Святитель Григорий Богослов / Письма (3)

51. К Василию Великому (22) (Описывает, как он и родитель его приняли у себя Анфима, епископа Тианского, и почему имели с ним переписку) Как горячо и подобно молодому коню, скачешь ты в письмах своих! И это не удивительно: тебе, который недавно достиг славы, хочется показать передо мной, какую приобрел ты славу, чтобы через это сделать себя еще более досточтимым, подобно живописцам, которые пишут одни красоты. А если пересказывать тебе все поступки епископов и содержание письма, которое тебя беспокоит, с чего начал я его, до чего довел, и чем кончил, то мне кажется сие превышающим пределы письма и не столько делом оправдания, сколько истории. Короче говоря, пришел к нам мужественнейший Анфим с некоторыми епископами, или чтобы навестить отца моего (ибо и так о сем думали), или чтоб сделать то, чего домогался. После многих выпытываний о многом: о приходах, о сасимских болотах, о моем рукоположении; после того как он и ласкал, и просил, и угрожал, и выставлял свои права, порицал, хвалил, обводил себе круги в доказательство, что мы должны смотреть на него одного и на новую митрополию, которая важнее, после всего этого сказал я: «Для чего вписываешь в свой круг наш город, когда мы-то и составляем Церковь, эту в подлинном смысле и притом издревле матерь Церквей?» Наконец ни в чем не успев и с великой надменностью укорив нас в приверженности Василию, как будто какому-нибудь Филиппу, он ушел. Неужели думаешь, что этим причинили мы тебе обиду? Я так не полагаю. Рассмотри же и содержание письма, точно ли оно написано в обиду тебе? На имя наше составили соборное приглашение. Я спорил, говорил, что это — обида; но вторично потребовали, чтобы через меня приглашены вы были для совещания об этом; и на сие согласился я; но чтоб не случилось прежнего, предоставляю все на вашу волю; угодно ли будет собрать их, где и когда? И это показывало во мне человека почтительного, а не обидчика. Когда же и сие сделал я не в обиду, то скажи остальное. Если от меня нужно вам узнать что-то, прочту вам самое письмо, которое Анфим, когда он, несмотря на запрещения и угрозы наши, захватывал в свою власть болота, прислал к нам письмо, и оскорбляя, и понося нас, и как бы воспевая победную песнь над нами, потерпевшими от него поражение. Что же это за причина? И его гневу подвергаемся из-за вас и вам не нравимся как угождающие ему? Но о сем надлежало узнать прежде, чудный муж, и потом уже не оскорблять, если не по другой причине, то хотя бы как пресвитеров. А если в тебе есть большое желание показать себя и честолюбие, и простираешь к нам речь с высоты как гражданин митрополии к гражданам малого города или даже не имеющим у себя города, то и у нас есть гордость, которую можем противопоставить твоей. Это никому не трудно, а может быть, и более прилично. 52. К Никовулу (2) (Свидетельствует пред ним о своем уважении к св. Василию) Всегда предпочитал я себе великого Василия, хотя он и противного об этом мнения, так предпочитаю и теперь, сколько по дружбе, столько и ради самой истины. Потому и письма его кладу впереди, а свои за ними. Ибо очень желаю, чтоб у меня с ним была во всем взаимная связь, а одновременно хочу тем показать и другим пример скромности и подчиненности. 53. К Аерию и Алипию (80) (Убеждает их выполнить завещание матери, которая часть своего имения отказала Назианской церкви) Справедливо и свято, чтобы истинные чадолюбцы приносили в дар Богу, от Которого и мы сами, и все наше, как начатки, и гумна, и точила, и самых детей, так и новые наследства, чтобы часть, принесенная усердно в дар, привела к безопасности и остальное. Поэтому не допустите, чтобы милость ваша дошла к нам уже после всех, но прежде всех будьте усердны к Богу, а через Него и ко всем, и» отринув мирские законы, поработитесь нашим законам, плодонося от себя усердие. Ибо хотя приносится оставленное другими, но от вас усердие примем, и Бог во многократно больше того, что дадите теперь, воздаст вам, и не только в этой временной и преходящей жизни, но и в вечной и постоянной, которую одну иметь в виду и к которой устремлять все свои надежды — безопасное дело. Поскольку и Бог таков же будет к вам, каковы сами вы будете к бедным, то без мелочных расчетов и скупости, но со всею щедростью и с усердием, исполните волю умершей. Представляя себе, что она с вами и видит дела ваши, успокойте ее своею щедростью, чтобы получить вам от нее не одно мнение, но и материнское благословение, утверждающее дома детей. Размыслив, что, по написанному, лучше малая доля с правдой, нежели огромная со скупостью (Сир.14, 3) — только бы не сказать чего обидного — и что многие не препятствовали целые дома приносить в дар Церкви, а иные и от себя жертвовали всем имуществом, и сделали этот прекрасный обмен, — стали нищими ради тамошнего богатства — не скудно сейте, чтобы богато пожать (см. 2 Кор. 9,6); но доброе это наследство принесите в дар и себе самим, и тем, кого наиболее любите, ничего не убавляя из написанного в завещании, но с удовольствием и со светлым лицом отдавая, или лучше сказать, возвращая все Богу, как Его собственность, и стяжая себе то одно, что может быть издержано для душ ваших. Ибо к чему собирать для разбойников и татей, для превратностей времени, которое от одного к другому передает и перекидывает непостоянное богатство, а не влагать своего имения в безопасные сокровищницы, недоступные злоумышляющим? В другом и для других показывайте свою бережливость (ибо мне желательно, чтобы вы, при доброте своей, были и могущественны), а для нас подвизайтесь подвигом добрым, то есть пусть один побеждает другого благоговением и благословениями, какие Бог дает благопризнательным. Итак, уверьте нас, что вы — искренние христиане. Лучше же сказать: положив прекрасное, столь благочестивое и праведное начало, согласите с ним и все прочее, чтобы и вы друг о Друге, и мы о вас возвеселились, как по другим причинам, так и потому, что благопризнательностью в этом показали вы добрый пример всей Церкви. 54. К Виталиану (145) (Причиною своего редкого свидания с Виталианом выставляет то, что он окружен дурными людьми) Не часто беседуем с тобой, а причина в том, что окружен ты множеством людей, каким я всегда менее рад. Если освободишь себя от многолюдства и дашь в своем доме приют добродетели, то увидишь, что, по пословице, и хромой побежит. Это и обещаю, при Божией помощи, и исполню. 55. К Амфилохию () (Сего Амфилохия, опечаленного разлукой с сыном, Амфилохием же, который поставлен в сан епископа Иконийского, извещает о кончине своего родителя (374 г.)) Ты скорбишь? А я, конечно, радуюсь! Ты проливаешь слезы? А я, как видишь, праздную и хвалюсь настоящими обстоятельствами! Тебя печалит, что похищен у тебя сын и удостоен почести за добродетель; для тебя несносно, что его не будет при тебе, что он не станет ухаживать за тобой в старости и по обычаю услуживать, в чем должно? А мне не горько, что отец пошел от меня в последний путь, с которого уже не возвратится ко мне, и я не увижу его более! После этого нимало не жалуюсь, не требую должного утешения, зная, что собственные несчастья не дают времени позаботиться о чужих; а нет человека настолько дружелюбного и любомудрого, чтобы он был выше страданий и стал утешать другого, когда сам имеет нужду в утешении. Но ты присовокупляешь удар к удару, обвиняя нас, как слышу, и думая, что не порадели о твоем сыне и о нашем брате или (что всего тяжелее) изменили ему, даже не сознаем той потери, какую понесли все, друзья и Родные, особенно же ты, который больше всех полагал в нем надежду жизни, видел в нем единственную опору, единственного доброго советника, единственного сообщника в благочестии. На чем же основываешь такие свои догадки? Если на прежнем, то припомни, что, встревоженный слухом, с намерением приходил я к вам и готов был сообщить свое мнение, когда еще было время об этом посоветоваться; но ты говорил со мной обо всем, кроме этого, не знаю, по причине ли той же скорби или с другой какой целью. Если же заключаешь по последнему, то не дозволили мне увидеться с тобой в другой раз более всего моя скорбь, должная честь отцу и погребение, чему не мог предпочесть ничего другого, особенно же, когда скорбь была так свежа, что любомудрствовать безвременно было бы и выше человеческой природы, и не только неблагочестиво, но и в других отношениях неблагопристойно. Также подумал я, что дело само меня предупредило, возымев уже свой конец, как угодно сие было Правителю дел наших. И довольно об этом. А теперь умерь свое огорчение, как сам себя уверяю, самое неразумное. Если же представляется тебе еще что-нибудь, сообщи мне, чтобы тебе не огорчать и меня отчасти, и себя самого, и чтоб не потерпеть чего-либо такого, что очень недостойно твоего благородства, вместо других обвиняя меня, который ничем тебя не обидел, но, если надобно сказать правду, испытал такое же принуждение от общих наших друзей, которых считал ты единственными своими благодетелями. 56. К Юлиану (167) (Напоминает Юлиану его обещание быть человеколюбивым при облажении налогами жителей Назианза) Есть у меня твое обещание; а судя по твоему нраву, смело надеюсь, что получу и дар. Хотя меру воздаяния лучше всего знает великий Разрешитель долгов, однако же если и в нашей воле делать подобные условия, то соразмерим воздаяние; от меня — жертва, а от тебя — человеколюбие. 57. К нему же (166) (Просит не вменять ему неудовольствий, какие произошли у Юлиана с Никовулом, и ходатайствует за духовенство назианзское) И у меня много прав на дружбу с тобой; кроме же всего прочего есть общая любовь к наукам, которая для многих всего более заслуживает уважение и располагает к дружбе; предлога же к вражде нет ни одного, а дай Бог, чтобы и не было. Ибо что у тебя с братом Никовулом или чем ты огорчен от Никовула, это не больше до меня касается, чем то, что делается в Индии; знаю только, что не давал я своего одобрения ни на что, между вами случившееся. Потому не вменяй мне этого и ради такой причины не замышляй ничего худого сам против себя, но доверши то человеколюбивое дело, какое обещано тобой бедным; а также и моих клириков, за которых просил я, освободи от переписи, рассудив, что крайне невероятно, что когда другие всем имением своим жертвуют Богу, ты не захочешь даром сделать добро, и когда другим городам даются в дар все служащие алтарю, я не получу в дар тех, которые при мне и прислуживают мне, и притом не получу от тебя, человека ко мне весьма близкого, которому и сам я, может быть, не делаю стыда. Написать тебе об этом следовало мне, а свидеться с тобой не удалось, потому что болезнь угнала меня в Тиану, искать там излечения, пока есть время. Извини меня за это; вместо меня имеешь Бога, Который всегда с бедными и помогает им и Которого ты должен уважить более, чем мое присутствие. 58. К нему же (168) (По причине болезни отказывается от свидания с Юлианом, для совещаний об уравнении налогов, но дает ему нужные советы) Хорошо сделал, что приглашал меня в обитель вместе с тобой подумать об уравнении налогов; это дело стоит немалой заботы. Весьма охотно свиделся бы с тобой, если бы я был здоров; и приду, если угодно будет ж Богу и сделается это возможным. А теперь личное свидание заменяю письмом. Знаю, что ты произошел от священных родителей и с детства рос в Божием страхе. Посему что признаешь полезным и для доброй о себе славы и для спасения души, то, конечно, сделаешь, хотя бы я и не писал о том. А если и мне следует присовокупить нечто от себя, то довожу до твоего сведения, что вместо всякого другого рода жизни, избираемого христианскими душами для служения Богу, тебе предстоит теперь это служение, и приобретешь себе великое сокровище, позаботившись об общем деле, исправив то, что прежде худо было распределено. К безопасному же производству дела единственное и самое важное средство, о котором тебе прежде всего нужно подумать, состоит в том, чтобы избрать сотрудниками людей, о которых знаешь, что они отличаются благоразумием и доброй нравственностью, ибо что пользы в том, если кормчий хорош, а гребцы дурны? 59. К Евсевию епископу Самосатскому (28) (Просит молитв сего епископа, который императором Валентом переслан в заточение в Фракию, и с которым св. Григорий по болезни своей не мог видеться во время проезда его чрез Каппадокию (374 г.)) Когда твое богочестие проезжал через наше отечество, не мог я выглянуть из горницы, находясь в высшей степени болезни. Но не столько огорчила меня болезнь, приводившая в страх смертный, сколько то, что я лишился твоей священной и доброй беседы. Такое имею желание видеть твое почтенное лицо, какое свойственно человеку, которому нужно исцеление душевных ран, и который надеется получить его от твоего совершенства. Но если следствием грехов моих было то, что не мог я тогда иметь свидания с тобой, ныне же по твоей доброте может быть мне некоторое утешение в горести. Ибо если удостоишь и о мне творить поминовение в твоих доступных к Богу молитвах, то сие будет для меня напутствием ко всякому благословению Божию, как в этой моей жизни, так и в будущем веке. То, что такой муж, столько подвизавшийся за веру евангельскую, претерпевший столько гонений и терпением в скорбях уготовивший себе такое дерзновение перед правосудным о Богом, удостаивает быть и моим представителем в молитвах, имеет, уверен я, такую же для меня силу, как и предстательство кого-нибудь из святых мучеников. Почему молю: непрестанно поминать твоего Григория тем, чем сам желаю стать достойным твоей памяти. 60. К нему же (30) (Хвалит Евпраксия, который вызвался прислуживать Евсевию, ублажает самого Евсевия, как страдальца за Церковь Христову, и, благодаря за известие о себе, просит извещать впредь) Всем для нас драгоценный, один из искренних друзей, достопочтеннейший брат наш Евпраксий, еще более драгоценным и искренним оказался по своему расположению к тебе. Он и теперь с таким усердием устремился служить тебе, как многожаждущий елень (скажу словами Давида) утоляет нестерпимую жажду в приятном и чистом источнике. За терпение скорбей и ради нас соблаговоли стать для него этим питием. Блажен тот, кто удостаивается быть близ тебя. А еще блаженнее, кто страданиями за Христа и подвигами за истину приобретает себе подобный венец, какого сподобились немногие из боящихся Бога. Ибо ты « показал в себе добродетель, которая была не без испытаний: не только во время хорошей погоды плыл прямо и правил душами других, но просиял и среди тяжких искушений, став выше гонителей тем, что мужественно оставил родину. У других есть отечественная земля, а у нас Небесный град; другим, может быть, стал принадлежать наш престол, а у нас Христос. Какое приобретение! Что нами оставлено и что получено! «Проидохом сквозе огнь и воду», а я уверен, что «внидем и в покой» (Пс. 65,12), потому что Бог не до конца оставит нас и не оставит своей заботой гонимое правое учение, но по множеству болезней наших, возвеселят нас утешения Его. Сему верим и о сем молимся. А тебя прошу молиться и о нашем смирении. А если когда выпадет время, не поленись благословить меня своим писанием и придать мне благодушия известием о себе, чего удостоил теперь. 61. К нему же (204) (Благодарит за письмо, и просит не забывать о нем) Меня радует, что и пишешь ко мне, и помнишь о мне, а что и этого важнее — благословляешь меня в своих письмах. Желал бы я (чего и заслуживают твои страдания, твой подвиг за Христа и для Христа) удостоиться того, чтоб быть у тебя, облобызать твое богочестие и в твоих страданиях найти для себя образец терпения. Но поскольку недостоин я этого, меня беспокоят многие скорби и недосуги, то исполняю второе, то есть приветствую твое совершенство и прошу не ставить себе в труд память о мне. Ибо не только полезно для меня удостаиваться твоих писаний, но даже послужить в похвалу и украшение перед многими, что обращает на меня внимание муж, обладающий столь высокой добродетелью, имеющий такой доступ к Богу, что и словом и примером может и других приводить к Богу. 62. К Евтропию (138) (Благодарит его за письмо) Пусть другой хвалит в тебе что-нибудь другое; без сомнения, тебя достанет Аля многих уст; но я скажу то, чему всего более дивлюсь. В тебе столько правоты и учености, что и это одно делает твоими друзьями Всех, кто только почитается тебе другом. По крайней мере прежде всех удостоившихся от тебя чести (сколько бы их ни было), когда занимал ты самую высокую должность, доселе составлявшую предмет домогательства, встретившись со мной в Азии, если помнишь об этом несколько (а я знаю, что помнишь, при совершенстве во всем будучи настолько же неизменным в дружбе), ты, как и в прочем, обратил на меня благосклонное свое внимание, и делая честь своей учености, убеждал меня писать тебе, и не только убеждал, но сам первый удостоил написать мне, подражая добрым живописцам, которые обучают учеников тем, что показывают им много образцов. Это же (что и весьма хорошо) сделал ты и теперь. Но не поленись одаривать меня тем же и впоследствии, хотя и опять превознесен будешь почестями, потому что они принесут тебе начальство, а не добродетель, в которой, достигнув самой вершины, тебе уже некуда будет и возвышаться. Занимаясь делами общественными, не переставай радеть и о друзьях, по примеру героев Гомера, которые и среди войны заботятся об обязанностях дружбы. Ибо твой Гомер и этим делает более разнообразным свое творение. 63. К нему же (137) (Радуется, что Евтропий стал христианином, и вместе сожалеет, что болезнь препятствует с ним видеться) Что это значит? Великий Евтропий в числе наших! И мы слышим, но не наслаждаемся. Что же иное, как не это же самое, было и с известным Танталом, который изнывал жаждой среди потоков? Ты, как пишешь, желаешь свидания со мной; и хорошо делаешь. Такому человеку, каков ты, надлежало не презирать друзей, но и мимоходом сделать добро мне и тем же почтить по оставлении звания правителя, чем удостаивал чествовать начальствуя. Но в каком, думаешь, расположении нахожусь я, и что на сердце у меня, желающего видеться с тобой не меньше, если еще не больше твоего (что и естественно, потому что достойное уважения вожделенно), но связанного болезнью? Будь для меня тем египетским лекарством (слово ли это или другое что), каким Отар врачует души в скорбях. Но как будешь этим лекарством? Во-первых, извиняя меня, потому что добродушие готово на извинения, а потом вразумляя меня своими письмами, потому что, даже когда ты был начальником, более дивились мы в тебе добродетели, нежели могуществу. 64. К Григорию Нисскому (35) (Просит не скорбеть о своем изгнании, предсказывая, что торжество еретиков будет не долговременно(376 г.)) Не очень сокрушайся в скорбях. Ибо чем менее мы скорбим, тем легче становится скорбь. Нет беды, если еретики отогрелись и с весной осмеливаются выползать из нор, как сам пишешь. Очень хорошо знаю, что недолго пошипят, потом спрячутся, низложенные и истиной, и временем, и тем скорее, чем с большим упованием предоставим все Богу. 65. К нему же (36) (Подобное с предыдущим содержанием) О чем ты писал, рассуждаю так. Презираемые, мы не огорчаемся, и почитаемые не радуемся. Ибо одного мы достойны, а другое — дело нашего любочестия. Помолись о мне. Извини за краткость; хотя и коротко это, однако же, без сомнения, длиннее молчания. 66. К епископу Григорию (142) (Сопутствуя ему своею любовью, обнадеживает его близким прекращением восставшей бури, желает скорого возвращения и просит извещать о себе) И сидя дома, сопутствую Вам любовью, потому что любовь все у нас делает общим; уповая же на человеколюбие Божие и на Ваши молитвы, имею великую надежду, что все совершится по нашему желанию. Буря превратится в тихий ветерок, и Бог в награду за Православие даст Вам превозмочь делающих Вам зло. Всего же более желательно в скором времени видеть и принять Вас у себя, как о том молимся. Если же по течению дел замедлите, то не откажитесь, по крайней мере, радовать нас письмами, извещающими о ходе Ваших дел, и по обычаю молиться за нас. А благий Бог да сохранит Вас как общую опору Церкви здоровыми и исполненными всякой радости! 67. К Воспорию епископу Колоннийскому (141) (Смиренно отказывается от предложения Воспориева принять на себя правлению Церковью) Меня приводят в стыд трудности твоего приглашения; но еще более стал бы стыдиться себя самого, если бы не написал правды. Боюсь, как бы дело мое не кончилось ничем; так стыжусь своих седин, и общей трапезы, и трудов, понесенных с юности, — стыжусь, потому что перед вами я ниже самых негодных людей и презираем теми, от кого бы менее всего ожидал этого. 68. К тому же (14) (По настоятельным требованиям Воспория соглашается посвятить себя на служение Церкви) Думал я, правда, что имею право на Ваше извинение и за прежнее; так я прост и недалек. Но поскольку не перестаете делать мне выговоры, все еще нападаете за прежнее и к старым оскорблениям придумываете новые, не знаю, по какой именно причине, из ненависти ли ко мне, или другим угождая тем, что бесчестите меня, предоставляю узнать это и судить об этом Богу, от Которого, как говорит Божественное Писание, ничто не скрыто. Хотя и носим личину правды из благоприличия перед людьми, то извещаю теперь, Ваше благоговение, что я побежден и не поленюсь по мере сил, сколько даст Бог, позаботиться о Церкви, потому что Вы настаиваете в этом, и особенно, как сами пишете, по нужде обстоятельств, по причине ожидаемого нападения противников. Да и это смиренное тело, пока его хватит и пока будут у меня силы, посвящу служению Богу, чтобы и мне не иметь на себе бремени, когда и Вы осуждаете, и весь клир вопиет, осыпая меня всякими жалобами, и сам вижу, что Церковь остается без попечения, и многие бранят меня, как человека, который ни во что не ставит дела церковные, и Вам не трудиться долее, унижая меня. И это сделаю Вашими молитвами, если сами Вы, как говорите, и как дела уверяют, затрудняетесь принять на себя попечение о Церкви. Ибо лучше умереть для тех забот, нежели для этих, когда необходимо уже бедствовать, потому что так распоряжается делами моими Бог. 69. К Григорию Нисскому (34) (Сего епископа, которому по возвращении из изгнания, поручено обозреть отдельные Церкви, просит не скучать частыми переездами) Скучаешь переездами с одного места на другое, и тебе кажется, что жизнь твоя так же непостоянна, как и деревья, носимые по воде. Нет, чудный муж, не думай этого. Деревья несутся не по своей воле; а твои переходы с места на место делаются для Бога; и делать добро многим есть самое постоянное дело, хотя сам ты и не стоишь на месте. Разве станет кто винить солнце, что оно ходит вокруг, изливая лучи и оживотворяя все, что оно озаряет на пути своем; или, хваля неподвижные звезды, будет осуждать планеты, у которых и самые отклонения от правильного течения так стройны? 70. К нему же (37) Изъявляет ему скорбь свою о кончине св. Василия и вместе сожаление, что не может быть при его погребении (379 г.)) И это было предоставлено бедственной моей жизни — услышать о смерти Василия, об отшествии святой души, которым переселилась она от нас и вселилась ко Господу, целую жизнь употребив на попечение об этом! А я, поскольку доселе еще болен телом, и крайне опасно, сверх прочего лишен и того, чтобы обнять священный прах, прийти к тебе, любомудрствующему, как и следовало, и утешить общих наших друзей. Ибо видеть одиночество Церкви, которая лишилась такой славы, сложила с себя такой венец, и взору неудобозримо, и слуху неуместно, особенно для имеющих ум. Но ты, кажется мне, — хотя много и друзей, и слов к утешению — ничем так не можешь быть утешен, как сам собой и памятью о нем Вы с ним для всех других были образцом философии (любомудрия) и как бы каким-то духовным уровнем благочиния в счастливых и терпения в несчастных случаях, потому что любомудрие умеет и то и другое — и счастьем пользоваться умеренно, и в бедствиях соблюдать благоприличие. И сие от меня твоей досточестности. А мне, который пишет это, какое время или слово доставит утешение, кроме твоей дружбы и беседы, которые блаженный оставил мне взамен всего, чтобы в тебе, как в прекрасном и прозрачном зеркале, видя его черты, оставаться в той мысли, что и он еще с нами? 71. К Евдоксию ритору (39) (Подобного содержания) Спрашиваешь, каковы наши дела? Крайне горьки. Не стало у меня Василия, не стало и Кесария, не стало и духовного, и плотского брата. «Отец мой и мати моя остависта мя», скажу с Давидом (Пс. 26,10). Телом я болен, старость над головой, забот скопилась куча, дела задавили, в друзьях нет верности, Церкви без пастырей, доброе гибнет, злое снаружи; надобно плыть ночью, нигде не светят путеводные огни, Христос спит. Что мне надобно претерпеть? Одно для меня избавление от зол — смерть. Но и тамошнее страшно, если гадать по-здешнему. 72. К Симпликии (38) (Убедительно просит ее прекратить свой иск, начатый еще при жизни св. Василия, о поставлении в епископы одного из рабов Симпликии) Хвалишь святого и общего нашего отца, эту опору веры, этого направляющего истины и образец Церкви, эту седину, исполненную благоразумия, этого мужа, превзошедшего меру и жизни человеческой, и добродетелей, этого верного служителя и великого архиерея, посредника между Богом и человеком, эту обитель Духа? В этом поступаешь справедливо, потому что всякое слово ниже этой святой и блаженной души, если только не обманывают меня любовь или горесть, соединенная с любовью. Но крайне удивило меня в тебе, что хотя хвалишь как святого и доселе сколько надлежало чествуешь, однако же намереваешься разрушить его дело, как бы это было сделано кем-либо из неосвященных, таким человеком, который более всего достоин поругания, как живший и кончивший жизнь без предположенной цели. Ибо если сопастыря его присваиваешь себе как собственного своего раба и гонишься за этой мелочной выгодой, то сие весьма недостойно твоего великодушия. Не безрассудно ли чествовать Бога приношением золота, и серебра, и избытками своего имения (в чем, может быть, более желания показать себя, нежели благочестия), а Церкви желать, чтобы она вовсе утратила иерея, и похищать у нее священнейшее из всех приношений? Если негодуешь на то, что сделали мы это самовластно, а не напомнили твоему благородству и не дали времени твоей щедрости, то скажешь в этом несколько правды, и немощь твоя будет человеческая, по крайней мере, человеческая. Но знай, что твое подаяние теперь важнее, нежели в тогдашнее время, поскольку большая щедрость — дозволить взять, нежели самой дать. Подавая сама, по-видимому, приносишь ты дар одному Богу, а дозволяя брать, приносишь и нам, Его служителям, удостоившимся носить на себе Его имя. Поэтому не гневайся на него и на меня. Он поступил, правда, самовластно, но не сделал никакой обиды, и мне удивительно ли было дойти до этого, понадеявшись на твою доброту и одновременно поверив общему голосу всей страны, какой подавали иные или от усердия, или злонамеренно — пусть будет это известно им самим, и пусть дадут в том отчет Богу, потому что не наше дело знать сие и входить в расположение каждого; мне же легко ли было отказаться, и как бы я презрел столько слез или сиротство страны, так долго остававшейся без попечения о ней без пастыря, не имев шей духовного управления? Но тебе больше всех известно, что давшие тогда согласие, а теперь отрекающиеся, поступают неблагочестиво и неблагородно. Гораздо лучше было бы им тогда спорить, чем теперь льстить и разрушать собственное свое дело, боясь более людей, нежели Бога. И думаю, что они, по своей уклончивости, опять скажут, что переменили мысли, убоявшись тебя; и в этом гораздо более правды, потому что им необходимо как быть всегда поспешными, так хвататься за ложные и хитро придуманные оправдания. А если и по твоему мнению сказано это справедливо, но требуется уважение к хозяйственным расчетам (потому что слышу и это, хотя в письмах не выставляла ты этого на вид), то пусть требование сие будет сделано справедливо и человеколюбиво. Мы не укоряем за сие, потому что нам неприятно лишиться благорасположения владельцев. Что же остается еще? Прибегнут, может быть, к тому, что человек недостоин, и поэтому нападут на то, что он поставлен, потому что такая жалоба несколько благовиднее. Но мне отвечать на это просто и легко. Мы никого из обвиняемых в чем-либо не оставляем без исследования дела; хотя бы он был из числа близких друзей или знатных по происхождению, потому что всего досточтимее Бог и закон. И этого не оставим без исследования. Но если кто может обвинить в чем, то когда угодно, при тебе и по общему твоему с нами рассуждению, а в противном случае, и в отсутствие твое, по произведении следствия, если окажется невинным, хотя и раб, будет оправдан, потому что у рабов и господ тот же Отец и Бог, и правда определяется не по чинам. Если же будет уличен, тогда осудит-ся собственным своим грехом. Таким образом, и правило не будет нарушено, и ушедший от «ас не понесет бесчестия; ибо меня, как человека, ничего не стоящего, не следует, может быть, и в виду иметь. И ты сама избежишь худого подозрения, будто бы чуждаясь нас и здравой веры, завела это дело, поступая хитро, но не благородно, и, будучи обвиняема в одном, сама нападаешь на другое. Советую не подвергать себя этому (что и несправедливо, и неблагоприлично) и в уничижение наших законов не прибегать к законам мирским, не входить в спор с нами, но извинить, если что сделали в простоте, по свободе благодати, и согласиться лучше уступить над собой прекрасную победу, нежели худо победить, противясь Духу. 73. К Феодору, епископу Тианскому (81) (Объясняет причины кротких, а не строгих мер с еретиками, которые при совершении св. Григорием священнослужения в константинопольском храме Анастасии, осмелились сделать на него буйное нападение (380г.)) Слышу, что негодуешь на оскорбления, какие причинены мне монахами и бедными. И не удивительно, что тебе, который доселе не терпел ударов и не испытал бедствий, подобные вещи кажутся несносными. А я, как испытавший много бедствий и терпевший оскорбление, справедливо почту себя заслуживающим доверия, если посоветую твоему благоговению то, чему учит меня седина и что предписывает разум. Случившееся — бедственно и верх бедствия. Кто будет оспаривать это? Поруганы жертвенники, прервано Таинство; я стоял посреди священнодействующих и мечущих в меня камнями и в защиту от камней употреблял молитвы; забыты стыдливость дев, скромность монахов, бедствие нищих, жестокость которых лишила милосердия. Но, конечно, лучше быть великодушным и тем, что терпим, показать народу пример великодушия; ибо простой народ не столько убеждается словом, сколько делом — этим безмолвным увещеванием. Важным считаю наказать тех, которые нас обидели; говорю, важным, потому что и это полезно для исправления других; но гораздо выше и божественнее этого — терпеливо перенести обиду. Первое заграждает уста пороку, а второе убеждает стать добрыми, что гораздо лучше и совершеннее, чем только не быть злыми. Вообразим себе, что нам предстоит великое упражнение в человеколюбии, и простим сделанное против нас, чтобы самим сподобиться прощения, и к благости присовокупим благость. Ревнителем назван Финеес за то, что пронзил мечом мадиамитянку вместе с прелюбодеем и отнял поношение от сынов израилевых. Но еще более похвален за то, что молился за падший народ. Поэтому и мы станем, и «умилостивим, да престанем сечь», по написанному, и «вменится нам сие в правду» (см. Пс. 105,30-31). Похвален и Моисей за то, что, оскорбившись за израильтянина, умертвил египтянина; но более достоин удивления за то, что сестру Мариам, пораженную проказой за ропот, исцелил молитвами. Заметь и следующее: ниневитянам угрожает истребление, но слезами покупают они спасение. Манассия был самый беззаконный из царей, но за слезы прославился между спасенными. Как поступлю с тобою, Ефрем? — говорит Бог (Ос. 11, 8). Какое гневное слово! Но одновременно обещана и защита. Что поспешнее человеколюбия? Содомского огня просят ученики на ведущих Иисуса, но Он отвергает мщение. Петр отсекает ухо Малху, одному из оскорбителей; но Иисус исцеляет. А вопросивший: должно ли прощать брату, согрешившему семь раз подряд, не осуждается ли в скупости? Вместо семи крат сказано: «Седмижды семидесяти раз» (Мф. 18,22). Упоминаемый в Евангелии должник, который не простил того, что ему было прощено, не подвергается ли строжайшему взысканию (там же, ст. 34)? Да и в образце молитвы не требуется ли, чтобы мы прощением приобретали себе прощение? Имея столько примеров, будем подражать Божию человеколюбию и не пожелаем на себе самих изведать, как тяжко воздаяние за грех. Видишь порядок, в каком действует благость. Сперва узаконивает, потом побеждает, обещает, угрожает, укоряет, борется, овладевает, снова угрожает, когда к тому вынуждена, наносит удар, но постепенно давая место исправлению. Поэтому и сами не будем поражать вдруг; ибо это небезопасно; но вразумляя страхом, победим человеколюбием и обяжем к благоговению, истязая более совестью, нежели гневом; не засушим смоковницу, которая может еще приносить плоды, не осудим как бесполезную и напрасно занимающую место такую смоковницу, которую, может быть, излечат надзор и попечение искусного земледельца; дела, такого великого и славного, не разрушим в короткое время по навету, может быть, и по зависти лукавого, но пожелаем казаться скорее человеколюбивыми, нежели совершенными, более нищелюбцами, нежели правдолюбцами. Не будем слушаться более тех, которые поджигают нас на это, а не удерживают от сего, имея в виду, если не другое что; по крайней мере, стыд — возбудить о себе мнение, будто бы мы в противоборстве с бедными, у которых то великое преимущество, что хотя и обиду причиняют, однако же, своим несчастьем возбуждают к себе жалость. Представь теперь, что припадают к тебе все бедные и кормильцы бедных, что просят за них все монахи и девы. Вместо них окажи милость всем, потому что достаточно уже приведены в чувство, как сие видно из того, что во мне возымели нужду, а прежде всех окажи милость мне, который просит за них. Если тебе кажется жестоким, что я потерпел от них бесчестие, то да покажется еще более жестоким, что не слушаешь меня, подающего такой совет. А прекрасному Плутону да простит Бог все те обиды, какие нанес он мне!