, сделанное через Прокопия, присутствовать на Соборе в Константинополе, дает решительный отказ) Если нужно писать правду, то моя мысль — уклоняться от всякого собрания епископов, потому что не видал еще я ни одного собрания, которое бы имело во всех отношениях полезный конец и более избавляло от зол, нежели увеличивало их. Любовь к спорам и любоначалие (не сочти меня невежливым, что пишу так) выше всякого описания, и кто судит чужой порок, скорее сам подпадет под обвинение, нежели положит конец пороку. Поэтому замкнулся я сам в себе и безмолвие признал единственной безопасностью для души. А теперь побуждает меня к такому решению и болезнь, от которой я всегда почти при последнем издыхании и ни на что не могу употребить себя. Поэтому да извинит меня твой высокий ум, а через тебя да убедится и благочестивейший царь в том, чтобы не осуждать моей лености, но извинит немощь, по которой и дозволил он мне удалиться, чего просил я себе как благодеяния. 108. К нему же (56) (На вопрос о своем положении отвечает словами афинских послов, возвратившихся из Лакедемона) Спрашиваешь, каковы дела мои? Отвечу тебе, рассказав одну историю. Говорят, что афиняне, когда притесняли их тираны, отправили посольство к лакедемонянам, а целью посольства было возбудить там к себе некоторое человеколюбие. Потом, когда послы возвратились и некто спросил: каковы к нам лакедемоняне? Они отвечали: как к рабам — милостивы, а как перед свободными — весьма надменны. Это и я должен написать. Со мной обходятся человеколюбивее, нежели как с людьми отверженными, но презрительнее, нежели как с людьми готовящимися предстать перед Богом. Болезнь еще мучает меня, а друзья не перестают мне делать зло и сколько можно вредить. Но молись, чтобы Бог был ко мне милостив и дал одно из двух: или вовсе избежать бедствий, или переносить их терпеливо. И это уже довольно уменьшает несчастье. 109. К нему же (157) (Просит покровительства Анфиму, который расстроил свое здоровье, участвовав в одном знаменитом военном деле) Приветствую издали тебя, который заменяет мне всех и выше для меня всех. И лично удостаивал ты меня великого своего благоволения и заочно, как знаю, удостаиваешь того же. А за великое да будет воздана великая награда и подателю этого письма, сыну моему Анфиму. Какая же это награда? Пользоваться твоим покровительством во всем, что ему нужно. Просьбе моей придают особенную силу как самый этот человек, участвовавший в знаменитом военном деле и, может быть, известный людям важным, так и бедствие, расстроившее его телесный состав, которое ясно говорит само о себе, и что было бы тяжко для всякого, то, естественно, тягостнее для него, потерпевшего это не по заслугам своим. Присовокупленное же к этому и мое прошение, как уверен я, еще более поможет успеху в том, чего домогаемся. 110. К Олимпию (76) (Приветствует его со вступлением в управление второю Каппадокиею и просит написать в Константинополь о действительности его болезни) Это для меня тягостнее болезни: мне не верят, будто я болен, но предписывают такое дальнее путешествие и принуждают вринуться в середину мятежей, от которых люблю удаляться, едва не принося за сие благодарения и телесному расстройству. Ибо беззаботное безмолвие предпочтительнее знаменитости людей должностных. О сем писал я и прежде к досточудному Икарию, получив то же приказание. А теперь написать за меня да соблаговолит и твое великодушие, потому что имею в тебе достоверного свидетеля моей болезни. Тебя же удостоверяет в ней самая потеря, которую несу теперь, будучи не в состоянии прийти и насладиться лицезрением такого начальника, столь удивительного своими добродетелями, что и самое вступление твое в начальствование достойнее славы, какую приобретают другие во все время своего служения. 111. К нему же (174) (Поручает его человеколюбию вдовуФилумену) Другие милости, каких ты удостаивал, сколько знаю, получал я от твоего снисхождения; да вознаградит тебя Бог Своими благами, а в числе сих благ и та, чтобы начальствование твое совершилось с похвалами и славой для тебя. Но милость, о которой прошу теперь, такова, что (если не высокомерно будет сказано сие) намерен более оказать ее тебе, нежели получить от тебя. Представляю к тебе от себя несчастную Филумену, чтобы припала она к твоему правосудию и при твоем посредстве осушила слезы, которыми сокрушает мою душу. Какие и от кого терпит она обиды, объяснит сама, потому что для меня небезопасно обвинять кого бы то ни было. Самому же мне необходимо сказать одно то, что вдовство и сиротство имеют право на помощь как вообще всякого благоразумного человека, так, особенно, имеющего у себя жену и детей — этот великий залог милосердия; потому что изрекаем суд людям, будучи и сами такими же людьми. Извини меня, что прошу о сем письмом; болезнь лишает меня возможности видеть правителя, столь благосклонного и удивительного по своим доблестям, что и начало твоего правления достойнее, нежели у иных слава, приобретенная к концу правления. 112. К нему же (77) (Просит принять свои меры против Аполлинаристов, которые поставили в Назианзе своего епископа, когда св. Григорий лечился на ксанксаридских теплых водах) И седина иному учится, и старость не всегда, видно, достоверное свидетельство благоразумия. Особенно зная мысли и нечестие всех аполлинаристов и видя их несносное высокоумие, думал я, что своим великодушием сделаю их кроткими и смягчу понемногу, что, по-видимому, и обещали они моим надеждам. Но незаметным образом, как оказалось, сделал я их еще худшими и неблаговременным любомудрием нанес вред Церкви, ибо кротость не приводит в стыд людей негодных. И теперь, если б самому мне лично было можно доказать это, будь уверен, что, и сверх сил поднявшись, не поленился бы я припасть к твоей честности. Но поскольку болезнь завела меня далеко, и по совету врачей стало нужно воспользоваться ксанксаридскими теплыми водами, то заменяю себя письмом. Эти злые и во зле погибшие люди, сверх всего прочего, признав или (не могу сказать этого в точности) употребив в дело проезжавших епископов, которые низложены на Вселенском Восточном и Западном Соборе, и воспротивясь всем царским постановлениям и вашим приказам, возложили имя епископа на одного человека между ними, нечестивого и подозрительного, ничем, как думаю, столько не обнадеживаемые, сколько (надобно сказать это) моею неподвижностью. Если это сносно, да перенесет твоя твердость, перенесу и я, как и переносил неоднократно. А если тяжело и нестерпимо для самих благочестивейших царей, соблаговоли наказать их за то, что ими сделано, хотя и не так строго, как заслуживало бы их высокоумие. 113. К нему же (176 и 211) (О разводе с мужем дочери Вириана) Не везде похвальна поспешность. Потому и медлил я доселе с ответом о дочери почтеннейшего Вириана, предоставляя и времени сколько-нибудь поправить иное, а одновременно и потому, что разведание дела поручил ты мне, о котором знаешь, Как я не скор и осмотрителен в подобных случаях, догадываясь, что и доброта твоя не одобряет этого развода. Поэтому удерживался я доселе, и думаю, не без основания. Поскольку же обстоятельства дошли до крайности и необходимо сделать известным то, что выяснилось при исследовании и что мной дознано, то извещаю, что дочь, по-видимому, колеблется между той и другой стороной, делится между уважением к родителям и привычкой к мужу, на словах заодно с родителями, а сердцем, не знаю, едва ли не на стороне мужа, как показывают это слезы Ты, конечно, поступишь, как рассудится твоему правосудию, и как угодно будет Богу, Который тобой во всем управляет. Я, со своей стороны, с большим удовольствием дал бы совет сыну Вириану оставить без внимания многое, только бы не был утвержден развод, который совершенно противен нашим законам, хотя римские законы и определяют иначе. Ибо необходимо соблюсти справедливость, которую и на словах, и на деле желаю тебе всегда сохранять.