Святитель Григорий Богослов / Песнопения таинственные (11)

На целомудрие Хорошо обязаться супружеством, только целомудренно, уделяя большую часть Богу, а не плотскому союзу. Лучше остаться свободным от уз, все отдать Богу и высшим мирам. Бог не сопряжен, ангелы бесплотны; а вещество сопряжено и исполнено тления. Вступивший в супружество печется о супруге и о милых детях; а у девственников все попечение о Христе. Если жена может тебе дать то же, что и Бог, то супружеская жизнь равна безбрачной. А если не может, то и между сими родами жизни нет равенства. Поэтому не укоряйте меня, родители, предпочитающие супружество, а не чистоту; не унижаю супружества, но для себя избираю чистоту. Но иные пали… Прочь от меня ты, который берешь в пример немощных, а не совершенных! Немощные делают стыд сами себе, а совершенные — наша слава. Неужели, боясь града, не возделывать земли, не насаждать виноградной лозы? Море вводит в пристань всякого, кто отдается ему? Для чего мне брать примеры издалека? Сонмы ангелов не увлеклись за падшим Денницей. Иуда стал убийцею Владыки, а прочие апостолы — Его слава. Ты не смотришь же на неучастия своего супружества, на обольщения любодеев, которые и предмет твоей любви, и род твой делают для тебя чуждыми. Иди вверх, а зависть пусть остается внизу. Соблюдай во всем чистоту, дева, оставленная в невесты единому Христу храни красоту запечатленной. Христос милостив, но и ревнив, не терпит ничего безобразного, ничего неблагоприличного. В одежде лучшее убранство — неукрашенность. Избегай изнеженности, будь скромна в своих движениях, не привлекай к себе своими взорами моих взоров; соблюдай целомудрие в поступи; проводи время в уединении; замкни слух свой ключом; не позволяй любодействовать смеху; весьма много, если дозволишь себе и признак смеха. Гнев, пьянство и бес — равно опасны девам; а всего хуже пресыщение чрева. Красота пусть уступит молитвам и бдениям. И брату не позволяй, без крайней нужды, жить вместе с тобой. Для чего иметь перед глазами, что воспламеняет болезнь? Ничто так негнусно, как памятование только о плотском. Надежны для тебя, юная, только отец и Бог; а прочие да бегут от тебя, как некогда звери от Синая, когда на скрижалях начертан был Закон. Принесенное в дар Богу и дева должны быть неприкосновенны не для одних оскверненных, но и для взора всех. И телесные нужды да не порабощают тебя совершенно. Если потребуется для тебя что-нибудь, Бог источит из «сосуда», и «водонос» заменит тебе возделанную ниву (3 Цар. 17, 12). Многочисленный народ насыщается пятью хлебами, тем паче насытишься ты, предстоящая Богу. Посему, имея пречистого Жениха, красота Которого бесплотна, не сопрягайся с другим. Он будет тебе не муж, а прелюбодей, восхищающий любимое у живого Супруга. Неужели, посвятив сосуд Богу, присвоишь его себе? Неужели, избегнув содомского огня, опять в него возвратишься? Не отвердевай в соленый камень. Ты более, нежели вдова. Но и брак вдовицы не безвинен, если преступает пределы чистоты. Что маловажнее золотого языка и одной дидрахмы? Но они, будучи похищены, погубили воинство (Иис. Нав. 7, 21). Взирай на сие, дева, и повинуйся Богу. 2. Всякая добродетель возводит праведника на од ну степень выше. Кто не знает брачного ложа, тот равен ангелам. Кто подвизается в воздержании, тот старается сравниться с девами. Кто соблюдает супружескую верность, тот станет равен воздержному. Только подвизайтесь в целомудрии, чтобы достигнуть высших степеней. Оглавление На любомудрую нищету 1. Ты и в болезни весел, роскошествуешь, если только богата; чувствуешь, правда, зло, однако же есть у тебя и врачевство от болезни. А другой беден, но воздержен. И он втрое блажен, потому что нет у него ни зла, ни врачевства от зла. И я богатого, но раболепствующего страстям, тогда разве предпочту нищему и мудрому, когда человека крепкого силами, но помешанного в уме, соглашусь предпочесть здравому умом, хотя и худосильному. Пусть один, имея у себя много врачевства против страданий, тяжко болен; а другой, не имея ни одного врачевства, весьма здоров: которого из них станешь ты ублажать? Очевидно, здорового; а знаю, что то же скажет и всякий. Так и человека, который имеет нужду в немногом, хотя он и очень беден, предпочти богатому и деньгами и страстями. Оглавление На терпение 1. Поскольку ты нападаешь на меня, страждущего болезнью, то выслушай несколько слов и прими от меня урок. Мне лучше изнемогать, нежели тебе быть в силе. Я, который поставлен очищать злонравных, знаю, что болезнь для меня очистительный огонь, хотя есть и высшая тайна страданий. Лучше так думать, нежели, оставаясь оскверненным, в суетной надменности сделать себе какой-нибудь вред. Но ты весьма худ и не сознаешь болезни. Чтоб истребилась в тебе эта болезнь, пока ты не умер, она должна извлечь у тебя много слез перед Богом. Ибо если свет таков, то какова будет тьма? 2. Когда встречаешь человека, который худ и благоденствует, знай, что он блюдется для конца. А когда видишь доброго в несчастий, разумей, что скорбь служит очищением. Если и немного привлек он на себя нечистоты, то потребны труды стереть ее так, чтобы не осталось ничего годного к сожжению. Или неучастия бывают также, по Божию попущению, искушением и бранию от неприязненного. В этом да уверит тебя победоносный Иов. 3. Если, будучи несчастным порождением греха, процветаешь, то знай, что блюдешься для конечных мучений. А если, будучи добродетельным, получишь в удел скорбную жизнь, то знай, что очищаешься, как золото в горниле. Или если, как новый Иов, изнемогаешь телом в борьбе с завистником, то для того, чтобы после подвига получить тебе победный венец. Посему, и, благоденствуя, не услаждай тем мысли, и в горестях не падай духом, все принимая с Христоносным сердцем. Оглавление Счастье и благоразумие Один златолюбец где-то сказал: «Желаю тебе лучше каплю счастья, нежели бочку ума». Но мудрец возразил ему «Для меня лучше капля ума, нежели море счастья». Оглавление Пристрастие Всякое пристрастие опасно. Пристрастие к любимому — двойная опасность. Пристрастие к молодой девице — тройное жало. Если же она прекрасна, то это еще большее зло. И если представляется возможность супружества, то сама внутренность сердца стала пищею огня. Оглавление Смерть любезных Всякий гроб возбуждает горесть. Гроб сына — двойное горе; сына с добрыми качествами — такое бедствие, которое палит как огонь. А если сын едва лишь сочетался браком, то сердце родителей рвется на части. Оглавление Недобрые друзья 1. Тяжело страдать, а еще тяжелее страдать от друзей. Если же друзья угрызают тайно, то сие нестерпимо; и если они верующие,—еще нестерпимее; а если Божии служители, то куда обратиться тогда? как избежать стремления зол? 2. Тяжело сносить огорчение. А если оскорбляет друг, — это низко. Если он угрызает тайно,—это зверско. И если это болтливая жена; то живешь в одном доме с бесом. И если это судья, то нужны гром и молния. А ежели священнослужитель; тогда Ты, о Христе, выслушай и «вступись в тяжбу» (Псал. 42, 1). Оглавление О смиренномудрии, целомудрии и воздержании От многих слышу, и желал бы сказать, что слышу не напрасно; но дело должно служить оправданием слову,—слышу, что и те, которые тщательно наблюдают каждый шаг молодых людей, почитают тебя юношею боголюбивым, подающим добрые признаки благонравия; потому что, по пословице, лев виден и по когтям; — слышу, что они от удовольствия сообщают это друг другу за чудо. Хорошо, если Промысел, все устрояющий во благое и желающий твоего преуспеяния, такою молвою пролагает тебе путь к делам, чтобы, предупрежденный добрым о себе мнением, в этой славе имел ты для себя как бы некоторый залог призвания к благочестию! Но пусть, кто хочет, тот и делает о сем догадки; а я, что слышу, с того и начну речь, именно же, что ты употребляешь старание прозреть душою в горнюю высоту, и расторгнув мглу, какая покрывает нашу здешнюю совершенно земную жизнь, устремив взоры выше, оставив за собою персть, свергнув с себя узы этого сложного мучителя, восстающего на образ Божий, хочешь посвятить себя Богу. Сие одно и надобно почитать предметом изучения, первым и величайшим благом для людей. Ибо найдешь ли что подобное в вещах вдающихся долу, и в других игрушках, которыми надмеваются люди, в этих, как говорят, дарах времени и счастья, хотя бы собрались вместе все и всем принадлежащие блага, какие действительно есть, или почитаются благами в скорбной жизни? найдешь ли столько выгод, хотя, по-видимому, преступишь пределы? Положим, что имеешь ты у себя, чем обладал, осыпанный золотом, Гигес, и, безмолвно властвуя, одним обращением перстня приводишь все в движение. Положим, что рекою потечет к тебе золото, что загордишься ты, как лидийский царь, и что сам персидский Кир, величающийся могуществом престолов, сядет ниже тебя. Положим, что пресловутыми ополчениями возьмешь ты Трою, что народы и города изваяют твой лик из меди, что одним мановением будешь приводить в движение народные собрания, что речи твои удостоятся венцев, что покажешь в судах Демосфенов дух, что Ликург и Солон уступят тебе в законодательстве. Пусть в груди твоей живет Омирова Муза; пусть у тебя Платонов язык, который у людей почитается медоточивым, да и действительно таков! Положим, что ты опутываешь всех сильными возражениями, как неизбежными и хитро закинутыми сетями. Положим, что ты все поставишь вверх дном, с Аристотелем или с какими-нибудь новыми Пирронами, соплетая понятия в неисходные лабиринты. Положим, что тебя, окрыленного, понесут вверх эти баснословные (что бы они ни значили) Пегас или стрела Скифа Авариса. Все это, о чем я сказал, а также блистательное супружество, сибаритский столь, и все прочее, чем превозносится наша мысль, доставит ли тебе столько выгоды, сколько полезно поставит все сие ниже себя, а иметь в виду достоинство души, знать: откуда она произошла, к кому и куда должна возвратиться, и какое стремление сообразно в ней с разумом? Поелику, как гадаю сам и как слышу от мудрых, душа есть Божественная некая струя, и приходит к нам свыше или вся, или властитель и правитель ее—ум: то у ней одно дело единственное естественное ей—парить горе, вступать в общение с Богом, непрестанно устремлять взор к сродному, как можно менее порабощаясь немощам тела; ибо тело и само стремится к земле, и душу влечет долу, вводить в это приятное скитание по предметам видимым, в это омрачение чувств, в котором душа, не управляемая разумом, постепенно погружаясь, падает ниже и ниже. Но если владеет ею ум, и часто, как уздою, сдерживает словом; то, возвышаемая им, может быть, вскоре достигнет она священного горнего града, а наконец получит и желаемое ею издавна, то есть, прошедши все завесы, все нынешние тени, все здешние гадания, все отражения красоты в зерцалах, непокровенным умом узрит непокровенное благо, каково оно само в себе, и прекратит свое скитание, насыщенная светом, которого желала сподобиться, и возобладав там высочайшею красотою. Ибо Сотворивши все премудрым Словом, чрез срастворение противоположностей Составивший неизреченную гармонию вселенной, и Приведши мир сей из неустройства в устройство, еще большее чудо показал в природе живого существа. Но я полюбомудрствую с тобою, начав слово несколько выше. Бог есть или ум, или другая совершеннейшая сущность, постигаемая напряжениями единого ума. Богу известно, совершенно ли постижим Он для горних умов; но не ясно постигается нами, над которыми распростерто облако грубой плоти— этот неприязненный покров. Столько знаем мы о Боге, но больше узнаем в последствии. Поелику же начатки слова воздали мы Богу; то посмотрим теперь, каково и то, что от Бога. Две здесь крайности, и две противоположные природы. Одна близка к Богу и досточестна: ее именуют словесною и исполненною ума; наименование же это производится от Слова; и таков, сколько известно, чин существ предстоящих к Богу, верховных и второстепенных Ангелов, который выше всего чувственного и телесного, и первый озаряется начальственною Троицею. Другая природа весьма далека от Бога и Слова; ее называют бессловесною; потому что лишена слова, и скрывающегося в звуке, и изрекаемого. Но Бог-Слово, как совершеннейший Художник, разлучив сии природы, и премудро сопрягая тварь, созидает и меня—живое существо, сложенное из обеих природ, сочетав во едино и слово и бессловесное, то есть, невидимую душу, в которой ношу я образ всевышнего Бога, и видимое (τόηνον) тело. Таково смешение этой досточестной твари, которую можно назвать новым миром, в мире малом—миром великим! И как Сам Он преисполнен света и добра, то и мне даровал несколько добра; восхотел же, чтоб оно было моим делом. А для сего показал мне тогда же границы той и другой жизни, и определил их словом, придал в помощь твари закон, поставил меня самопроизвольным делателем добра, чтобы борьбою и подвигом приобрел я венец; потому что для меня это лучшее, чем жить свободным от ограничений. Таков закон в устройстве моего состава. Но он непрестанно возмущается многочисленными переворотами здешней жизни, порываемый туда и сюда, окруженный предметами, то зловредными, то благотворными, которыми он бедный разжигается и искушается, как золото на очистительных углях. А плоды посеянного нами будут собраны в последствии, на праведном суде Божием; там готовы точила — принять в себя плодоношение жизни. И посему-то, кто соблюдает закон, чтит частицу Божества, какую имеет в себе, во всяком деле, слове и движении сколько можно более, чист от всего попираемого, и не оскверняется ничем преходящим, а напротив того самую персть влечет с собою к небу; тот в награду за труды (подлинно, самое великое и премудрое таинство!) станет богом, и хотя богом по усыновлению, однако же исполненным высшего света, начатки которого пожинал он в некоторой мере еще здесь. А кто, преклонившись к худшему в своем союзе и сочетании, оказавшись сообщником дольнего, рабом плоти и другом скоротечного, оскорбляет жизнью своею Божественное благородство; для того, сколько бы ни был он благоуспешен в непостоянном, гордясь ничтожными сновидениями и тенями, обогащаясь, роскошествуя, превозносясь чинами, увы!—для того тяжки тамошние бичи, где первое из бедствий—быть отринутым от Бога. И ты, слыша это и уверившись в сказанном, шествуй правым путем, оставь же путь недобрый, если только послушаешься искреннего советника (а я знаю, что лучше тебе послушаться), и примешь мое слово. Доброму советнику, как говорят древние, должно вооружиться тремя доспехами: опытностью, дружбою и смелостью; а у меня, как найдешь, нет недостатка ни в чем этом. Опытность простер я до такой степени, какая прилична человеку, который долго трудился, не мало времени беседовал с писаниями мудрых и с письменами богодухновенных учений— этим сладким источником, доступным только для целомудренных, в котором иное исчерпал я едва не до глубины. А что касается до сказанного мною во-вторых, то есть, до благорасположения; в этом есть самое сильное удостоверение; ибо тебе, любезнейший, желаю того же, что прежде присоветовал себе, когда стеклись вместе и размышления и опасности бурного моря, соединившего меня с Богом; так как страх нередко бывает началом спасения. Опытов же смелости лучше не видеть тебе ни от меня, ни от людей, для тебя сторонних. Да ты и не увидишь их, если послушаешься моих слов; потому что будешь достоин похвал, а неукоризн. А по всему этому предай себя мне, предай, говорю, а я передам тебя Богу, предавшийся Которому сам будет в приобретении; потому что сам Бог делается достоянием предающегося Ему. Достигнешь же истины, рассуждая так. И у Еллинов есть мудрецы, впрочем, не мудрые. Ибо можно ли назвать мудрыми тех, которые не познали высочайшего естества—Бога, первой вины всех благ; тогда как разумных приводит к Богу и природа и порядок всего видимого и умосозерцаемого? Можно ли назвать мудрыми тех, которые или вовсе изгнали из мысли Божество, или отринули Промысл, или положили Ему меру, чтобы Бог, спасая, не утрудился? Одни из них, взяв в наставники зрение, вручили державу звездам, которые нам сослужебны, и такими вождями всего весьма худо были водимы сами. Другие, ниспав еще глубже, стали поклоняться гнусным животным. Иные же в тенях демонов и в баснях нашли защитников своим страстям, воздвигли памятники, достойные своего безумия, и капища—произведения вещества и рук человеческих. Кто ж будет столь не мудр, чтобы признать их мудрыми? Впрочем, если угодно, они были и мудры. Найдешь, что они были несогласны и далеки один от другого в иных учениях, а именно: в понятиях об умосозерцаемом и видимом, о Божием промысле, об идеях, о судьбе, о бесконечном веществе, об устройстве тал, о душе, об уме, об обманчивости чувств. От сего произошли Стоики,—эти надутые лица, Академии, хитросплетенья Нирронистов, недоумения и остановки над словами пустыми и произвольно составленными. Но не согласные в этом, все они равно и единодушно хвалят доброе, и ничего не ставят выше добродетели; хотя приобретается она множеством усилий, бесчисленными трудами и продолжительным временем. Упомяну для примера о некоторых, чтобы ты и отсюда мог научиться добродетели, и с терний, как говорят, собирая розы, и у неверных учась совершенству. Кто не слыхал о синопском псе (Диогене)? Он (не говорю о других его делах) вел такую дешевую и умеренную жизнь (и в этом сам себе был законодателем, а не Божий хранил закон, и не какими-нибудь водился надеждами), что имел у себя одну собственность—палку, и домом служила ему под открытым небом катающаяся среди города бочка, укрывавшая его от нападения ветров; и ее предпочитал он златоверхим чертогам. Пищу же составляло для него то, что без труда можно было взять и не готовя. Подобно и Кратесу, преодолев в себе привязанность к деньгам, и все свои владенья, как способствующие пороку и плотоугодию, оставив в запустении, взошел на ступени жертвенника, и поелику служение любостяжательности признавал рабством, как бы среди Олимпии, громогласно произнес сии удивительные и всеми повторяемые слова: „Кратес дает свободу Фивянину Кратесу". О нем же (впрочем никоторые приписывают сие другому философу подобного образа мыслей) рассказывают, что во время плавания, когда свирепела буря, а корабль обременен был грузом, охотно побросал он в глубину свое имущество, сказав притом сии достопамятные слова: „Благодарю тебя, случай, наставник мой в совершенстве; как удобно сокращаюсь я до плаща"! Один уступил имение свое родным; а другой, превзойдя и это, как нечто человеческое, и в один кусок золота обратив все, что у него было, пускается в море, и там отдает глубине это обольщение тщеславия, рассуждая, что других не должно ссужать тем, что не хорошо для себя. Я хвалю и за сие. Один из старинных псов (Циников), пришедши к царю, просил у него пищи, или действительно имея в ней нужду, или желая испытать царя; и когда царь, или в знак чести, или тоже для испытанья, охотно велел дать ему талант золота, он не отрекся взять, но получив, тут же в глазах давшего, на весь талант купил один хлеб, и сказал: „вот в чем имел я нужду, а не в гордости, которой не укусишь!" Это почти сходно и с моими законами, которые окрыляют меня подражать жизни и природе птиц, довольствуясь однодневною и не сеянною пищею, и вместе с лилиями, пышно облеченными красотою, обещают мне покров из безыскусственных тканей, если буду устремлять взор к единому великому Богу. Но если мне должно точнее испытать дела сих мудрецов, чтобы рассказы мои не оказались напрасными; то скажу, что сии чтители нестяжательности и жизни свободной, отрешенной от всех уз, во-первых, неверными путями стремились к совершенству. В них больше было хвастовства, нежели любви к добру; а иначе для чего были бы нужны алтари и провозглашения? Во-вторых, они отказывались от чревоугодия, потому что избегали не пресыщения богатством, а забот и трудов приобретать его; между тем иногда и скудость обращали в повод к сластолюбию. Это доказывают ячменные хлебы, брошенные ради пирога с кунжутами, и стихи из трагедии, особливо один сказанный при сем весьма кстати: „чужестранец, уступи место господам". То же доказывает и цикорий—пища бедных, обильный дар земли, скрывающийся из среды сладостей. Но у нас сделанное на показ—даже и не в числе добродетелей; у нас первое правило, чтобы левая рука не знала ясно движений правой. Если воздержание свидетельствует о божественной жизни; прекрасен Клеанфов колодезь, прекрасна Сократова скудная жизнь. Но как и гнусно многое! Например эти Хармиды и покров из плащей, под которым сей доблестный муж (подлинно это божественно!) беседовал с юношами; потому что одни красивые даровиты! Никто не уловляй добродетели чрез плотскую любовь—да погибнут такая рассужденья! Не сходятся пределы Мидян и Лидян. Похвалит ли кто поступок Алкмеона? Один из первых между знаменитыми Афинянами, отличный и родом и могуществом, столько предался он жадности к деньгам, сколько надлежало бы ему быть выше этой страсти. Крез много раз принимал его у себя радушно; и однажды показывая ему все свои золотые сокровища, и как владетель их, гордясь своим счастьем, велел взять себе золотой пыли, сколько может захватить. Тогда Алкмеон (подивись его неумеренности!) наполнил золотом и пазуху и рот, даже волосы покрыв золотою пылью, вышел к Лидянам достойным смеха богачем. А что такое Платон, этот мудрейший из людей! Что такое Аристипп, разумею этого пресладкого Аристиппа. Что этот, как думаю, обворожительный Спевзипп? Один вел жизнь неудачного торгаша, и для прибыли переносил морские труды, возя масло. Может быть, за это не назовешь еще его ненасытным, но припишешь иное и бедности. Но Платону пресмыкаться у царских столов—где тут ученость и честные труды? Не стану говорить о том, как продавали его с торга, и не сбыли бы с рук, если бы не нашелся один Ливиянин, который оказался лучше Платоновой Еллады, и за малую цену купил себе славу и ученость Платонову. А у этого Киринейца много было открытости; однако же к свободе примешивал он сластолюбие и вредил добродетели горьким своим учением. Умащенный благовоньями, задушал ими своих сопиршественников; а любезностью нрава и говорливостью пользовался он как средством к получение подарков. Так мудрый Архелай, не знаю для чего и за что подарил ему однажды женскую одежду. Платон не принял такого подарка, сказав на этот случай стих из Еврипида: „мне не надеть на себя женской одежды". Но Аристипп, как скоро подарок принесен быль к нему и достался в его руки, с охотой берет его и сказанный Платоном стих остроумно отражает другим стихом, произнеся: „целомудренная и на вакханалиях не утратит своего целомудрия". Этот же самый Архелай, как рассказывают, когда Софоклу хотелось получить от него какую-то вещь, отдал ее мудрейшему Еврипиду, и при этом сказал: „ты мне кажешься достойным того, чтоб у меня просить; а Еврипид достоин получить",—чем и дал разуметь, сколько превосходен нрав благородный. Но Лизимахов сын, который дал Еллинам законы о податях, и притом был из первых, как в народных собраниях, так и в военных делах, до того оказался нестяжательным, что город, на свои деньги выдав замуж его дочерей, почтил тем прекрасную нищету, и самого похоронит также на общественные деньги; потому что у него не нашлось, чем похорониться; не говорю уже о том, что по делам своим имел он и имя, один из всех и был, и наименован правдивым. А чтоб утверждаться не на древних только примерах, не умолчу и о добродетелях Римлян. Фабриций, одержав над Пирром победу в битве (а это был один из вождей весьма знаменитых), еще более восторжествовал над ним в следующем. Поелику надежда Пирра рушилась; то он пытался подкупить римского военачальника несколькими талантами золота. Фабриций не принял золота; однако же заключил перемирие. Когда же Пирр, как оказывают, во время дружеского с ним разговора, показал ему во всем вооружении одного самого огромного и великорослого слона; Фабриций, который дотоле не знал даже слонов и по виду, не испугался явившегося нечаянно слоновьего хобота, но спокойно сказал: „меня не пленило золото, не возьмет и зверь". Сего довольно; и то превзошло бы меру, что мог бы еще сказать иной презритель любостяжания. Поэтому не одобряй недобрых правил в старых книгах, которыми ты, добрый мой, воскормлен. Например: «Пусть называют меня худым за то, что получаю прибыль; это лучше, нежели, чтя законы богов, жить нищим, домогаясь тем славы". „Не трудись отыскивать род: мое благородство—кусок". «Деньги у людей всего почтеннее. Никто так не жалок, как нищий". „Без меди и Феб не прорицает". „Ни один человек не бывает во всех отношениях счастлив; но или хорошего рода, да есть ему нечего; или и низкого рода, да возделывает богатое поле". Но ты назовешь ли несчастным того, кто, хотя и беден, однако же добрыми нравами богатее многих? Подлинно несчастен человек, который рассуждает так худо. Поэтому бегай этих правил и тех, которые изрекли их; а равно бегай и всего, что найдешь подобного в книгах. Но одобряй следующие мудрые изреченья: „Если от худого дела получаешь прибыль, считай это залогом несчастья". „Не во всем ищи выгод". „Не стыди сам себя". „Неправедными мерами добиваться успеха—дело не без страха" „Не говори мне о Плутусе; не уважаю такого бога, которого и самый порочный легко привлекал на свою сторону". „Этот человек беден; но богат добрыми нравами". „Для меня лучше мудрец—нищий, нежели Мидас—порочный". По моему мнению, Феогнид говорит совершенный вздор, а когда стремнины и пропасти предпочитает скудной жизни, и предписывает Кирну худые правила о приобретения имущества. Как и ты, Омир, столько приписываешь непостоянной вещи, что в одном месте своих стпхотворений говоришь: „добродетель идет следом за богатством?" Разве скажешь: я не то выразил, что думаю сам, но сказал сие в насмешку имеющим такую жалкую мысль. Ибо в этом Одиссее, который, претерпев многочисленный бедствия, спасся из моря, нагим скитальцем предстал царице, и словом своим внушил к себе уважение дев, самым Феакиянам показался достойным вниманьи, в этом, говорю, Одиссее не видим ли явной похвалы добродетели? Хвалю и фригийскую баснь; как она прекрасна! Мидасу, который просил, чтобы все у него было полно золотом, Бог в наказание за неумеренность, дает исполнение желаемого. Но золота есть нельзя; и для кого стало все золотом, тот умер с голода. Но что мне до чужих басней и нравоучений? Посмотри теперь и на мои законы. От первого блага веду я свой род. От него произошел, и к нему окрыляю жизнь, стараясь разрешиться от уз. А так называемое у дольних людей благородство, которое ведет начало от тела и тления, от блистательных и давно сгнивших мертвецов, ничем не благороднее текучей грязи. И отечество телесное не свободно; оно обременено податьми, беспорядочно пересечено морскими заливами, окружено лесами, непрестанно меняет жалких своих обитателей, попеременно бывает и матерью и гробом своих порождений, сокрушает тех, которые раздирали его недра,—какое наказанье, подлинно наказанье за вкушение и обольщение прародителя! Но в том отечестве, которого, вместо земного, ищут себе мудрые, на которое взирая, и здесь уже не вдаемся, подобно былинке, носимой по водам,—в этом отечестве обширны пределы, величественны обители; оно составляет вечное достояние своих обитателей, оно матерь живых, оно свободно от трудов,—это лик немолчно песнославящих великого Христа, торжество первородных написанных на Небесах и в вечных книгах. Превозношу также и славу, отложенную мне в горних, сии праведные весы, это нелживейшее благо! А здешняя слава—ветер, ничтожная милость ничтожных. Если она и справедлива, то ничего не прибавляет. А если не истинна, обращается даже во вред; ибо то самое, что стал я видимым, многое отняло у того, чем я сам в сербе. А богатство здешнее скоротечно и упоительно; оно слепо, переходит от одного к другому, многих надмевает, и напрасно старается черпать счастье,— это то же, что—надмение чрева в водяной болезни; оно другим сообщает болезнетворный яд. Но у меня есть богатство, которое неистощимо и постоянно, твердо и неколебимо, выше всех утрат; и это богатство—ничем не обладать кроме Бога и горнего. Никто не приобретет и не приобретал еще доселе всего, хотя бы и желал; но можно все вдруг презреть и таким образом стать выше всего. Пусть иные строят полки вооруженных, и больше терпят, нежели причиняют, зол, то низлагая других, то оплакивая неизвестность решительных минут, то сражаясь без потерь и успеха, то кровью покупая какое-нибудь бремя богатства или могущество самовластья; пусть иные несчастные искатели прибытка измеряют недра земли и неукротимого моря, пусть иные за малые дары намеренно извращают суд и дают обоюдные законы! А я обменил все на единого Христа, и бедный крест несу богато, отринув, что служит добычею моли и зависит от игры счастья. Хотя первым законом Христовым для человека было первоначальное наслажденье; однако же Эдем, и рай, цветущий древами, и источник разделенный на четыре начала—не золото, не илектр, не серебро, не приятность доброцветных и прозрачных камней, какие дает земля преклонившимся долу; напротив того Эдем одними плодами питал обильно того, кто был делателем Бога и божественного наслаждения. И здесь положен был предел удовольствию, приведенному в меру. Закон удалял от древа познания противоположностей, и не соблюденный лишил меня всего, предал бедствиям матери моей земли. Одно же из сих бедствий—иметь у себя более необходимого, не знать никакой меры в приобретении, врачевством от худого избирая худшее, и разгорячая себя питьем, тем больше чувствовать жажды. А от сего, смотри, какая бывает несообразность! Всегда считаем себя бедными, стараясь приобрести, чего еще не достает у нас; а в приобретенном не можем найти для себя утешенья, потому что сердце мучится о том, чего нет. Посему первый закон—жить умеренно; но есть и второй. Авраама патриарха, боговидца, великого мужа, домостроитель высочайших таинств, отвлекши от дома, от рода, от отечества, легко перевел в землю чуждую странником, пресельником, бездомным, скитающимся;—его влекла вера в исполнение больших надежд. А Иаков, когда идет в Месопотамию, просит себе, как говорит Писание, только хлеба и покрова (Быт. 28, 20); (….) в последствии возвращается с многочисленными стадами, приобретя их в справедливую награду за труды. К сказанному мною хорошо будет присовокупить и сие. Моисей, который наедине беседовал с Богом внутрь облака, приял на скрижалях двоякий закон, и по оному правил великим народом, при разделе данной уже Богом земли, иным коленам отмерил тот или другой участок в земле еще чуждой, одним только сынам Левии не уделил жребия; потому что их наследием был сам державный Бог (Числ.18, 20). А Ионадав, который умел, точно умел любомудрствовать, хотя нищета и не считалась еще тогда в числе чудес, преподавая однажды детям урок нестяжательности и высокой жизни, произнес следующее слово, приличное самому доброму отцу: „Оставляю вам, дети, самое великое наследие, какого не давал еще детям ни один отец, даже и самый богатый. Убегайте всякого наследия, ведите свободную жизнь, не связывая себя никакими узами, живите в кущах, то есть в подвижных домах. Пусть иной рассекает недра земли, а иной, кого веселит вино, насаждает виноград; но вы не пейте вина, храните воздержную жизнь. Такую ведя жизнь, будете жить безопасно" (Иер. 35, 6. 7). Таков был Ионадав! где же дадим место Ильи, которого великий Кармил питал чрез вранов и из потока в земле жаждущей? Он был нищ и последний из нищих, но пред царями останавливает дожди и глубины потоков, низводит с неба огнь на врагов и на жертвы, капли скудной пищи обращает для вдовиц в неиссякаемый поток, будучи скуден, богато питает питающих, воскрешает мертвецов в награду за гостеприимный кров, и вземлется на небо на огненной колеснице. А Елисеево наследие—Ильина благодать и с высоты ниспадшая милоть! И освященный до чревоношения—какое чудо! Без сомненья, знаешь великого Самуила. Его матерняя молитва привела к Богу, и (если не слишком смело будет сказать о нем так) он обладать уже Богом, будучи посвящен Ему с младенчества. Кто между ветхим и новым Божьим заветом, как между тенью и действительным телом, составлял среду, замыкая собою один и отверзая вход другому? Кто сей великий светильник, предтекший горнему Свету? Кто первый между рожденными, чему свидетель—Бог? Кто жиль в пустыне, имел необычайную пищу, и одежду из верблюжьих волосов подпоясывал кожаным ремнем? Мое слово изобразило Иоанна, который не дозволял иметь у себя и двух рубищ. А что сказал бы иной о Павле, который ремеслом своим доставил себе пропитание, или о Петре, который питался одними лупинами? Что сказать о сих великих Апостолах, которые вовлекли весь мир в Божьи мрежи, чьи руки изливали бедным обильное богатство щедрых даров? А другие Апостолы, когда призваны были Богом к лучшей ловитве, оставили родным своим рыболовные корабли; потому что привлекло их совершеннейшее учение Христа, Который есть высочайший ум и первое естество ума, но обнищал до грубости плоти, и поставляя нищих провозвестниками слова, единую веру дал в спутники не имеющим у себя ни одежды, ни меди, ни сумы, ни обуви, но во всем нуждающимся, поверяя им тайну целой новой вселенной, не дозволил иметь даже жезла в руках, чтобы вера составляла могущество слова. Но выслушай важнейшее. Юноше, который желал знать, как можно достигнуть совершенства, Христос поставляет верх совершенства, не в ином чем, но в том, чтобы расточить все бедным, всегда нести на раменах велики крест, и умерши для дольнего, за Христом следовать тому, кто хочет вознестись с Богом. Так Своим пришествием усовершает Христос и мытарей, которые охотно приносят все в дар Богу; в чем да убедит тебя Закхей, который, худо обогатившись, чрез милосердие к бедным и обиженным от него обогащается нищетою, и очищается от скверны. Довольно сего об имуществах. А примеров воздержанья немного у древних мудрецов и еллинских и варварских; ибо и у варваров добродетель была в уважении. Какие же примеры есть у них, и в каком числе, нужно ли о сем писать, когда это всем открыто и известно? Выслушай следующие места из мудрой трагедии. „Учись держать чрево в крепкой узде; оно одно не воздает благодарности за оказанные ему благодеянья". „В пресыщении Киприда; а в голодных ее нет". „Одебелевшее чрево не родит тонкой мысли". „Наполни мешок твой сотами, или ячменной мукой; ничем не будет это разниться во внутренностях чрева". „Что за приятность черпать дырявою бочкой"? „Ненасытное чрево открыло пути для кораблей; оно научило людей с неистовством вооружаться друг против друга". А о том, что все дорогие снеди у сластолюбцев тонут, как в бездне, и делаются уже не снедями, но чем-то приготовленным в самом негодном помойном соседе, справедливо говорит в одном месте превосходный Керкид, который, сам питаясь солью, с презреньем смотрит на кончину роскошных и на горечь самой роскоши. Кто же не похвалит сказавшего сластолюбивому юноше: „перестань налагать на себя новые цепи, и не раздражай хищного зверя"? Каков и этот обычай почтенных Стоиков, как бы к кому-то постороннему, обращаться к своему телу с такими речами: „Чем я тебе должен, жалкий мешок? Дать ли тубе есть? много с тебя, если дам и хлеба в скудость. Дать ли пить?—дадим тебе воды и уксусу. Но ты не этого у меня просишь, а сладких и сытных снедей, дорогих напитков из кристальных сосудов? Со всей охотой дадим тебе, но только удавку". И это не лучше ли известной у древних изнеженности Сарданапала, Нинова сына, который, обилуя богатством и расстроив себя сластолюбием, для продолжительности наслажденья желал себе горла длиннее журавлиного?