Святитель Григорий Богослов / Песнопения таинственные (13)

Для нас достаточно и сих благородных уроков, то есть, законов, начертанных на скрижалях, и нравов, предписанных на горе. Должно ли же к этому присовокуплять что-нибудь нечистое? Ни мало не будете худо и се худого собрать что-нибудь хорошее и любезное. Иных и много опередить не очень похвально; за то как худо, если они опередят тебя многим! Поэтому упомяну к об язычниках, впрочем кратко. Стагирский философ хотел ударить одною человека, которого он застал в постыдном и худом деле; но как скоро почувствовал, что в него самого вступил гнев, борясь со страстью как со врагом, остановился, и помолчав не долго, сказал (подлинно мудрое слово!): «Необыкновенное твое счастье, что защищает тебя мой гнев. А если бы не он; ты пошел бы от меня битым. Теперь же стыдно было бы мне худому ударить худого и, когда сам я побежден страстью, взять верхе над рабом». Так рассудил он. Об Александре же рассказывают, что, при осаде одного эллинского города, когда неоднократно рассуждал он, что делать с этим городом, Парменион однажды сказал ему: «если бы я был Александром, то не пощадил бы сего города». Но Александр отвечал: «И я не пощадил бы, если бы я был Парменионом. Тебе прилична жестокость; а мне кротость». И город избег опасности. Но не достойно ли похвалы и это? Один человек, не из числа почтенных граждан, злословил великого Перикла, и до самого вечера преследовал его многими и злыми укоризнами. Но Перикл молчал, принимая это оскорбленье, как почесть; воща же ругатель устал и пошел домой, велел проводить его с светильником, и тем угасил его гнев. А другой когда оскорбитель ко множеству оскорблений присоединил такую угрозу: «чтоб самому мне несчастно погибнуть, если тебя негодного при первом удобном случае не предам злой смерти!»—заставил его переменить свое расположенье такими, подлинно человеколюбивыми словами: «чтоб и мне погибнуть, если не сделаю тебя своим другом!» Но чтобы не одно древнее взошло в наше слово, и не осталось без вниманья то, чему сами мы свидетели, справедливо будет упомянуть о Констанции, который, как сказывают, произнес однажды достопамятное слово. Какое же это? Один сановнике хотел раздражить его против нас (православных), потому что не терпел многих преимуществ, какие были даны нам. Ибо Констанций, сколько известно, был благочестивейший государь. Сановник, между прочим сказал и такое слово: «какое животное так кротко, как пчела? но и она не щадит тех, которые сбирают ее соты». Царь выслушал это и отвечал: «Ужели же не знаешь, превосходный мой, что жало не безвредно и для самой пчелы? Она жалит, но в то же время и сама погибает». Столько имеешь у себя врачебных средств от сего недуга, но всех важнее, как сказано, заповедь, которая не позволяет тебе отвечать обидой даже и тому, кто ударил тебя. Ибо ветхозаветным предписано: не убий; но тебе повелено даже и не гневаться, а не только не бить и не отваживаться на убийство. Кто запрещает первое, тот не дозволяет и последнего. Кто истребил семя, тот воспрепятствовал прозябнуть ему в колос. И не смотреть с худым пожеланием—значит отсечь любодеянье. Не клясться—вот предохранительное средство от ложной клятвы. Так и не гневаться—значит поставить себя в безопасность от покушенья на убийство. Ибо рассуди так: гневливость доводит до слова, слово—до удара, от удара бывают раны, а за ранами, как знаем, следует и убийство; и таким образов гневливость делается матерью жестокого убийства. Кто получил когда-нибудь награду за то, что он не убил? Но не гневаться—есть одно из похваляемых дел. Воздаяньем за первое служит то, что избегаешь опасности; а вознагражденьем за последнее обещан тебе участок земли драгоценной. Послушай, чего желает кротким Христос, когда перечисляет блаженства и определяет меру будущих надежд (Матф. 5, 5). На сей конец дает Он тебе и сообразные се ним законы. Тебя ударили в ланиту? Для чего же допускаешь, чтоб другая твоя ланита оставалась без приобретения? Если первая потерпела сие непроизвольно не велика ее заслуга, и тебе, если хочешь, остается сделать нечто большее, а именно, произвольно подставить другую ланиту, чтобы сделаться достойным награды. С тебя сняли хитон? отдай и другую одежду, если она есть у тебя; пусть снимут даже и третью: ты не останешься без приобретения, если предоставишь дело сие Богу. Нас злословят? будем благословлять злых. Мы оплеваны? поспешим приобрести почесть у Бога. Мы гонимы? но никто не разлучит нас с Богом; Он—единственное неотъемлемое наше сокровище. Проклинает тебя кто-нибудь? молись за клянущего. Грозит сделать тебе зло? и ты угрожай, что будешь терпеть. Приступает к исполнению угроз? твой долг—делать добро. Таким образом приобретешь две важные выгоды: сам будешь совершенным хранителем закона; да и оскорбителя твоего кротость твоя обратит к кротости же, и из врага сделает учеником, преодолев тем самым, что он взял над тобою верх. Итак, видишь ли? Всего более желай, чтобы тебе вовсе не гневаться, потому что это всего безопаснее, а если не так, старайся, чтобы исступление твое прекращалось прежде вечера, и не давай во гневе твоем заходить солнцу (Ефес. 4, 26), как тому, которое от вне твоим очам посылает лучи свои, так и тому, которое сияет внутри мудрых; а последнее солнце заходит для тех, у кого ум уязвлен, озаряет же совершенных и добрых, и видящим дает большую силу озарять. Скажешь: что ж? не сама ли природа дала нам гнев?—но она дала также и силу владеть гневом. Кто дал нам слово, зрение, руки и ноги, способные ходить? Все это даровали Бог и природа, но даровали на добро; и не похвалю тебя, который употребляешь их во зло. То же надобно сказать и о других душевных движениях. Это Божии дары—под руководством и управлением разума. Раздражительность, когда не преступает меры, служит оружьем соревнованию. Без сильного желанья неудобопостижим Бог, но знаю и наставника в добре; это—разсудок. Если же все это обращено будет на худшее: то раздражительность произведет оскорбленья и злодеяния, пожелайт распалить нас к гнусному сластолюбию, а рассудок не только не подавит сего, но еще поможет своими ухищреньями. Так добрые дарования отдаются во власть нашему растлителю! но не хорошо—Божий дар мешать со злом. Если в Писании слышишь, что бог гневается, и уподобляется или рыси, или медведице, которая от любви приходит в ярость, или воспламененному от вина и упоения, или мечу сверкающему на злых: то не принимай сего за совет предаваться страсти. Иначе будет значит, что ты изобретаешь для себя зло, а не освобожденья от него ищешь. Слушай Писание с добрым, а не с худым намереньем. Бог не терпит ничего подобнаго тому, что терплю я. Никто не говори этого! Он никогда не выходит Сам из Себя; это свойственно существам сложным и тем, которые большею частью в борьбе сами с собою. Но Бог, как очевидно, есть естество неизменяемое. Почему же Он таким изображается? По законам иносказанья. Для чего? Чтобы устрашить умы людей простых,—какую цель имеет и многое из выраженного словом. Разумей, что речь здесь не прямая, и тогда найдешь смысл. Поелику сами мы бьем, когда приходим в гнев; то поражение злых представили в виде гнева. Таким же образом изобрели мы зренье, слух, руки; и поелику имеем в них нужду для приведения чего-либо в исполнение, то приписываем их и Богу, когда Он совершает, по нашему представлению, то же. Притом слышишь, что от гнева Божья терпят злые, а не добрые, и терпят по законам правосудия. Но твой гнев не полагает себе меры и всех делает равными. Поэтому не говори, что твоя страсть дана тебе от Бога и свойственна самому Богу. Или, если думаешь о себе, что и ты подражатель Богу, то подражай; но прежде пусть ветры развеют болезнь твою. А если ты читал что-нибудь о гневе мужей благочестивых; то найдешь, что гнев их всегда был справедлив. И я думаю даже, что это был не гнев, а наказанье, справедливо положенное на злых. И это наказанье не было для них злом; напротив того, удары были весьма полезны: для требовавших многого очищенья в жизни, потому что иглистая ветвь сама призывает на себя острие железа,—полезны, говорю, были как до Закона, так и при Законе, пока он не приобрел надлежащей силы, как несовершенно еще укоренившийся в людях. Так угасишь ты в себе эту болезнь, утоляя ее предложенными тебе рассужденьями, подобно тому, как иные заговаривать аспидов. Но вот вторая забота: как удерживаться, чтобы не воспламенялся в тебе гнев от чужого гнева, как огонь от огня? Ибо равно худо, как самому первоначально предаваться злу, так и прийти в одинаковое расположенье с предававшимся худому стремленью. Во-первых, прибегни немедленно к Богу, и проси, чтобы Он нещадно сокрушил разящий тебя град, но вместе пощадил нас, которые не обижали других. А в то же время положи на себя затмение креста, которого все ужасается и трепещет, и ограждением которого пользуюсь я во всяком случае и против всякого. Потом изготовься к борьбе с тем, кто подал причину к сему гневу, а не кто предался ему, чтобы тебе, хорошо вооружившись, удобнее было победить страсть. Ибо неготовый не выдерживает нападенья. А кто хорошо приготовился, тот найдет и силы победить. И что значит победить? Равнодушно перенести над собою победу. В-третьих, зная, из чего ты произошел и во что обратишься, не думай о себе очень много, чтобы не смущало тебя высокое и не по достоинству составленное о себе мненье. Ибо смиренный равнодушно переносит над собою победу, а слишком надменный ничему не уступает. Но те, которые, чтобы сколько-нибудь остановить свое превозношенье, сами себя называют землею и пеплом, как от них же мне известно, суть Божьи друзья. А ты, как будто совершенный, отказываешься терпеть оскорбленья. Смотри, чтобы не понести тебе наказанья за самомненье. Где же тебе согласиться потерпеть что-нибудь неприятное на самом деле, когда не можешь снести благодушно и слова? В-четвертых, знай, добрый мой, что и жизнь наша ничто, и мы все не безгрешные судьи о добрых и худых делах, но большею частью и всего чаще носимся туда и сюда, и непрестанно блуждаем. Что гнусно для нас, то не гнусно еще для Слова; а что не таково для меня, то можете быть, такими окажется для Слова. Одно без всякого сомненья гнусно; это—злонравье. А здешняя слава, земное богатство и благородство—одни детские игрушки. Поэтому, о чем сокрушаюсь, тем, можете быть, надлежало бы мне увеселяться; а при чем поднимаю вверх брови, от того — более смиряться, нежели сколько теперь превозношусь, надмеваясь неблагоразумно. В-пятых, будем иметь больше рассудительности. Если нет ни малой правды в том, что говорит воспламененный и ослепленный гневом; то слова его ни мало нас не касаются. А если он говорит правду; то значит, что сам я нанес себе какую-нибудь обиду. За что же жалуюсь на того, кто объявил оставшееся доселе скрытым? Гнев не умеет сохранять верности. Ибо, если прибегает он часто и к неправде; то удержит ли в себе тайну? После сего уцеломудришь себя в гневе, рассуждая так: Если эта вспышка не есть зло, то несправедливо и обвинять ее. А если зло, что и действительно, в чем и сам ты сознаешься: то не стыдно ли терпеть в себе то, что осуждаешь в других, когда терпишь от них сам, и не вразумляться примером своего врага? Притом, если и прежде не пользовался добрым о себе отзывом тот человек, который горячится и дышит дерзостью: то и теперь порицанье падет, очевидно, на него, а не на тебя. А если он человек превосходный, то не почтут тебя здравомыслящим за ответ, потому что мнение большинства всегда склоняется в пользу лучшего. Но ты делал ему добро? Тем более его осудят. Но он обидел тебя? Ты не делай ему зла. Но его надобно остановить? Что ж, если в большее придет неистовство? Он первый начал? Пусть вразумленный и словом и благонравьем твоим, как можно скорее, сокрушит свою ярость, как волна вскоре рассыпающаяся на суше, или как буря не встречающая никакого сопротивленья. Это обидно!—Точно, обидно, если и ты падешь с ним вместе. Ужели и на укоризны больных станем отвечать укоризнами. Не равнодушно ли переносишь ты исступленье беснующихся, разумею таких, которые невольно изрыгают злословье? Почему же не перенести сего от безумного и пришедшего в сильную ярость? Конечно, должно перенести, если сам ты в здравом уме. Что сказать о пьяных, у которых рассудок потемнен вином? Что, если мимо тебя пробежит бешеная собака? Что, если верблюд, по естественной своей наглости, закричит во все горло, и протянет к тебе шею? Пойдешь ли с ними в драку; или, по благоразумью, побежишь прочь? Что, если непотребная женщина будет стыдить тебя своими срамными делами? А у непотребных женщин это обыкновенное дело; им всего кажется стыднее знать стыд; и они знают одно искусство—вовсе ничего не стыдиться. О Синопийце рассказывают, что, приходя к живущим в непотребных домах, старался их раздражать. С каким же намереньем? С тем, чтобы их оскорбленьями приучить себя без труда переносить оскорбленья. И ты, если размыслишь об этом,— станешь презирать оскорбленья. Скажу тебе один искусственный способ. Хотя он и не достоин вниманья тех, которые предпочитают кротость: однако же скажу; потому что может погашать неприятность. Смотрел ты иногда на кулачных бойцов? Прежде всего оспаривают они друг у друга выгодное место, того и домогаются, чтобы одному стать выше другого; потому что это не мало содействуете одержанию победы. Так и ты старайся занять выгоднейшее положенье; а это значит, пришедшего в ярость старайся низложить шутками. Смех—самое сильное оружье к препобеждению гнева. Как в кулачных боях, кто в сильной стремительности и ярости по пустому сыплет удары, тот скорее утомляется, нежели принимающий на себя эти удары, истощение же сил—неискусный в бою прием; так и тому, кто оскорбляет человека, который не сердится на его нападенье, но смеется над ним, всего более бывает это огорчительно; напротив того, если встречает, он себе сопротивленье, это приносит ему некоторое удовольствие; потому что доставляется новая пища гневу, а гнев ему весьма приятен и ненасытим. Заключеньем моих тебе советов пусть будет следующее. Какое существо по преимуществу кротко?—Бог. А у кого природа самая раздражительная?—У человекоубийцы, который (да будет тебе известно!), сверх других наименований, выражающих его лукавство, называется и гневом. Какую же часть намерен ты избрать? А избрать ту и другую невозможно. Рассуди и то, кто будет осмеян, и кто похвален. Ибо и это не маловажно для рассудительного. Что еще сказать? Заклинаю тебя, гнев— друг пороков, неприязненный мой защитник и покровитель, надмевающий меня и предающий во врата адовы, покорись ныне Богу и слову. Покорись, гневливость,—это воскипение, эта полнота человекоубийцы, это очевидное безобразье лица, это обуревание мыслей, это упоение, эти бодцы, понуждающие низринуться в тартар, этот легион бесов, это многосложное зло, расторгающее узы и путы на ногах, покорись; ибо Христос, Которого не вмещает вселенная, и Который Своим кормилом непогрешительно движет целую вселенную, уделяя жизнь и человекам и Ангелам, а призывающим Его усердно дарует разрешенье и от лукавых духов и от страстей, Христос хочет, чтобы ты немедленно бежала отсюда и, войдя в свиней, скрылась в бездну! Готово принять тебя это стадо, низвергающееся в глубину. Но не касайся нас, о которых имеет попечение сам Бог! Вот слово моего безмолвия! А вы, разрешившее слово, если изречете что-нибудь достойное вещания, вещайте и мне. А если слово ваше достойно молчанья; то не произносите и для меня. Тогда и слух свяжу для слова, как связал слово. Оглавление На тех, которые часто клянутся Разговор: Что хуже клятвы? Я рассуждаю, что ничего нет хуже. Скажи же, чем это доказываешь? Самыми очевидными и ясными доводами. Открой, какими? Следующими; отвечай мне, и увидим. Говори, любезнейший, что только можешь сказать. Знаешь ли, что выше всего тебе известного? О каком роде вещей спрашиваешь? О всем, что ни есть видимого и мысленного. Я ничего не представляю себе выше Бога. Ты отвечаешь правильно, но я спросил неправильно. Как же надлежало? Бог не есть что либо высшее, потому что Он несравним. Не ясно ли это? По мне, весьма ясно. Посему надлежало, может быть, спросить так: что самое высочайшее? Думаю, что так. Но и это не сравнительно ли будете сказано? Не полагаю. Как же скажешь? Высочайшим бывает что-нибудь не иначе, как в отношении к сродному с ним. А с Богом что сродно? Ничто. Посему о Боге надлежит выразиться иначе. Как ты скажешь, так и я готов принять. Что же? Не должно ли сказать, что Бог несравним ни с чем из всего известного? Кажется, что так. А не досточтим ли, и не единственно ли досточтим Он для всякого естества? Единственно досточтим; это хорошо сказано. А будучи досточтим, может ли быть вместе и оскорбляем? Как соединить несоединимое? Рассмотрим же: к чести ли Божьей служит клятва? Но по крайней мере не к оскорблению. Так; если бы не было опасности от ложной клятвы. Тогда клятва была бы делом богочестия. Но теперь смотри, в чем дело, и к чему оно клонится? Почти понимаю; однако ж прошу объяснить речь очевидным подобьем. Каким бы это? Видал ты большой камень, падающий с горы? Очень часто. И он катился вниз с великим шумом? Даже наводил большой страх. А видал также, что его удобно останавливали? Разве кто другой видал, а я нет; потому что камень сам себя понуждает к паденью, и сильнее, всякой руки. Правда твоя. То же бывает и со мною; стремительность увлекает меня в насильственный поступок. Но в начале и мне, так же как и камню, очень не трудно было бы удержаться в покое? Очень не трудно, и почему бы не удержаться? Этому камню подобен и всякий порок, особенно же, как думаю, худой навык клясться. А почему же так? Слушай: этот порок имеет не малую привлекательность. А если человек получает к нему пристрастье; что тогда бывает? Он уже не удерживается, пока не низринется в стремнистую бездну. Что разумеешь под стремниною? Самая большая из стремнин есть ложная клятва. Приятно было бы слышать, почему это. А многие и не знают, сколько это худо. Сколько же именно? Не часто ли случается, что иной клянется своим спасеньем? Очень не редко. Что же это? Боится, чтобы, поступив худо, не терпеть за сие зла, и сам полагаете на среду пред Богом собственное свое спасенье, решаясь погибнуть, если каким ни есть образом солжет своему слову. Так мне кажется. Такое же сделай рассужденье, если когда клянешься и Богом. Какое же? Желательно видеть. Ты полагаешь на среду Бога своей веры. Да, не иначе. И для клянущегося в правду Бог соблюден; а если клянемся ложно, то в отношении к нам Он утрачен. Справедливо говоришь. Но скажи, что значит, по твоему мнению, не соблюсти для себя Бога? Думаю, что это значит отречься от Бога. Итак, ложная клятва, как давно уже это доказано, есть отреченье от Бога. Как же избежать клятвы? Приобретем такие нравы, которые бы внушали доверие. Великое дело сказал ты. Благонравным менее нужды в клятве; что говорю: менее? Им вовсе не нужна клятва. За них порукою добрые нравы. Действительно так. Скажи же, что приобретают те, которые много клянутся? Осмеянье. А к этому что еще присовокупить? Разве то, что им не верят, когда говорят и правду. Согласен на это. Итак, послушайся меня, и, воспользовавшись врачевствами рассудка, особенно положи в себе преграды этому недугу. Многие же из известных мне одерживали верх над недугами и этого сильнейшими. Каме разумеешь сильнейшие недуга? Гнев, зависть, невоздержность и тому подобное. Почему же они сильнее? Потому что пожелание больше. А к чему пожелание стремительно, к тому и привязанность сильнее. Совершенно основательно. Но если болезнь в тебе неудержима, что тогда делать? По крайней мере остерегайся непрестанно, при всяком случае, умножать тяжкие клятвы. Когда же, какие и при каких случаях дозволишь ты клятвы? Например: дозволишь ли, когда настоит нужда? Пусть так. Но присовокупи: какая именно нужда. Не та ли, чтобы иных избавить от опасности? Тогда по крайней мере полезна клятва. Или и себя избавить от обвинения в гнусном преступлении. Да! Но клятва никогда не должна служить мне к приобретенью имущества, потому что сие представляется крайне гнусным и весьма легко может вовлечь в ложную клятву. Да и что, кроме корысти, чаще приводит к ложным клятвам? Как скоро касается дело до денег, весьма многие оказываются злонравными. Кто не согласится с этим? И Софисты утверждали то же. Важно ли же это для нас? Ни мало. Но если станем подражать, и окажемся худшими; то сие будет нам стыдно. И очень. Каких же клятв особенно избегать должно? Само собою видно. Однако же безопаснее услышать от тебя. Я утверждаю, что должно избегать клятв наиболее ужасных. Разве боишься выговорить? Короче сказать, тех, в которых упоминается Божье имя. А в которых упоминаются Писание, Христовы страданья, и приношения Богу? И это равно таинственно. А у нас всего более в употреблении сим клясться. О том и проливаю слезы. Ибо что утверждено обычаем, то обращается в закон. Однако же, чего не может преодолеть разум? Какую же дозволишь клятву? Желал бы никакой не дозволять; а в противном случае пусть будет какая-нибудь другая клятва. Уже ли не должно клясться женою, детьми, спасением, жизнью и будущим беспечальным веком? Это суть проклятья; хотя почитаются также и клятвою. Пусть почитаются; только бы мы, поражаемые сею клятвою, не погибали. В таком случае нет опасности для души, которую погубить есть уже конечная смерть. Справедливо говоришь. Но у тебя, как скоро закипело сердце, при всяком случае готовы на языке: Бог, святая трапеза, что для тебя всего любезнее, крест, жена, Божья кровь, своя собственная кровь, земля и море, словом, что ни представит тебе прежде всего твоя негодная опрометчивость, при содействии твоего губителя, который производит даже и то, что самая болезнь кажется тебе приятною, и ты (странное неразумие!) остаешься уверенным, что с твоего гнилого языка льется золото. Точно так бывает, как говоришь ты. Одна волна воздвигает другую, когда в тебе дышат, может быть, гнев, а может быть, и страсть к деньгам. Ибо много сетей; и человек не почитает страшным делом расточаемых им клятв. Да, не почитает страшным. Но его бедного душит клятва, если задерживает ее в себе Ты как живописец изображаешь эту страсть. Он думает уверить тем самым, чрез что делается более недостойным вероятия. Не понятное ли это дело? На что тебе много слов, если имеет силу одно? Конечно, напрасный труд. На что же тебе и многие клятвы, если бы имела силу одна? Конечно, напрасный труд. Думаю, что тогда не было бы нужды во многих. Посему множество клятв есть уже признак, что нет к тебе доверенности. Не иначе; правду ты говоришь. Поэтому или вовсе не клянись, или клянись как можно реже. Это всего лучше. Если одна клятва нарушается, то и все будут нарушены. Прекрасное заключенье. Разве иной скажет: множеству клятв лучше поверять. Так обыкновенно думают. Но разве, сложив вместе несколько пылинок, сделаешь из этого золото? Кто ж это сделает? в природе ли это вещей? А на каком же основании из многого невероятного составится вероятное? Мне кажется, что никакого нет к тому основанья. Перестанешь ли, наконец, предпочитать всему самое негодное богатство, то есть, всегда и при всяком деле, ешь ли, играешь ли в зерне, плывешь ли, путешествуешь ли, в счастии ли ты или в несчастии, продаешь или покупаешь, радуешься или печалишься находишься в кругу друзей и пирующих, изрыгать клятвы, подобно пресытившемуся пищею или питьем? Весьма бедственное дело поступать так. Не клянешься ли также ради всего, как будто ты уже сам не свой, как скоро другие взяли над тобою верх, словом ли, делом ли, прикровенно ли, или насильственно? По большей части так бывает на деле. Этим оскорбляешь ты всех, и Бога и тварей. Каким образом всех? Таким, что все смешаешь во едино, даже и то, что не равно между собою. А это—вервь от узды. Что же скажешь на это? не находим ли, что и Бог иногда клянется? Так говорит Писанье. Но что совершеннее Бога? Конечно, не найдешь ничего совершеннее. А если ничего нет совершеннее; то значит, что Бог и клясться не может. Как же Писание говорит, что Бог клянется? Как скоро Бог говорит что-нибудь, это уже есть клятва Божия. Как же в Писан говорится, что Бог клянется Самим Собою? Как? Он перестал бы совершенно быть Богом, если бы сказал ложь. Ты говоришь нечто страшное. И это в естестве Божьем, чтобы не лгать. Против сего никто не будет спорить. А что? Ветхий Завет не запрещает клятвы, но требует только истинной. Но тогда и убивать было законно; ныне же не позволено даже ударить. Почему так? Тогда подвергалось осуждению совершение худого поступка: ныне же осуждается самое первое движение ко греху. Так мне кажется; потому что мы простираемся к большему совершенству. А потому целомудренный и не клянется. Что же? Им, как младенцам, даешь одни начатки пищи, чтобы впоследствии могли принимать совершенную пищу? И справедливо, и весьма умно. Говорят, что и Павел клянется. Кто это сказал тебе? Верно, какой-нибудь пустослов? Павел сам говорит: «свидетель ми есть Бог» (Рим. 1, 9), и: видите Бог. Это не клятва. А что же? Непререкаемое подтверждение важности сказанного. Дозволь и мне то же. О, если бы ты и во всем, по мере силе, стал Павлом! Это-—верное для тебя мерило. Не уступишь ли чего-нибудь гневу? Хорошо. А в гневе, конечно, всякому случается клясться. Ужели по твоему мнению одинаков зло хуже зла двойного? Возможно ли это? Каково тебе покажется, если ничем не раздраженный вдруг начинаете клясться? Это весьма худо. А если я раздражен, и сделаю еще новое зло? И это также худо. Впрочем меньше худо, если сделано по незнанию. Но я подлежу ответственности за всякое свое произвольное движенье. Но если клянусь, хотя произвольно, однако же для того, чтобы избавить от опасности? Пусть дозволяет кто-нибудь другой! А если кто напишет клятву не произнося ее словом? Что же значит письмо? Рукописанье связывает крепче узе. Если же по нужде? Для чего не умер? Надлежало прежде принять смерть. А если дана клятва, когда не лежало пред клянущимся Писание? Что делает клятву священною: страница, или Бог? Очевидно, что Бог. Ты боишься пергамена; а я больше боюсь Бога. Многие подвержены этой болезни. Со многими бывает то же, что и с человеком, который бьет и бесчестит господина, а дает свободу, или даже готов оказать честь, его рабу. Какое поругание! Или который бережете царское изображенье, а самого царя свергаете се престола. И это бываете. Но если осталось еще что сказать, присовокупи и то. Многие говорят: язык произнес клятву, а ум не давал ее. Но легче во всем другом найти себе извиненье, нежели в клятве. Никто и нисколько да не обманывает сам себя. Во всяком случае клятва дана, а двоедушием сколько еще увеличивается грех! Вижу и сам. Что такое клятва? Решительная мысль. В ужас прихожу, слыша слова твои. Так говоришь; но пока не вижу на опыте, не знаю, верно ли это. Ибо верны дела. И свинья приходит тотчас в ужас, когда слышит крик другой свиньи. Да. Но это еще не великое дело. Если же слово коснулось сердца; за сне хвалю. Но что же? разве нет у меня очистительной купели? Есть. Но рассуди. О чем же должно рассудить? Она очищает грехопадения, но не всегда очищает и нравы. Когда же может очищать и нравы? В том одном случае, если предочистишь их несколько. Понимаю. Нужен страх, чтоб не грешить вперед; а то, что многое прощено, еще не достоинство. Почему же это? Объясни мне. Опасно, чтобы не потребовалось вторичное очищение. Что же это за очищение? растолкуй. Очищение посредством долговременных слез и измождения плоти. Не желал бы я иметь в нем нужды. Да! страшно потерять дар более удобный. Это—Божии скрижали. Точно, Божии; но ты напиши на скрижалях своего сердца. Хочешь ли знать, что и в этом видна брань завистника, который завидует твоим успехам? Очень одолжишь, сказав о сем. Ибо много терплю браней от врага. Слушай. Говори. Не без слез выслушивал я, когда ты говорил. Что такое? Не отопрусь, если говорил. Ты говаривал: если вымолвлю какое-нибудь слово, но не подтвержу его клятвою; то стыжусь своих речей, как чего-то неполного. Никакого нет сомнения, что говаривал так. И чего не достает, сам ты дополнишь к речи. Это есть клятва—худое дополнение. Подлинно страшный пламень! Но Платон делает вот что. Чтобы не поклясться каким-нибудь богом, из благоговения... Очень знаю, что скажешь. Был какой-то явор; им одним он клялся; но и тем не прямо. Хотя знал, чем клянется; однако же не присовокуплял: клянусь таким-то явором. Что же это такое? Какая-то тень клятвы, безыменное указание, клятва, и вместе не клятва. Так мудрецы клялись еще чужим гением. А это не что иное значит, как чем-нибудь да поклясться. Но вот чем покончим наш разговор. Так скоро грозишь оставить меня, не удовлетворив моей жажде. Если клятва кажется тебе еще чем-то маловажным; не хвалю сего. А если почитаешь ее такою, какова она действительно, т. е. делом весьма ужасным; то отважусь на острое слово, и буду заклинать тебя самою клятвою, бегать клятвы. Победа на твоей стороне. О, если это действительно так; прославлю за сие Тебя, Христе мой, чудодействующего и ныне, как чудодействовал Ты прежде! Тогда все мы единогласно воскликнем: аминь, да будет!