Святитель Григорий Богослов / Письма (10)

226. К Эллевиху (123) (Просит его, как военоначальника, уволить из военной службы чтеца Маманта) Какие потери терплю от болезни! Надобно было прийти к тебе, обнять тебя, вспомнить старинную приязнь и тайную дружбу; но не таково состояние моего тела. Потому обращаюсь к тебе с письмом и встречаю приветствием. А поскольку надобно и одарить чем-нибудь, то вот мой подарок — чтец Мамант, у которого отец — воин, но который посвящен Богу за его нрав. Уступи его Богу и мне, а не считай в числе беглых. Дай ему письменное увольнение, чтобы и другие не беспокоили; а тем самому себе подашь благопоспешные надежды и в войне, и в военачальстве. Да, умоляю тебя, позаботься о сем. У кого в руках самое важное и от кого все зависит, тем особенно должно заботиться о Боге и о Его помощи. 227. К Македонию (124) (В благодарность за благодеяния посылает ему обещанного певца) Какие потери терплю от болезни! Надобно было прийти к тебе, обнять тебя, вспомнить старинную приязнь и тайную дружбу; но не таково состояние моего тела. Потому обращаюсь к тебе с письмом и встречаю приветствием. А поскольку надобно и одарить чем-нибудь, то вот мой подарок — чтец Мамант, у которого отец — воин, но который посвящен Богу за его нрав. Уступи его Богу и мне, а не считай в числе беглых. Дай ему письменное увольнение, чтобы и другие не беспокоили; а тем самому себе подашь благопоспешные надежды и в войне, и в военачальстве. Да, умоляю тебя, позаботься о сем. У кого в руках самое важное и от кого все зависит, тем особенно должно заботиться о Боге и о Его помощи. 228. К Авлавию (131) (Обличает его в излишней привязанности к софистике) Слышу, что ты полюбил софистическое искусство, и для тебя чудным стало делом, например: говорить свысока, смотреть значительно, выступать подняв голову и с надменностью. Слышу, что желание твое устремлено туда — к Марафону и Саламину, этим вашим украшениям, и что ни о чем не думаешь более, кроме того, чтобы Мильтиадов и Киногиров, Каллимахов и Телемаков — все снарядить по правилам софистики и как можно ближе к своей цели. Если при этом ставить во что-нибудь и добродетель, ты уже наш, и что служит твоему прославлению, то пусть идет вперед своим путем. Но если ты вполне софист и забываешь о моей дружбе и о том, что неоднократно говаривали мы между собой о прекрасном, то не скажу чего другого неприятного, а сказать следующее не будет, может быть, нескромным: знай, что, недолго позабавившись перед молодыми людьми, весьма много посмеешься сам над собой, когда придет время взяться за ум, но будет уже поздно. 229. К Мелетию (143) (Давнее прекращение переписки с ним уподобляя сну, сравнивает себя с Ахилловыми конями, отрясающими с себя прах) Столько уже времени, и ни одного еще письма не получал я от тебя, как ни желательно было сие, и сам я не писал, хотя, думаю, и ты также ждал от меня писем. Какая недеятельность! Чтобы не сказать, какое бесчувствие! Что до сна, едва ли сравнится с нами и Арганфоний, так мы заспались. Где прежнее наше товарищество? Где эти общие речи и беседы? Где тот сладкий неиссякающий источник, из которого они черпались? Поэтому, хотя и поздно, я встаю, отряхаю с себя прах, по примеру Ахилловых коней, повременю, впрочем, говорить: отряхаю и гриву, чтобы ты не принял этого за шутку. А заботишься ли ты о нашей дружбе, это сделается явным, когда напишешь. 230. К Анисию (144) (Благодарит Бога, что поездка Анисиева была благоуспешна, желает и себе того же) Пришло ко мне письмо твое с известием о твоем здоровье и о том, что поездка твоя была благоуспешна. И за это все благодарение Богу! А если бы и я мог о себе написать что-нибудь подобное, то еще большее благодарение! 231. К Олимпиану (165) (Требует назад книги «Аристотелевы письма», замечая, что мог бы и подарить ее, если бы не боялся, что он, как неподкупный судья, примет это за подкуп) Книгу, которую брал ты у меня, а именно «Письма Аристотеля», мог бы я не требовать назад, но оставить у тебя как дар, свойственный ученому, и как приличный памятник дружбы. Но чтобы ты, как страшный вития и превосходный судья, не взнес на меня жалобу о преступлении против начальства и об оскорблении оного тем, что намереваюсь подкупить судью, который так неподкупен и выше всякого дара, то пусть воротится назад то, что дано тебе мной. В награду же от твоей учености прошу не чего-либо иного (ибо что можешь дать мне, который из того любомудрия, чтобы ничего не иметь?), а одного письма твоего, чтобы это было в буквальном смысле вознаграждением, когда за одолжение писем и платить будешь письмами. 232. К Георгию (182) (Просит объяснения по делу о диаконе Евфалии, который заключил в узы и бил какого-то Филадельфия; требует и самого виновного к ответу) Недужное врачуют, а не сокрушают. Поэтому как же содиакон наш Евфалий, ни сана не уважив, ни свойства не почтив, бедного Филадельфия подверг и узам, и побоям, как показывают и знаки побоев? Дивлюсь этому. Посему не оставив без внимания этого происшествия, но когда придешь сам, объясни мне случившееся. Пусть явится и диакон дать ответ на обвинение и понести примерное наказание за жизнь им притесненного. Ибо не потерплю, чтобы почти на глазах моих осмеливались на подобные неприличия. 233. К Петру (186) (Просит его молитв о себе, удрученном старостью и болезнью) Очень удалились мы друг от друга, не имея ни личных свиданий, ни письменных сношений. Впрочем, надеюсь, что разлучены мы между собой телом, а не духом. А теперь, когда открылся случай, и приветствую твое благоговение, и прошу молитв обо мне, утружденном старостью, болезнью и борением между жизнью и переселением из жизни. 234. К Феотекну (198) (Увещевает его, как не давно сподобившегося благодати не мстить обидевшим его в лице жены и дочери) Знаю, что трудно не смущаться мыслями, когда обида еще жива и гнев не остыл; потому что и раздражение, и печаль бывают слепы, особенно же, когда можно негодовать и по праву. Но поскольку и сам я в числе обиженных и оскорбленных, даже и негодую не менее, то посему имею право требовать, чтобы и совет мой не был оставлен без уважения. Несносно то, что потерпели мы, и если угодно, присовокупили, что потерпели, чего не терпел еще никто из людей. Но ради этого не станем причинять обиды себе самим, и не возненавидишь благочестия со вредом своим. Много значит жена, дорога и дочь, но не дороже души. Подумай, что недавно удостоился ты благодати; а немалая опасность — осквернить кровью дар и опять иметь нужду в новом очищении. Поэтому не будем умышлять худого сами на себя, не утратим дерзновения перед Богом, оказавшись огорченными и чрезмерно негодующими на обидевших. Предоставим человека Богу и тамошним наказаниям, а себе приобретем человеколюбивого Судию, оказавшись сами человеколюбивыми; сделаем снисхождение, чтобы и нам было сделано снисхождение. Да не обольщает тебя суетная мысль, что нет вины справедливо отмстить и преступника выдать законам. У римлян свои законы, а у нас свои, но те неумеренны, жестоки, не щадят даже и крови; у нас же законы милостивы, человеколюбивы и не позволяют предаваться гневу и на обидчиков. Их будем держаться, им станем следовать, чтобы, оказав малую милость, потому что маловажна и никакой не имеет цены здешняя жизнь, получить взамен великое от Самого Бога, то есть Его человеколюбие и тамошние надежды. 235. К гражданским начальникам (197) (Выговаривает им, что диакона Феотекна обложили податью, как ремесленника) Кажется мне, что не пощадили бы вы и сумы синопского Диогена, если бы жил он при вас, но и на него наложили бы руки, ставя ему в вину его образ жизни, философский плащ, посох и то, что, по своему любомудрию, ничего он у себя не имеет, но ходит от дверей к дверям, проживая даром; и как случилось, когда намереваетесь и на брата Феотекна наложить пошлину, какую берут с занимающихся ремеслами. На какое первое и важнейшее из прав его указать мне? На то ли, что он диакон? Или что он беден? Или что он странник и принадлежит более другим, нежели нам? Или что заслуживает уважение по жизни, как иерей и сожитель мучеников? Но известно вам и то, что кормит странников, даже не по силам, и, может быть, тем только и виновен, что один из живущих там силится быть благодетельным. Что из этого всего важнее, судите сами; за все же это окажите снисхождение человеку и не подайте о себе мысли, что, доставляя малую выгоду обществу, причиняете сами великий вред, нагого, как говорится, не одевая, а раздевая. 236. К Евланнию (210) (Выговаривает за то, что давно не пишет) Долгое время молчал ты, хотя человек ты самый словоохотливый, о том и заботишься, в том и поставляешь искусство, чтобы всегда говорить и выказывать себя в речах. Но, вероятно, Неокесария причиной твоего молчания передо мной, и, следовательно, должен принимать я за милость, что помнишь еще о своем отечестве, потому что нечем добрым и помянуты так говорят слышащие. Но в старину был ты в числе ненавидимых за меня, а не в числе терпевших, чтобы ненавидели меня другие. Посему будь ко мне таков же, и пиши, где бы ты ни был, и вспоминай обо мне, как следует, если только я значу для тебя что-нибудь. Но есть и некоторое право требовать равной любви в вознаграждение тому, кто стал первый любить. 237. К Фекле (Просит прислать вина для строителей церковной ограды) В минувшем году была на родине сильная стужа, и на виноградных лозах побила усики, которые уже разветвились к образованию из себя гроздьев; оставшись же бесплодными, и наши чаши сделали они безвлажными и пересохшими. Но что заставило меня так жалобно тебе описывать бесплодие растений? Чтобы сама ты, по слову Соломонову, стала для нас виноградом зреющим (см.: Песн. 2,13), и летораслией плодовитой, которая не гроздями украшена, но источила уже для жаждущих влагу из гроздьев. Кто же эти жаждущие? Строители церковной ограды. Не имея возможности напоить их горным напитком, прибегаю к твоей многогроздной руке, чтобы ты приказала своим источникам излиться на нас рекой. Сделав это вскоре, оживишь у многих пересохшие уста, а прежде всего, как нельзя больше, обрадуешь меня, который аттически выпрашивает себе на бедность. 238. К Ливанию софисту (203) (От имени матери, посылающей к Ливанию сына) Я - матерь, послала к отцу детище — матерь по природе — к отцу по урокам красноречия. Потому, чтоб заботилась о нем я, позаботься ты.