Святитель Григорий Богослов / Письма (2)

25. К нему же (107) (Испрашивает его благоволения племяннику своему Никовулу) Золото, хотя переделывается и преображается так и иначе, обращаемое в разные украшения и испытывая на себе много искусственных переработок, однако же, остается золотом, и не в веществе принимает изменение, а только в наружности. Так полагая, что и твоя правота остается для людей той же, хотя бы ты непрестанно восходил выше и выше, осмеливаюсь представить тебе следующую просьбу, не столько боясь твоего сана, сколько имея доверенности к твоим нравам. Будь благосклонен к достопочтенному сыну моему Никовулу, который по всему состоит со мной в тесной связи, и по родству, и по близости обращения, и, что еще важнее по нравам. В чем и сколько нужна ему твоя благосклонность? Во всем, в чем только потребуется ему твоя помощь, и насколько ты посчитаешь это приличным твоему великому уму. А я воздам тебе за это наилучшим из всего, что имею. Имею же дар слова и возможность стать провозвестником твоей добродетели, если и не по мере твоего достоинства, то по мере сил своих. 26. К нему же (108) (Просит его покровительства Евдоскию, сыну ритора Евдоксия) Почитать матерь — дело святое. Но у всякого своя матерь, а общая для всех матерь — родина. Ее почтил ты, правда, блистательностью своей жизни во всех отношениях; но почтишь и еще, если теперь уважишь меня, вняв моей просьбе. В чем же моя просьба? Без сомнения, ты знаешь красноречивейшего в нашем отечестве ритора Евдоксия. Его-то сын, скажу коротко, другой Евдоксий, и по жизни и по дару слова, предстает теперь перед тобой. Поэтому чтобы сделаться тебе еще более именитым, будь благосклонен к сему человеку в чем ни попросит он твоего покровительства. Ибо стыдно тебе, когда ты стал общим покровителем своего отечества и многим оказал уже благодеяния, присовокуплю, что и еще многим окажешь, не почтить преимущественно перед всеми того, кто превосходит всех даром слова, не почтить и самого красноречия, которое, если не по другому чему, то потому уже, что оно справедливо восхваляет твои добродетели. 27. К нему же (109) (Просит его дружбы и покровительства Амозонию) Друзьям желаю, чтоб все было благоуспешно. А когда называю кого друзьями, разумею людей прекрасных, добрых, соединенных со мной узами добродетели, потому что и сам стремлюсь к добродетели. Потому и теперь, поискав важнейшее, что подарить бы достопочтенному брату нашему Амазонию (ибо отменно восхитился им во время недавнего с ним свидания), рассудил я, что вместо всего следует подарить ему одно — твою дружбу и твое покровительство. Он за короткое время показал большую ученость как ученость того рода, какой домогался я сам, когда прозревал еще мало, так и ученость того рода, о которой забочусь теперь, когда прозрел в высоту добродетели. А значу ли я для него что-нибудь в отношении к добродетели, это сам ты увидишь; с своей же стороны показываю другу, что имею у себя лучшего — друзей. И так как тебя признаю первым и искренним другом, то желаю, чтобы ты показался ему таковым, каким должен ты быть и по требованию общего отечества, и по желанию моего слова и моей любви, обещающей ему вместо всего твою попечительность. 28. К нему же (110) (Ходатайствует за Амфилохия, подпадшего обвинению за то, что принял на себя защищение одного негодного человека, обманутый его дружбой) Как золото и драгоценные камни узнаем по одному виду, так надлежало бы, чтоб добрые и худые могли быть распознаваемы тотчас и без продолжительного испытания. Тогда не много понадобилось бы слов мне, который к твоему великодушию обращается с просьбой о дражайшем сыне нашем Амфилохии. Скорее могу надеяться на что-нибудь невероятное и необыкновенное, нежели подумать, что он ради денег сделает или помыслит что-нибудь неблагородное. Столько все, по общему согласию, приписывают ему правоту и благоразумие, превышающие даже его возраст! Но что же делать? Ничто не избегает зависти, когда осмеяние коснулось и этого человека, подвергнувшегося обвинениям по простоте, а не по испорченности нравов. Но ты не потерпи равнодушно смотреть, как мучают его клеветой; прошу тебя об этом ради твоей священной и великой души; почти отечество, помоги добродетели, уважь меня, славившегося тобой и тобой прославляемого, и замени этому человеку всех, присовокупив к своему могуществу и соизволение; потому что, сколько знаю, все уступает твоей добродетели. 29. К Кесарию (106) (Ходатайствует за Амфилохия по тому же делу) Не удивляйся тому, если просимое нами важно, потому что и просим у человека важного, а прошение нужно соразмерять с тем, кого просишь. Ибо равно неприлично как малого просить о великом, так великого просить о малом; одно неуместно, другое мелочно. Сам своею рукой привожу к тебе честнейшего сына нашего Амфилохия, человека весьма известного своею правотой, даже более, чем следовало бы ожидать от его возраста; вот почему и я сам, старец, иерей и друг твой, желал бы, чтоб и о мне думали так же. Если же он, уловленный дружбой другого, не предусмотрел клеветы, удивительно ли это? Поскольку сам он не лукав, то и не подозревал лукавства, думая о себе, что ему надобно более заботиться об исправности слова, нежели нрава; на этом основании вступил в сотрудничество. Что же в этом худого для людей благомыслящих? Поэтому не ставь порок выше добродетели; не бесчести моей седины, а, напротив, уважь мое свидетельство, и человеколюбие свое положи в основание моим благословениям, имеющим, может быть, некоторую силу у Бога, Которому предстою. 30. К нему же (105) (Просит содействовать двоюродным братьям своим в продаже имения, покупка которого ввела их в неприятности) И себе и мне окажи одно благодеяние какое нечасто будешь оказывать, потому что и случаи к таким благодеяниям выпадают не часто. Доставь самое справедливое свое покровительство господам двоюродным моим братьям, много увидевшим хлопот с имением, которое купили они как удобное для уединения и представлявшее возможность получать от него некоторое пособие в содержании, но от которого, с того самого времени как купили, подверглись многим неприятностям и частично испытывают неудовольствия от неблагонамеренных продавцов, а частично терпят притеснения и обиды от соседей; вот почему для них было бы выгодно, взяв свою цену с теми же издержками, впрочем, немалыми, какие сделали после покупки, освободиться от этого имения. Если тебе угодно, переведи на себя покупку, пересмотрев условие, чтоб оно было как можно лучше и безопаснее; и это будет приятно и для них, и для меня. Если же не угодно это, окажи другую милость: от своего лица воспротивься привязчивости и неблагонамеренности этого человека, чтобы, по их неопытности в делах, не получил он перед ними преимущества непременно в чем-нибудь одном, или обижая, пока владеют имением, или причиняя убыток, когда они вздумают избавиться от него. Но мне стыдно и писать об этом, потому что равно мы обязаны заботиться о них и по родству, и по избранию жизни. Ибо о ком же и заботиться больше, как не о таких людях? И что может быть стыднее того, как не постараться оказать подобное благодеяние? Но ты для себя ли, для меня ли, для них ли самих, или для всего этого вместе, но только непременно окажи им благодеяние. 31. К Фемистию (140) (Просит его, как царя красноречия, вступиться за Амфилохия) В опасности красноречие и твое теперь время, если ты у нас царь красноречия. К тому же Амфилохий мой — друг тебе по отцу, а прибавлю еще, это такой человек, что не делает стыда ни отцовскому роду, ни нашей дружбе, если только я — не плохой судья в подобных вещах. Важнее же всего для любомудрого, каков особенно ты, что он запутан в дела, не сделав ничего худого. И хотя все это само по себе очень легко, однако же для меня всего тяжелее показаться невнимательным к делу. Поэтому делаю все, что только могу, а могу просить тех, кто имеет возможность сделать добро; потому что в положении, в каком теперь нахожусь, ничто иное для меня невозможно. А ты оправдай слово твоего Платона, который сказал, что в городах прекратится зло не прежде, чем могущество сойдется с любомудрием. У тебя есть и то и другое. Подай руку нуждающемуся, и посоветовав ему, что следует, и оказав помощь. Нет для тебя лучшего случая к любомудрию, как теперь вступить в подвиг за правду; а сверх того сделаешь этим добро и мне — твоему хвалителю. 32. К нему же (130) (Просит руководствовать в образовании Евдоксия, сына ритора Евдоксия) Спартанца отличает копье, Пелопида — плечо, а великого Фемистия — ученость. Ибо хотя и во всем ты всех превосходишь, однако ученость, сколько знаю, значительнейшее из твоих достоинств. Она и в самом начале соединила нас друг с другом, если только и я что-нибудь значу в науках; она и теперь убедила меня воспринять смелость. Но если узнаешь человека, о котором прошу, то, может быть, и одобришь мое дерзновение Представляю тебе сына знаменитого Евдоксия и также моего сына Евдоксия же, весьма заслуживающего внимания и по жизни, и по дару слова, как сам это найдешь, если, по пословице, приложишь веревку к камню (какое же другое мерило вернее тебя), а для меня особенно любезного как по дружбе отца, так не менее по собственной его добродетели. Поэтому окажи благодеяние сему человеку, как бы мне самому благодетельствуя, и к чести своей учености соблаговоли помочь ему идти вперед. Ему нужно науками приобрести себе известность и для того успеть в них, чтоб добывать себе пропитание. А чему и как надобно ему учиться, это сам он объяснит тебе; твоя же ученость и твое благоразумие подвергнут сие своему благоусмотрению. 33. К Василию Великому (21) (Выговаривая св. Василию, который, под предлогом своей болезни, звал св. Григория в Кесарию, когда там производилось избрание нового епископа на место умершего Евсевия, объясняет причины, по которым воротился с дороги (370 г.)) Не дивись, если покажется, что говорю нечто страшное и чего не говаривал никто прежде. По моему мнению, хотя и приобрел ты славу человека постоянного, непогрешимого и твердого умом, однако же и предпринимаешь и делаешь многое более просто, нежели непогрешительно. Ибо кто свободен от порока, тот не вдруг подозревает порок. Это случилось и теперь. Вызывал ты меня в митрополию, когда нужно было совещаться об избрании епископа. И какой благовидный и убедительный предлог! Притворился, что болен, находишься при последнем издыхании, желаешь меня видеть и передать мне последнюю свою волю. Не знал я, к чему это клонится и как своим прибытием помогу делу; но отправился в путь, сильно огорченный известием. Ибо что для меня выше твоей жизни, или что прискорбнее твоего ухода? Проливал я источники слез, рыдал, и в первый теперь раз узнал о себе, что ты не утвердился еще в любомудрии. Ибо что не наполнил надгробными рыданиями? Когда же узнал, что в город собираются епископы, остановился в пути и дивился, во-первых, тому, как не позаботился ты о благоприличии и не остерегся языка людей, которые всего скорее возводят клевету на простодушных; во-вторых, как думаешь, что не одно и то же прилично и тебе и мне, которых в начале так сдружил Бог, что и жизнь, и учение, и все у нас общее; а в-третьих (пусть и это будет сказано), как подумал, что тут будут выставлять на вид людей благоговейных, а не сильных в городе и любимых народом? По сим-то причинам поворотил я корму и еду назад. Да и тебе самому, если угодно, желаю избежать настоящих мятежей и худых подозрений, а твое благоговение тогда увижу, когда устроятся дела и позволит мне время; увижу — и тогда побраню побольше и посильнее. 34. К жителям Кесари от имени отцова (22) (Родитель св. Григория Богослова, объясняя Кесарийцам, как важно избрание Епископа, отказывается по болезни присутствовать при этом избрании, и предлагает в Епископы св. Василия) Я - малый пастырь, настоятель небольшого стада и последний из служителей Духа. Но благодать не стеснена, она не ограничивается местом. Поэтому и малым да будет дозволено дерзновение, особенно когда идет речь о делах общих и таких важных; и малые подают советы при такой седине, которая, может быть, скажет что-нибудь поумнее многих. У вас совещание не о маловажном и обыкновенном деле, но о таком, которое, хорошо ли, худо ли будет разрешено, по необходимости повлечет за собой в обществе или то, или другое. У нас слово о Церкви, за которую Христос умер, слово о том, кто представит и приведет ее к Богу. «Светильник телу», как слышим, «есть око» (Мф. 6, 22), не это только телесное око, которое видит и видимо, но и око духовное, которое созерцает и созерцаемо. А светильник Церкви есть епископ, как самим вам известно, хотя бы и не писал я. Поэтому как оку необходимо быть чистым, чтобы тело двигалось правильно, а когда око не чисто, и тело движется не правильно, так в вместе с предстоятелем Церкви, каков он будет, и Церковь или подвергается опасности или спасается. О всякой же Церкви нужно заботиться как о Теле Христовом, а тем паче о вашей, которая в начале была матерью почти всех Церквей, да и теперь такова и признается такой и к которой все обращены, как круг к своему средоточию, не только по причине Православия, с древности всем проповеданного, но и по причине очевидным образом дарованной ей от Бога благодати единомыслия. Итак, поскольку к рассуждению о сем приглашали вы и меня, поступив в этом правильно и согласно с уставами, а меня удерживает старость и немощь, то как если бы явился я лично, при содействии укрепляющего Духа (ибо для верующих нет ничего невероятного), это было бы для всех лучше и для меня приятнее, потому что и вам помог бы чем-нибудь, и сам приобщился бы к благословению; так, и не в состоянии будучи исполнить сего по причине превозмогшей болезни буду содействовать, сколько возможно, отсутствующему. Я уверен, что есть и другие достойные предстоятельствовать у вас, потому что город ваш обширен и издревле был управляем хорошо и мужами высокими; но никого из уважаемых вами не могу предпочесть боголюбивейшему сыну нашему, пресвитеру Василию — мужу (говорю это перед свидетелем Богом), и в жизни, и в учении достигшему чистоты более всякого другого (а что всего важнее), тем и другим способного противостоять нынешнему времени и преобладающему языкоболию еретиков. Пишу это и священствующим, и монашествующим, облеченным и правительственной и советнической властью, а также и всему народу. Если будет на это согласие и верх одержит мой голос, настолько здравый и правый, как произносимый согласно с самим Богом, то духовно присутствую и буду присутствовать с вами, лучше же сказать, возлагаю уже руку и дерзаю духом А в противном случае, если не будет на сие согласия и подобные дела станут судить по собратствам и родствам и рука мятежной толпы опять нарушит правоту суда, делайте, что вам самим угодно, а я от этого прочь. 35. К епископам от имени отцова (23) ( Он же к Епископам, собравшимся в кесари, для избрания Епископа, подает свой голос за св. Василия, поставим им впрочем на вид, что приглашение сделано ими уже по приступлению к делу) Как вы ласковы, человеколюбивы и обильны в любви! Приглашаете меня в митрополию, как думаю, для совещания о епископе, ибо угадываю вашу мысль. Но не предуведомив меня, что должно явиться, притом ни зачем и когда, вдруг объявляете, что уже приступили к чему-то, как будто не та у вас мысль, чтоб сделать мне честь, или не о том заботитесь, чтоб я был с вами, но употребляете старание отклонить мое присутствие, чтобы не вышло чего против моей воли. Таков ваш поступок; и я переношу это оскорбление; какое же мое мнение, объясню вам. Другие предлагают, конечно, иных, каждый по своим нравам и из своих выгод, что обыкновенно бывает в подобных случаях. А я не могу (и было бы несправедливо) предпочесть кого-либо досточестнейшему сыну нашему, сопресвитеру Василию. Ибо кого из известных нам найдем или по жизни заслуживающим большее одобрение, или в слове более сильным и во всех отношениях украшенным красотой добродетели? Если телесная его немощь будет предлогом, то вы выбираете не борца, но учителя. А притом и то уже признак силы, что подкрепляет и поддерживает немощных, ежели они есть. Если примете этот голос, то готов быть у вас, и содействовать вам, или духовно, или телесно. А если путешествие предлагается мне с условиями и разногласия готовы одержать верх над правдой, то я рад, что презрен вами. Это будет делом вашим, обо мне же помолитесь. 36. К Евсевию, епископу Сомасотскому, от отцова же имени (Он же письмом сим и чрез подателя оного, диакона Евстафия, приглашает Евсевия к свиданию с собою и к содействию в избрании св. Василия Епископом Кесарийским) «Кто даст ми криле яко гояубине» (Пс. 54, 7)? Или как обновится старость моя, чтобы мог я дойти до твоей любви, утолить желание, какое имею видеться с тобой, описать тебе печаль души и найти у тебя какое ни на есть утешение в скорбях? С того времени, как почил блаженный епископ Евсевий, немалый объял меня страх, чтобы вкрадывающиеся по временам в Церковь митрополии нашей и желающие наполнить ее еретическими плевелами, воспользовавшись временем, своими лукавыми учениями не искоренили благочестия, с великим трудом посеянного в душах человеческих, и не рассекли единства Церкви, что сделали уже во многих Церквах. Поскольку же ко мне пришло письмо от клира, в котором умоляют не оставлять их в такое время без попечения, то, осмотревшись вокруг себя, вспомнил я о твоей любви, о правой вере и ревности, какую всегда имеешь о Церквах Божиих. Поэтому послал к тебе возлюбленного содиакона Евстафия просить твою степенность и умолять, чтобы к прежним трудам о Церквах приложил ты и настоящий, чтобы свиданием со мной успокоил мою старость, и всей Православной Церкви утвердил известное всем благочестие вместе со мной (если удостоюсь быть присоединенным к тебе в сем благом деле) дав пастыря, по воле Господней, способного управить людьми Божиими. У меня в виду есть муж, и тебе самому небезызвестный. Если бы сподобились мы приобрести его, то знаю, что приобрели бы великое дерзновение перед Богом и сделали бы великое благодеяние пригласившему нас народу. Но еще и неоднократно умоляю, отложив всякое замедление, отправься в путь и предупреди неприятности зимней дороги. 37. К нему же (29) (Св. Григорий Богослов от своего уже лица благодарит за согласие на избрание св. Василия епископом Кесарийским, и извещает об отъезде родителя своего в Кесарию) С чего начну похвалы тебе? С каким словом обращусь к тебе, чтобы приличнее наименовать? Назову ли тебя столпом и утверждением Церкви, или светилом в мире, говоря вместе с Апостолом? Или венцем похваления для спасаемой части христиан? Или даром Божиим, опорой отечества, кормчим веры, посланником истины? Или всеми этими именами вместе и еще многими другими? И такой избыток похвал подтвержу видимым. Какой это благовременный дождь сошел на землю жаждущую? Какая обильная вода из камня для странствующих в пустыне? Какой подобный хлеб ангельский вкушал человек? Каким утопавшим ученикам Своим общий для всех Господь Иисус предстал так благовременно, чтобы и море укротить, и спасти обуреваемых, как ты явился нам, изнемогающим, опечаленным и как бы подвергшимся крушению? Нужно ли говорить о других? Каким благодушием и удовольствием наполнил ты души православных, и как многих избавил от отчаяния! Да и матерь наша, Церковь (разумею Кесарийскую), теперь, при лицезрении твоем, подлинно слагает с себя одежды вдовства, облекается в ризу веселья, и еще более возвеселится, когда будет иметь пастыря, достойного и ее самой, и предшествовавших пастырей, и твоих рук. Ибо и сам видишь, каково наше положение, и сколько чудес произвели твоя ревность, твои труды и твое дерзновение по Богу. Обновляется старость, побеждается болезнь, лежащие на одрах встают, и немощные облекаются силой. Поэтому заключаю, что и дела наши кончатся по нашему желанию: за тебя и за меня действует мой родитель, который теперешним подвигом за Церковь положит прекрасный конец всей своей жизни и честной седине. И верно знаю, что он возвратится к нам с укрепившимися и обновленными силами, по твоим молитвам, от которых всего можно надеяться. А если и лишится жизни среди сих забот, то это не потеря — сподобиться такой кончины и в подобном деле. Меня же прошу извинить, если, несколько уступив языку людей лукавых, повременю немного явиться к тебе и обнять тебя, и лично присовокупить к похвале недосказанное теперь. 38. К Василию Великому (24) (Изъявляет свою радость о вступлении его на кесарийский престол, и объясняет причины, по которым медлит идти к нему) Как скоро узнал я, что ты возведен на высокий престол, Дух победил, светильник, и прежде не темно светивший, поставлен на подсвечнике и у всех на виду; признаюсь, обрадовался этому. Да и как было не обрадоваться, видя, что общее дело Церкви было в худом положении и имело нужду в таком руководстве? Однако же не вдруг я поспешил к тебе, и не спешу, и ты сам этого не требуй, во-первых, чтобы сберечь мне честь твою и чтоб не подумали, что собираешь приверженцев, по незнанию приличия и по горячности, как могут сказать завистники; а во-вторых, чтобы мне самому приобрести постоянство и безукоризненность. Поэтому ты, может быть, скажешь: «Когда же придешь? И до какого времени будешь откладывать?». До того, как Бог повелит и исчезнут тени теперь злоумышляющих и завидующих. Ибо хорошо знаю, что недолго будут противиться прокаженные, заграждающие Давиду вход во Иерусалим. 39. К нему же (10) (На упреки св. Василия за холодность к нему отвечает похвалами Василию) Как? Разве что-нибудь твое для меня то же, что окинутая ягода на виноградной лозе? Какое вырвалось у тебя слово из ограды зубов, о божественная и священная глава? Или как отважился ты вымолвить это? Для того только разве, чтоб и я мог отважиться несколько? Как подвиглась мысль, написали чернила, приняла бумага? Науки, Афины, добродетели, труды, подъятые для наук! Видишь, написанное тобой едва не делает меня трагиком! Меня ли ты не знаешь, или себя самого? Как может быть маловажным для Григория что-нибудь твое, око вселенной, звучный глас и труба, палата учености? Чему же иному станет кто дивиться на земле, если Григорий не дивится тебе? Одна весна в году, одно солнце между звездами, одно небо обнимает собой все, один голос выше всех, и это (если способен я только судить о подобных делах и не обманывает меня любовь, чего не думаю), это твой голос. А если ставишь мне в вину, что не хвалю тебя, как надлежало бы, то вини за это всех людей, потому что никто другой не хвалил и не хвалит как должно, как стал бы хвалить ты, как стала бы хвалить твоя звучная речь, если бы можно было хвалить самого себя и дозволял это закон похвальных слов. А если обвиняешь меня в презрении, то почему не обвинишь сперва в безумии? Но если негодуешь на то, что любомудрствую, то позволь сказать, это одно и выше твоих слов. 40. К нему же (4) (Препятствием к свиданию со св. Василием указывает болезнь своей матери, и просит молитв Васильевых об ее выздоровлении) Исполнить твой приказ частично зависит от меня, а частично, думаю еще в большей степени, от твоего благоговения. От меня — желание и усердие, потому что и в другое время никогда не уклонялся я от свидания с тобой, а, напротив, всегда домогался этого; теперь же еще больше этого желаю. От твоего же преподобия зависит привести в порядок мои дела. Ибо безотлучно сижу при одре государыни-матери, которая много уже времени страдает недугом. И если смогу оставить ее вне опасности, будь уверен, не лишу себя твоего лицезрения. Помогай только своими молитвами ей выздороветь, а мне совершить путь. 41. К нему же (26) (Пересказывает, как один из монашествующих в каком-то собрании, где был св. Григорий, укорял св. Василия и его самого, одного будто бы в нездравом учении о Святом Духе, а другого в робости, и как сам св. Григорий старался, впрочем безуспешно, оправдать св. Василия (371 г.)) Вождем жизни, учителем догматов и всем, что ни сказал бы кто прекрасного, почитал я тебя издавна, и теперь почитаю; и если есть другой хвалитель твоих совершенств, то, без сомнения, он станет или рядом со мной, или позади меня. Так привержен я к твоему благоговению, и так начисто весь твой! И это не удивительно. Ибо с кем дольше обращаешься, от того больше видишь опыта; а где больше опыта, там и свидетельство совершеннее. Ежели есть для меня что полезное в жизни, так это — твоя дружба и обращение с тобой. Так я думаю об этом и желал бы всегда так думать. А что теперь пишу; пишу не по доброй воле, однако же напишу это. И ты не прогневайся на меня; или сам я буду крайне огорчен, если не поверишь мне, что говорю и пишу это из благорасположения к тебе. Многие порицают нас, называя некрепкими в вере, именно же все те, которые думают, что у меня с тобой все общее, что и прекрасно они делают. И одни из них обвиняют явно в нечестии, а другие в робости, в нечестии — уверенные, что говорим не здраво, а в робости — приписывающие нам уклончивость. Но какая нужда повторять речи других? Поэтому перескажу тебе, что случилось недавно. Был пир, и на пиру было немало людей знатных и к нам благорасположенных, а в числе их находился некто из носящих имя и образ благочестия. Пированье еще не начиналось; слово зашло о нас, которых, как это обыкновенно случается на пирах, вместо всякого другого междудействия выводят вперед. Все дивятся твоим совершенствам, присовокупляют к тебе и меня, как упражняющегося в равной с тобой любомудрии, говорят о нашей дружбе, об Афинах, о нашем единодушии и единомыслии во всем; но этот любомудренный муж находит сие оскорбительным и, с большою решительностью вскричав, говорит: «Что же это, государи мои, так много вы лжете и льстите? Пусть похвальны они будут за другое, если угодно, в том не спорю, но не согласен в важнейшем: за Православие напрасно хвалят Василия, напрасно и Григория, один изменяет вере тем, что говорит, а другой тем, что терпит это». «Откуда у тебя это, пустой человек, новый Дафан и Авирон по высокоумию? — сказал я. — Откуда пришел к нам с таким правом учительства? И как смеешь сам себя делать судьею в таких предметах» «Я теперь, — говорил он, — с Собора, который был у мученика Евпсихия; и он свидетель, что это действительно так. Там слышал я, как великий Василий богословствовал об Отце и Сыне превосходно и весьма совершенно, и так, как нелепее было бы сказать любому другому; а в учении о Духе уклонился от прямого пути». И к этому присовокупил он одно сравнение, сравнив тебя с реками, которые обходят камни и вырывают песок. «А ты вот, чудный, — сказал он, смотря на меня, — очень уже ясно богохульствуешь о Духе» (и при этом напомнил он одно мое выражение, когда, богословствуя при многолюдном собрании, потом завершил я речь о Духе этими, часто повторяемыми, словами: «Доколе нам скрывать светильник под спудом?»), но он не ясно высказывает мысль, как бы набрасывает тень на учение, не осмеливается выговорить истину, накидывая нам в уши выражения, приличные более человеку изворотливому, нежели благочестивому, и прикрывая двоедушие силой слова. «Это потому, — говорил я, — что я стою не на виду, многим ненавистен; иные почти и не знают, что мной бывает сказано, и даже говорю ли я, поэтому и любомудрствую безопасно. О нем же много речей, как о человеке, который известен и сам по себе, и по Церкви. Все сказанное им становится общеизвестным. Около него жестокая битва; еретики стараются ловить каждое голое речение из уст самого Василия, чтобы после того как все уже вокруг захвачено, и этот муж, почти единственная оставшаяся у нас искра истины и жизненная сила, мог быть изгнан из Церкви, и чтобы зло укоренилось в городе и из этой Церкви, как из какой-то засады, разливалось по всей вселенной. Поэтому нам лучше быть бережливыми в истине, несколько уступив времени, которое омрачило нас, подобно облаку, нежели ясной проповедью привести истину в упадок. Ибо о том, что Дух есть Бог, нет нам вреда знать и из других речений, приводящих к тому же заключению, потому что истина заключается не столько в звуке, сколько в мысли. Но Церкви будет нанесен великий урон, если с одним человеком изгнана будет истина». Такой бережливости не одобрили присутствовавшие, называя ее неблаговременной и даже насмешкой над ними; возопили же на нас, что ограждаем более робость свою, нежели учение Церкви. Ибо гораздо лучше, стоя за истину, охранять свое, нежели такой бережливостью приводить его в бессилие, и чужого не принимать. Но пересказывать теперь во всех подробностях то, что говорил, и что слышал я, и как сверх меры и собственного своего обыкновения изъявлял свое негодование противоречившим, было бы долго, а может быть, и не нужно. Конец же письму тот, что при этом я с ними расстался. Но ты, божественная и священная глава, научи меня, до чего нам следует простираться в богословии о Духе, какие употреблять речения и до чего доходить в своей бережливости, чтобы все это иметь в готовности для противников. Ибо если бы я, который лучше всех знаю тебя и твои мысли, и неоднократно сам удостоверял и был удостоверен в этом, потребовал теперь объяснения этому сам для себя, то был бы самым невежественным, жалким человеком. 42. К нему же (27) (Оправдывается перед св. Василием, который оскорбился предыдущим письмом) Иной, поумнее меня, мог бы подозревать это; а я, человек крайне простой и пустой, не боялся сего, когда писал тебе. Оскорбило тебя письмо мое, но утверждаю, что оскорбило не по делу, не справедливо, а напротив, весьма напрасно. Правда, что ты не изъявил своей скорби; но (в чем поступил умно) скрыл ее, как бы некоторой личиной, закрыв стыдом лицо печали. А я, если сделал это с хитростью и злонамеренно, потерплю вред не столько от твоей скорби, сколько от истины; если же поступил просто, по обычному благорасположению, то буду винить грехи свои, а не твое расположение, разве что скажу только, что лучше было бы поправить это, чем гневаться на советников. Поэтому ты сам увидишь, что тебе делать, будучи в состоянии подать в этом совет и другим. А я, с своей стороны, готов, если даст Бог, и быть у тебя, и подвизаться с тобой, и помогать тебе по мере сил. Ибо под твоим руководством и с тобой кто будет не в силах, и кто не отважится говорить и трудиться за истину? 43. К нему же (25) (Ободряет св. Василия противоборствовать козням врагов Церкви и не смущаться тем, что Анфим, епископ Тианский, делаясь независимым от Кесарийского престола, присвоил себе многие епархии в Кесарийской митрополии (372 г.)) Слышу, что ты смущаешься недавним нововведением и приходишь в затруднение от какой-то софистики и обычной пытливости преобладающих здесь. Это не удивительно, потому что мне известна зависть, знаю и то, что многие из окружающих тебя через тебя же обделывают свои дела и раздувают искру малодушия. Потому не боюсь, чтобы ты в скорбных обстоятельствах потерпел что-нибудь не свойственное любомудрию, не достойное себя и меня. Напротив, думаю, что теперь-то особенно и даст знать себя мой Василий, теперь-то и выкажется то любомудрие, которое постоянно ты собирал; теперь-то, как бы высокой волной, сразишь умышления, и, когда другие в смущении, останешься непоколебимым. А если угодно тебе, явлюсь и сам, и, может быть, подам какую-нибудь мысль, если только море имеет нужду в воде, а ты — в советнике. Во всяком же случае сам для себя приобрету пользу и поучусь любомудрию, вместе с тобой терпя оскорбления. 44. К Амфилохию(163) (Шутливо изображает пустыню Озизалу, в которой св. Амфилохий, впоследствии епископ Иконийский, подвизался, оставив судебные дела) Шутишь. А я знаю опасность Озизалы, которая голодает, когда всего усерднее будет возделана. Одно похвально в ней, что хотя там и умирают с голода, однако же благоухают и имеют для себя в готовности пышный гроб. Почему же это? Потому что покрываются множеством разнообразных цветов. 45. К нему же (241) (Посылая к нему памфилийца Главка, просит угостить его в пустыне Озизале) Когда посещал я горы и при горах лежащие города Памфилии, поймал там на горах морского Главка, не льняными сетями извлекши эту рыбу из глубины, но любовью друзей вовлекши добычу в сеть. Как только же этот Главк выучился ходить по суше, посылаю его с письмами к вашей доброте; примите его дружелюбно и удостойте похваляемого в Писании угощения зеленью. 46. К нему же (162) (Не одобряет какого-то армянина, выхваляемого св. Амфилохием) Приказ твоей правоты нимало не варварский, а эллинский, лучше же сказать, христианский. Но армянин, которым так много хвалишься, совершенный варвар и далек от нашего соревнования. 47. К нему же (12) (Просит прислать из Озизалы зелени для угощения св. Василия) Не просили мы у тебя хлебов, как не просили воды у жителей Остракины. А если у обитателя Озизалы попросим зелени, которой у вас изобилие и в которой у нас большой недостаток, то это не удивительно и не вне обычая. Поэтому соблаговоли послать к нам зелени побольше и получше или сколько можешь, и великого Василия остерегись, чтобы тебе, испытав уже любомудрие Василия сытого, не испытать ее же — голодного и негодующего. 48. К нему же (13) (Выговаривает за то, что, вместо прошенной зелени, прислана одна лебеда) Как скупо идет к нам от вас зелень! Да и что, кроме лебеды? А между тем все ваше богатство — сады и реки, рощи и засеки, и сторона ваша также обильна зеленью, как у других золотоносна, и вы питаетесь луговыми цветами. А хлебные зерна — у вас баснословное блаженство, и хлеб, как говорится о хлебе ангельском, также вожделен, и не вы всегда уверены в его получении. Поэтому обильнее присылайте нам зелень, или не станем делать других угроз, а задержим у себя хлебные запасы; и тогда узнаем, точно ли кузнечики питаются одной росой. 49. К Василию Великому (32) (Защищается, что не по лености и не по нерадению отказывается от епископства в Сасимах, куда рукоположил его св. Василий против воли его) Укоряешь меня в лености и в нерадении, потому что не взял твоих Сасимов, не увлекся епископским духом, не вооружаюсь вместе с вами, чтоб драться, как дерутся между собой псы за брошенный им кусок. А для меня самое важное дело — бездействие. И чтобы знать тебе нечто из моих совершенств, настолько хвалюсь своею беспечностью, что величие духа в этом почитаю законом для всех; и думаю, что если бы все подражали мне то не было бы беспокойств Церквам, не терпела бы поруганий вера, которую теперь всякий обращает в оружие своей любви к спорам. 50. К нему же (31) (Выражает свое огорчение, что через рукоположение в сан епископа Сасимского введен в отношения, вовсе противные его духу) Неужели не перестанешь хулить меня, как человека необразованного, грубого, недостойного дружбы, да и самой жизни, потому что осмелился осознать, что я потерпел? Ибо другого оскорбления не сделал я тебе, можешь сам подтвердить это; да и я не сознаю, и не желаю сознавать за собой, чтобы в чем маловажном, или важном, поступил перед тобой худо, кроме того одного, что узнал себя обманутым, и хотя уже слишком поздно, однако же узнал, и виню в этом престол, который вдруг возвысил тебя надо мной. Устал я, слушая упреки тебе и защищая тебя перед людьми, которым хорошо известны и прежние и нынешние наши с тобой отношения. Всего смешнее, или, лучше сказать, достойнее сожаления — испытать на себе что одного и того же и обижают, и упрекают, как это случилось теперь со мной. Упрекают же иные и в том и в другом, каждый, в чем кому угодно, по собственному его нраву или по мере гнева на нас; а самые человеколюбивые — в презрении, в пренебрежении, в том, что, по употреблении в дело, брошен я, как самый бесчестный и ничего не стоящий сосуд, или как подпорка под сводами, которую, сложив свод, вынимают и считают ничем Поэтому предоставим этим людям полную свободу, пусть говорят, что могут сказать; никто не удержит самовольного языка. И ты в награду мне отдай те блаженные и пустые надежды, какие придумал против хулителей, что для моей же чести обижаешь меня, человека легкомысленного и способного только к чему-либо подобному. А я выскажу, что на душе; не сердись на меня; ибо скажу то же, что говорил и во время самой скорби; и тогда не был я до такой степени или воспламенен гневом, или поражен случившимся, чтобы потерять рассудок и не знать, что сказал. Не буду приискивать оружия и учиться военной хитрости, которой не учился и прежде, когда, по-видимому, для того было особенное время, потому что все вооружались, все приходили в неистовство (тебе известны недуги немощных). Не буду подвергать себя нападениям бранноносного Анфима, хотя и не совсем ловкого воителя, будучи сам безоружен, невоинствен и открыт для ран. Но сражайся с ним сам, если угодно, ибо нужда и немощных делает нередко воителями; или ищи людей, которые будут сражаться, когда Анфим захватит твоих лошаков, охраняя тесные проходы и, подобно амаликитянам, отражая Израиля. А мне взамен всего дай безмолвие. Какая нужда вступать в борьбу за млекопитающих и птиц, и притом за чужих, как будто иметь дело о душах и об уставах Церкви? Для чего митрополию лишать славных Сасимов или обнажать и открывать тайну сердца, которую должно таить? Но ты мужайся, преодолевай, и все влеки к славе своей, как реками поглощаются весенние потоки, ни дружбы, ни привычки не предпочитая добродетели и благочестию, не заботясь о том, каким будут считать тебя за такой поступок, но предавшись единому Духу, а я от дружбы твоей приобрету одну выгоду, что не буду верить друзьям и ничего не стану предпочитать Богу.